---

Эмиграция как выбор: три судьбы

(по мате­ри­алам одного архива[1]).

В 1918 году Алек­сандр Семе­нович Ященко, тогда орди­нарный профессор Перм­ского универ­си­тета, специ­а­лист по между­на­род­ному праву и торговым дого­ворам, прибыл в Берлин в составе совет­ской деле­гации как эксперт. В архиве Ященко хранятся удосто­ве­рения универ­си­тета и Народ­ного Комис­са­риата по просве­щению, Отд. Высш. Учебн. Зав., выданные весной 1918, речь в них идёт о коман­ди­ровке «за границу для научных занятий на летнее вака­ци­онное время 1918 года и на учебный 1918-1919»[2]. Однако ни в 1919, ни позднее коман­ди­ровка «закрыта» не была.

Во всту­пи­тельной статье к книге «Русский Берлин» сооб­ща­ется, что Ященко остался за границей по собствен­ному выбору. Отка­зался вернуться – стал, по словам М.В. Вишняка, одним из первых невоз­вра­щенцев[3].

В самом ли деле именно так все и было, и если так, то каким было решение – трудным, лёгким? Было оно выно­шено в долгих разду­мьях или роди­лось сразу и никогда не пере­смат­ри­ва­лось? Неко­торые архивные доку­менты если не оспа­ри­вают заяв­ление Вишняка, то говорят о серьёзных коле­ба­ниях «невоз­вра­щенца». В 1920 году Ященко, во всяком случае, еще не знал опре­де­ленно, какими будут отно­шения с родиной.

14 и 22 февраля набра­сы­ва­ются вчерне несколько писем, в том числе известным лицам – М.М. Литви­нову (тогда члену коллегии Нарко­мин­дела, совет­скому полпреду в Эстонии), поэтам Г. Чулкову (с которым Ященко был дружен), В.Брюсову. Всем своим адре­сатам Ященко сооб­щает, что соби­ра­ется вернуться. В письмах к офици­альным лицам подчер­ки­вает, что он в Берлине временно, уедет в обозримые сроки – «как только откро­ется граница», «когда снята будет блокада» (Набросок письма «Вени­а­мину и Верочке» 22.11)[4]. Иные письма состав­ляет так, чтобы чита­ющий мог заклю­чить: писавший думал о возвра­щении всегда, и лишь обсто­я­тель­ства поме­шали жела­емое выпол­нить (и продол­жают оста­ваться досадной помехой). В наброске письма к Литви­нову, например: «С тех пор я сижу без дела здесь в Берлине в ожидании времени, когда будет разо­рвано кольцо, которое окру­жило Россию». Форму­ли­ровка такова, как будто об эмиграции Ященко н и к о г д а не помышлял[5].

Трудно сказать, правда ли Ященко с самого начала хотел вернуться – или решение созрело к 1920 г. Во всяком случае, в это время Ященко к нему скло­ня­ется. Слова о возвра­щении пишутся не просто для крас­ного словца и не «впрок» – на случай, если в будущем окажется удобнее жить в России. Неверно было бы думать, что автор писем просто демон­стри­рует офици­альным лицам патри­о­тизм и готов­ность сотруд­ни­чать, чтобы не закры­вать себе дорогу назад. Друзьям он пишет о том же, о чем пред­ста­ви­телям власти.

Он настроен серьезно. Испол­нение наме­рения пред­став­ля­ется реальным и близким. К знакомым Ященко обра­ща­ется с просьбой выяс­нить, в порядке ли его квар­тира (занятая другими людьми). Особенно беспо­коит его библио­тека и пись­менный стол с рабо­тами и пись­мами: владелец настой­чиво просит узнать, сохра­ни­лись ли бумаги, в целости ли они[6].

В письмах 1919-1920 гг. можно найти объяс­нение этой реши­мости возвра­титься домой. Из письма в письмо повто­ря­ется один мотив: вынуж­денное безделье. 

В эти годы Ященко готов заняться любым делом. Даже если оно будет беско­нечно далеко от его специ­аль­ности. В 1919 он сооб­щает одному из друзей, что нашел занятие по орга­ни­зации торговли между Россией и Фран­цией. Ященко пере­пи­сы­ва­ется с офици­аль­ными учре­жде­ниями, Скур­мунтом (главой торго­вого дома, пере­брав­шимся из России во Францию) – узнает, какие товары нужны, какие разре­шены к ввозу-вывозу, каковы цены и условия оплаты. Пере­писка профес­сора права (!) запол­ня­ется обсуж­де­нием экспорта какао в зернах и прован­ского масла, дешевых тканей, каучука и нафта­лина; импорта элек­тро­ап­па­ра­туры и фарма­цев­ти­че­ских продуктов… Письма 1920 г. обрас­тают дета­лями: сорта’, размер пошлины, пути пере­возки, объем партий и сроки, проценты комиссии… В 1920 г. состав­ля­ются обра­щения к Пред­ста­ви­телю Россий­ской Совет­ской Феде­ра­тивной Респуб­лики В. Коппу и к наркому просве­щения А.В.Луначарскому: созрела новая идея, Ященко берется отпе­ча­тать в немецких типо­гра­фиях учеб­ники для Р.С.Ф.Р. С лета 1921 сотруд­ни­чает в амери­кан­ском ХСМЛ: руко­водит Русскими курсами заоч­ного препо­да­вания при берлин­ском отде­лении. Между делом высту­пает в пери­о­дике… Но все это, конечно, временные занятия.

Пожалуй, в русском интел­ли­генте поре­во­лю­ци­онных лет сего­дняш­нему интел­лек­туалу нетрудно узнать себя: застиг­нутый пере­стройкой страны, он откры­вает, что невос­тре­бован; еще пыта­ется зани­маться наукой, но поставлен перед элемен­тарной проблемой выжи­вания, видит, что время нужда­ется в новых героях, берется за любую работу (откуда только силы и прак­ти­че­ская жилка берутся…), пыта­ется заняться даже торговлей (думая, что особого ума она не требует – разве желание тратить время на полу­чение доходов) – и все это в надежде вернуться к привычном заня­тиям, когда поло­жение немного стабилизируется.

Итак, «Сижу без дела», – доса­дует Ященко в письме к Литви­нову 14.11.1920, «томлюсь вынуж­денным безде­льем», – жалу­ется Л.Б. Красину[7] (с которым знаком постольку, поскольку в 1918 тот тоже был членом совет­ской деле­гации в Берлине). 12.4.1920 К этому времени, видимо, уже стало окон­ча­тельно ясно, что случайные занятия удовле­тво­рить не могут и посто­ян­ными не станут, точка прило­жения сил все же должна соот­вет­ство­вать наклон­но­стям и профессии.

Наверное, это было очень тяжело для специ­а­листа по между­на­род­ному праву: думать о поло­жении России, выстра­и­вать «концепции» её буду­щего, видеть поле для работы – и чувство­вать себя оторванным от дела, свои силы и знания обна­ру­жи­вать никому не нужными.

К тому же, меня­лась эконо­ми­че­ская и поли­ти­че­ская обста­новка, стано­ви­лось другим и отно­шение к совет­ской России. Конча­лась граж­дан­ская война. Рос престиж страны, Европа нужда­лась в ней (так, по крайней мере, ситу­ация виде­лась из Берлина). «Она из Санд­ри­льоны превра­ща­ется сразу в прин­цессу», – писал о новой России Ященко Г.Чулкову.

Выри­со­вы­ва­лась перспек­тива мирного постро­ения нового госу­дар­ства. Ященко, как человек, по натуре настро­енный на, так сказать, жизне­утвер­ждение, пред­по­читал поли­ти­че­ской и военной борьбе – стро­и­тель­ство, пусть даже и с новым режимом во главе. Эта позиция опре­де­ли­лась уже в 1919[8].

Праг­ма­тика, житей­ский расчет, сооб­ра­жения о выгодах в планах Ященко, кажется, отсут­ство­вали. О тяжелом поло­жении в России, о нужде он знает (упоми­нает об этом), но как-то не прини­мает всерьез. Набросок письма к Чулкову: «22/11. Милый Георгий!

Прочитал в газете заметку из «Вечернего_____», и узнал, что ты жив и рабо­таешь в Москве. Ты не можешь себе пред­ста­вить моей радости. Тут в газетах писали такие ужасы о голоде? в Москве и о ценах, что волосы стано­вятся дыбом на голове. Зная твою? бедность, я болею за тебя. Обнимаю тебя нежно и Надю? Гр и Володю./…/ Я живу в Париже с лета 1918 года. Матильда[9] сейчас нахо­дится у родных, я был у нее три месяца. Видел Алексея[10]. Он живет у ? Скир­мунта. Пишет роман «Хождение по мукам», который судя по первой части, обещает быть заме­ча­тельным» и т.д. – мета­фора «волосы стано­вятся дыбом на голове» призвана подчерк­нуть силу сопе­ре­жи­вания, но выра­жения сочув­ствия воспри­ни­ма­ются в ряду обычных конструкций част­ного письма (привет­ствия, повод к напи­санию, новости…) – и это придаёт словам о состра­дании оттенок если не легко­мыслия или беспеч­ности, то недо­ста­точной прочув­ство­ван­ности, недо­пе­ре­жи­тости всерьез. Как видно из письма, не голод кажется главным автору – другое. Доми­ни­рует «теория»: размыш­ления о России, восхи­щение её уникаль­но­стью (которая видится в том, что Россия одна во всем мире движима идеаль­ными моти­вами). Именно потому в Европе посте­пенно скла­ды­ва­ется пред­став­ление о светлых перспек­тивах русской жизни. «Новая Россия должна быть лучше, куль­турнее, просве­щеннее старой. Старая была слишком развра­щена, ленива, апатична и трус­лива. «Но в испы­та­ниях ? родной веры окрепла Русь Так тяжкий млат, будто стекло, куёт булат». /… /Из пере­жи­того Россия выходит не посрам­ленной, а возве­ли­ченной и ? просвет­лённой. Среди алчного мира Россия одна пред­став­ляла идеальную идею. Влияние этой идеи за границей необы­чайно. Может быть, более даже чем у Вас дома».

Идеи о России и ее будущей роли в мире (несколько идеа­ли­зи­ро­ванные) были настолько личностно важными, что стали темой Ященко-ученого, разви­ва­лись в его книгах этого времени «Парла­мен­та­ризм и сове­тизм» и «Восточная феде­рация» (как явствует из писем, эти книги Ященко плани­ровал напе­ча­тать в России и на основе их читать универ­си­тет­ские курсы). В одной, как сооб­щает Ященко, он давал «критику парла­мен­тар­щины» и искал выход в «сове­тизме» – «что нового может внести совет­ская идея в поли­ти­че­ское стро­и­тель­ство и каким образом, с точки зрения госу­дар­ствен­ного права, может быть она осуществ­лена в жизни». В другой писал о «новом поли­ти­че­ском мире, обра­зо­вав­шемся на Востоке Европы и том, какие причины, поли­ти­че­ские или эконо­ми­че­ские, должны привести к созданию Восточной Феде­рации»[11].

Что ж, теории (мета­фо­ри­че­ский хлеб интел­ли­гента) нередко опре­де­ляют жизненные пово­роты и очень часто помо­гают важнейшим «судь­бо­носным» решениям…

Не все, однако, могут жить «при идее», от неё и для нее. На это не способен человек иного типа – земной, жадный к жизни, ищущий встреч с ней; и выбор места прожи­вания у него неимо­верно затрудняется.

* * *

Соколов-Микитов выехал за границу в 1920 году; в 1922 – вернулся. В архиве хранятся два любо­пытных письма его к Ященко, от 17/4 января 1925 г. и 17 января 1926 г.

Первое – напи­сано в уверенном тоне. Автор доволен выбором, сделанным в 1922, гордится жизнью, какую ведет, даже хваста­ется ею: «рядом с волчьим городом, – я открыл такой: с улицами, с площад­ками для игры молодых, – у костра, под сало, которое так вкусно шипит над огнём; – кстати: нынче летом я пробовал один на неделю уходить в лес и целую неделю не видеть ни единого чело­века – это стоит всех Гарольдов и всех Кемпинских!)».

На Западе Соколов-Микитов личность свою ощущал неосу­ществ­лённой – в России смог удовле­тво­рить потреб­ность в жизни созер­ца­тельно-охот­ничье-бродя­жьей. Поэзия описаний такого образа суще­ство­вания в посла­ниях Соко­лова-Мики­това звучит убеди­тельно – и это, пожалуй, дока­зы­вает, что пишущий искренен, он и в самом деле нашел то, что его душе было необходимо.

Собственно, выбирая жизнь в России, Соколов-Микитов на деле отка­зы­вался от город­ской жизни – в пользу природной: «Я третий год берложу в Кочанах почти безвы­ездно: оброс кудлом, сплю чутко, как дрозд на суку, и за полсотни шагов слышу, когда пробежит в траве мышь. Почти все это лето (когда пришло законное для охоты время) – я пробродил с ружьём по лесам, спал во мху, рядом с волчи­ными вывод­ками, жарил на костре дичь и пил само­гонку, пахнущую горелым хвостом болот­ного черта (это совсем не похоже на [от руки]Luna Park и на Gаrold)»[12].

В Германии он чувствовал себя маленькой шесте­ренкой огром­ного меха­низма, обре­чённым вечно «крутиться», принимая не им заве­денные правила суще­ство­вания; жизнь в центре циви­ли­зации опла­чи­ва­лась утратой само­ува­жения. Россий­ская глушь осво­бо­дила от непо­мерной платы за «преиму­ще­ства» циви­ли­зации: «…не свищу в кулак, не халтурю, не пресмы­каюсь, никого не бью по мордасам и меня не бьют, – а все это по нынешним временам ух какая редкость!..»[13] Любо­пытно: природа и город­ской мир в пред­став­лении Соко­лова-Мики­това как бы поме­ня­лись местами. Именно в обще­стве уподоб­ля­ешься «дарви­нов­скому» живот­ному: «пресмы­ка­ешься» либо силой зани­маешь место под солнцем, сносишь толчки и выпады себе подобных, всегда готов к ним. (Если решил жить среди людей, должен принять борьбу за кусок как данность, как должное, как закон.) Природа же, как ее видит автор письма, более распо­ла­гает к чело­веч­ности. Можно и так сказать: циви­ли­зация плебейски устроена – природа требует аристо­кра­тизма. Тут даже не просто неза­висим ни от кого – чувствуешь себя прави­телем, мудрым, спра­вед­ливым, коро­левски-вели­ко­душным: «И кто я был в Берлине? А теперь я знаю, как поет каждая птичка, знаю всю соль охоты: умею щадить дичь, никогда не убиваю, когда мне не нужно – и как приятно отпу­стить жить какого-нибудь бело­пор­точ­ного зайчишку! – и сколько-сколько раз бывало: то заяц прибежит мне прямо в колени, то рябец подойдет так близко, что его можно взять рукою…»

Итак, собственно, не в родине или чужбине было дело – взве­ши­ва­лись природа и циви­ли­зация, воля и зави­си­мость от других, ощущение себя хозя­ином в своем мире – и презренная, унизи­тельная необ­хо­ди­мость посту­паться собой, подла­жи­ваться под чей-то (недо­стойный) образ жизни…

Каза­лось, откры­ва­лась возмож­ность опре­де­лить линию своей жизни так, чтобы никогда потом не раска­яться. Если бы только мы после­до­ва­тельно держа­лись собственных уста­новок, если бы само­чув­ствие наше было в ладу с раци­о­нально выра­бо­танной «программой» жизни, если бы наши собственные потреб­ности и желания были абсо­лютно прозрачны для нас…

Пожалуй, неуди­ви­тельна неожи­данная, на первый взгляд, смена настро­ений во втором письме: неудо­вле­тво­рен­ность, внут­ренний надрыв, тоска. Мечта о далеких загра­ничных простран­ствах (теперь именно они видятся вопло­ще­нием свободы) и отвра­щение к своему, родному. «На третий год все это мне отча­янно отош­нело (все, кроме охоты): на мужиков, т.е. на Россию – я нагля­делся всытость, глядеть больше не на что и я м у ч и т е л ь н о, из всех сил хочу хлеб­нуть моря и света».

Образ жизни не изме­нился; что же произошло?

Соблаз­ни­тельно, но неверно было бы вычи­тать из письма разо­ча­ро­вание в россий­ской жизни и оправ­дание эмиграции. Второе письмо, конечно, ни в коем случае не запоз­далое сожа­ление о выборе. И не возвра­щение блуд­ного сына в циви­ли­зо­ванный мир. Скорее уж, очередная попытка убежать от этого мира: ведь россий­ская глушь тоже ему принад­лежит, при всей прими­тив­ности жизни ее обита­телей; человек, обре­ме­ненный семей­ством и домом, уже скован зави­си­мо­стью от «обще­ства», заключён в оковы «циви­ли­зации» («теперь я связан, как овца на возу»)… Прежде автор писем рвался на родину, теперь – за границу, но если всмот­реться, мотивы – все те же: желание избе­жать необ­хо­ди­мости приспо­саб­ли­ваться, устра­и­вать дела, ломая гордость, сопри­ка­саться с бюро­кра­ти­че­ской рутиной. (Не потому ли оказа­лось проще просить «д а л ь н е г о» помочь с визой, вместо того, чтобы самому заняться ею – в Москве: «…нравы москов­ские таковы: чего зубом не ухва­тишь, того и не возь­мешь /…/ и не люблю я Москву всею душою моею и всем помыслом моим»)…

Пожалуй, есть нечто траги­ко­мичное в этих абсо­лютных пере­оценках родины-чужбины, в той легкости, с какой меня­ются местами пункты отправ­ления-назна­чения (вместо «из города – к природе, на волю» – «из тесного мирка – в большой мир, к свету, свободе»). В этом … неумении? отдать себе отчет в своих побуж­де­ниях, в собственной природе, опре­де­литься в коренных ценно­стях. Беда чело­века «слишком земного» в том, что он, не умея найти себя, и в жизни не находит себе места – буквально: «геогра­фи­че­ская» проблема стано­вится для него болезненной.

Кажется, иначе у тех, кто однажды как бы вторично родился во вневре­менном и внепро­стран­ственном мире идей. Таким людям должно быть легче решиться жить вдали от родины: их насто­ящая «родина» иная, и, собственно, любая среда более или менее пита­тельна для мысли, которая разви­ва­ется, в общем-то, по собственной логике.

* * *

Для Б. Выше­слав­цева эмиграция (он посе­лился в Париже) оказа­лась поддержкой в фило­соф­ских размыш­ле­ниях, подтвер­ждала правиль­ность любимой мысли о преоб­ра­жении Эроса. Об этом прямо гово­рится в письмах к Ященко, дати­ро­ванных 20 декабря 1925 и 18 апреля 1926 года. Темы писем силь­нейшим образом связаны с идеями, вышедшей в 1931 книги Выше­слав­цева «Этика преоб­ра­жён­ного Эроса»; потому необ­хо­димо сказать о ней хотя бы несколько слов.

В книге Выше­славцев утвер­ждает вместо этики старой, норма­тивной и «мора­ли­зи­ру­ющей» (требу­ющей испол­нения долга) – новую, где выбор дикту­ется любовью[14]. Выше­славцев рассмат­ри­вает Эрос как мотив этиче­ского выбора и вообще как силу, явно и скрыто опре­де­ля­ющую пове­дение чело­века. Она, эта сила, должна быть распо­знана и отдана наиболее достойной цели.

Подобные идеи, как известно, разде­ляли многие авторы ХХ века. Психи­че­ская энергия Эроса может и должна быть направ­лена на «твор­че­ство» – в этой мысли Выше­славцев сходится с Н.Бердяевым (его имя названо уже в автор­ском преди­словии к книге). Можно было бы назвать и другие парал­лели. А.Платонов, например, многие годы одержим был мыслью бросить «силу телес» не на «произ­вод­ство потом­ства», но, например, на изоб­ре­тение небы­валой циви­ли­зации, на антро­по­тех­нику – искус­ство строить чело­века[15].

Идея субли­мации эроти­че­ской энергии, конечно, пере­нята у Фрейда. Но во многом Выше­славцев с ним спорит. Саму субли­мацию он пони­мает иначе, чем Фрейд. У Фрейда религия, искус­ство – иллюзия, по сути, это сексу­альное влечение, и только; высшее сводится к низшему, «реду­ци­ру­ется». Поэтому критик Фрейда высту­пает с пара­док­сальным заяв­ле­нием о том, что у Фрейда на самом деле нет субли­мации (её подме­нила «профа­нация»).

У самого Выше­слав­цева субли­мация – возвы­шение, преоб­ра­жение, пресу­ществ­ление эроти­че­ской энергии, она стано­вится aufgehoben (снятой, уничто­женной и одно­вре­менно сохра­ненной, подняв­шейся на высшую, прин­ци­пи­ально иную ступень)[16]. Появ­ля­ется возмож­ность «Эрос» пони­мать расши­ренно. Он у Выше­слав­цева не исчер­пы­ва­ется libido. Он может быть плот­ским жела­нием – и вопло­щаться в поэзии или фило­софии. В этом совре­менный философ следует Платону, у кото­рого Эрос – сила, движущая мирами – многолик, может быть низмен – и высок.

Однако какое отно­шение имеют все эти выкладки к рефлексии Выше­слав­цева-эмигранта? Как повлияла эмиграция на идеи философа?

В письмах Выше­славцев много говорит о Париже. Утвер­ждает, что Париж имеет для него «прови­ден­ци­альное» значение.

Выше­славцев описы­вает (понимая невоз­мож­ность пере­дать ощущения) париж­ский дождь, поэтичные улицы, помо­га­ющие размыш­ле­ниям. Париж – прекрас­нейший город, распо­ла­га­ющий к восхи­щён­ному любо­ванию – и, стало быть, пробуж­да­ющий «эроти­че­скую», твор­че­скую энергию. Это важно: Эрос обес­пе­чи­вает «рождение в красоте»[17], открытое глазу Прекрасное сказы­ва­ется на порождённом…

Но Париж – «самый эроти­че­ский город» ещё и потому, что наглядно пока­зы­вает ступени Эроса и их иерархию. В письмах, адре­со­ванных Ященко, – фило­соф­ские размыш­ления и бытовые, «эпику­рей­ские» описания (обста­новка квар­тиры знако­мого, обеды, «чудное вино», русский ресторан и «хоро­шенькая русская барышня»)[18]. Париж, как никакой другой город, демон­стри­рует «лест­ницу восхо­дящих блаженств», как пишет Выше­славцев. Тем легче выбрать достой­нейший объект желаний: «Дистанция недо­ступ­ности всегда создаёт туман очаро­вания. Здесь этой дистанции нет. Ходи и убеж­дайся: внизу – «то, что чернь назы­вает блажен­ством», выше – то, что нуво­риши назы­вают блажен­ством; а дальше начи­на­ется восхож­дение по мере сил, насколько позволит сердце и дыхание».

В Париже Выше­славцев осознавал себя – место своей фило­соф­ской системы среди других, свои пристра­стия. Он пишет: мудрость стре­мится к евде­монии – «в этом смысле я, пожалуй, «эпику­реец», точнее сторонник эвдай­мо­низма – блажен­ства, как цели фило­софии. Однако «блажен­ство» не состоит для меня, как для Эпикура, в холодной ключевой воде и пшённой каше (довольно её поели в «пайках»)…, не состоит оно для меня и в обеде, вине и «галантных» rendez-vous! Париж лучше всего научает, что блажен­ство не в этом: он пока­зы­вает это в бесчис­ленных экспе­ри­ментах, со всех сторон и во всевоз­можных комби­на­циях. В этом его величие и глубина для иска­теля глубин».

И вот вывод: «Благо­словляй свою судьбу, что не уехал в Россию и еще раз благо­словляй, что прие­дешь в Париж»[19].

Может быть, в таком воспри­ятии «столицы мира» было преуве­ли­чение, привне­сённые «книжные» впечат­ления, само­вну­шение, неко­торый само­обман – эмигрант, который знает, что вернуться невоз­можно, ищет оправ­дания, высшего обос­но­вания своему поло­жению; но…

Париж больше вдох­нов­ляет, более распо­ла­гает к верным ориен­тирам, чем Россия – пусть это иллюзия, но она была настолько сильной, что дала вполне реальный результат.

* * *

Что каса­ется А.С. Ященко, он решение принимал, в конечном счёте, иначе – проще. Не по «теории».

Нашлось дело по душе. С 1921 редак­ти­ровал журнал «Русская книга» (позднее «Новая русская книга»): уникальное библио­гра­фи­че­ское издание и сейчас очень высоко оцени­ва­ется специ­а­ли­стами[20]. В 1924 откры­лось и место по специ­аль­ности. Ященко долгие годы прора­ботал профес­сором юриди­че­ского факуль­тета Каунас­ского университета.

В конце концов, суще­ство­вало и совсем простое, но силь­нейшее обсто­я­тель­ство. В 1924 г. обра­зо­ва­лась семья. Женой Ященко стала немка Алиса Кегель – родив­шаяся с мужем день в день (только на 22 года позже), контор­ская служащая – позднее она стала брать уроки живо­писи и рисунка и делала успехи: обна­ру­жился талант…[21]

Кажется, именно житей­ские обсто­я­тель­ства «укоре­нили» Ященко за границей – сильнее, чем это могли бы сделать любые теории и убеж­дения. Ященко любил жизнь, обна­ружил умение выжи­вать, приспо­саб­ли­ваться к новой среде; был «крепкий жилец», по выра­жению его знако­мого, – каче­ство, которое с разных точек зрения можно воспри­ни­мать с уваже­нием или снис­хо­ди­тельно, как бы то ни было, именно оно помогло ему жить дальше, рабо­тать – и послу­жить, по мере сил, России, ее культуре.

И ещё несколько слов – чтобы избе­жать непо­ни­мания. Двое оста­лись в эмиграции и были удовле­тво­рены жизнью, третий вернулся – и не избежал душев­ного непокоя. Заман­чиво было бы вывести из трех судеб апологию эмиграции. Но было ведь и иначе (у Шмелева и Поплав­ского, Зайцева и Газда­нова…) Так что речь, собственно, о другом. О том, как часто насто­ящие мотивы выбора не ясны самим выби­ра­ющим. И о том, как много зависит от скрытых обсто­я­тельств – от склада харак­тера, целей и занятий… И, наконец, о том, что даже прин­ци­пи­альное и реши­тельное «да» в пользу эмиграции из русской куль­туры не изымает.

---

[1] Nachlaß von Jaљиenko. Staatsbibliothek zu Berlin – Preußischer Kulturbesitz.

[2] Письма цити­ру­ются с сокра­ще­ниями, приня­тыми в подлин­нике; орфо­графия ориги­налов (чаще всего соот­вет­ству­ющая старым правилам) не соблюдается.