Встреча моей семьи с семьями детей Ханны была и радостной, и очень горестной для меня. Горестной прежде всего потому, что отец не дожил до встречи ни с сестрой, ни с племянниками. Он до последнего все ещё на что-то надеялся. Он говорил – надо непременно поехать в Польшу попрощаться. Я собирался отправиться туда с ним, да вот не успел. Только написал по этому поводу нелегко давшееся мне стихотворение. Приведу его здесь полностью.
ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПОЛЬШУ
Там, где я должен был родиться,
Продукция Треблинки, Аушвица –
Зола сожжённого простонародья –
Моей родни, и с пеплом пополам
Добавила хоть сколько плодородья
Нещедрым польским сумрачным полям.
И потому, быть может, колос хлебный
Стал в Польше тяжелей, чем до войны.
Или берёзам стало ближе небо…
Я жизнь почти прожил, я в Польше не был
И что мне до берёз чужой страны.
Отец мне сказал недавно:
Надо поехать в Польшу,
Хоть постоять немного
У самого дорогого…
Действительно, двум старым,
Подводящим итоги мужчинам,
Пусть и по разным причинам,
Но пора возвращаться в Польшу.
Нельзя откладывать больше,
Нельзя попросить другого.
Нам пора возвращаться в Польшу,
В осень сорок второго.
Нам, избежавшим чудом
Планиды нашего рода
И на площади перед печами –
Очереди обречённых,
Судьбу обыгравших покуда
На два бросовых, инфляционных,
Тощих, дешёвых злотых
Девяносто первого года –
Пора возвращаться в Польшу.
Ташкент, 1987
Говорили мы много обо всем, отметили совпадение в профессиях: брат, сестра и все четверо их детей – математики или высококвалифицированные программисты, как и мой сын, да и моя теоретическая физика взаимодействие атомных частиц с веществом, недалеко ушла. Говорили мы, конечно, и о Холокосте, погубившем столько наших родных и разбросавших выживших по разным концам света.
О Холокосте имеется громадная, все возрастающая литература. В одной из таких книг еврейского автора я прочёл осторожное /цитирую по памяти/: «Холокост поставил перед иудейской религией очень трудные вопросы». Как тут не согласиться, хотя автор самих этих вопросов, по понятной причине, не приводит. А я попробую.
Действительно, библейский суровый бог незамедлительно, согласно Танаху, наказывал избранный им народ за прегрешения, более всего – за отказ от веры. В ультрарелигиозных кругах считается, что причина Холокоста та же. Но скажите, пожалуйста, что это за грехи, чтобы справедливым за них наказанием было уничтожение более половины еврейского народа? Причём, в основном, не светской, воинственно атеистической или безразличной к вере, а искренне и строго верующей его части. Вы понимаете, что если такие страшные грехи были содеяны – то любой, самого звериного образа антисемитизм был бы прав. А если никаких таких ужасных грехов не было /а я так и думаю – не было/, то что это тогда за бог? Вот они, эти очень трудные вопросы.
Своё внимание этой теме отдал и А. И. Солженицын – герой антикоммунистической борьбы и Нобелевский лауреат в книге «Двести лет вместе»[5]. Солженицын утверждает /не жёстко, а только в виде весьма вероятной возможности, так как точное проникновение в божий промысел – великий грех, смотри, например: Торнтон Уайльдер «Мост короля Людовика Святого»/, что Холокост мог быть божьей карой всему еврейскому народу за преступление той его немалой части, которая шла в революции 1917-го года за большевиками и оказалась затем в органах ЧК и НКВД, многие и на руководящих постах, участвуя в расстрелах военнопленных, дезертиров и заложников, в продразвёрстках и разрушении церквей, в раскулачивании, голодоморе, организации ГУЛАГа и даже в варварском расстреле царской семьи. В таком подходе фашисты – бич божий. Ну, что ж, теория и теория, бывают и хуже. Но давайте попробуем проверить её общность, применив эту теорию и к другим народам и событиям.
В революции 1917 года погибло огромное количество русских людей. Не половина населения, конечно, но Холокост – не Холокост, а тоже не разговение на Рождество. В рамках рассматриваемой теории приходится предположить, что и в этом случае бог, а он, как известно, один на всех, за что-то наказал и русских. В таком подходе революционные каратели – евреи «с портфель и с наган» – бич божий.
Но русских-то за что? Русские-то в чём провинились? Не молились? – Нет, молились, да, бывало, так истово, что лбы разбивали. Церкви божьи разрушали? Если начальство в кожаном прикиде не подначивало разрушать, так и не разрушали. Грешили? Само-собой, грешили. Как без этого… Грешили, но потом-то и каялись! Ах, как искренне, как просветлённо – со всей широтой душевной каялись. Любо-дорого было лицезреть и в великих романах, достоевских читателя до самого нутра, читать о том и перечитывать. Кто бы чего поносного ни говорил, а русский человек – божий человек, не то что подлый полячишка какой.
Ответ можно найти, вспомнив, откуда вообще взялись эти евреи в России. Ведь при помазаннике божьем – грозном царе Иване Васильевиче, да и далее, вплоть до счастливого правления Имератрикс Елисавет Петровны включительно, никаких евреев и на дух не было. А появились они после раздела Польши на три части. И именно русские в своей части гнобили свободолюбивых, но, к сожалению, несколько иной разновидности христианской веры поляков, особенно жестоко: стреляли, жгли и ссылали в Сибирь /смотри, например, у Льва Толстого рассказ «За что?»/. Даже и непобедимый лёгонький генералиссимус Суворов руку к сей расправе приложил, да и жирный бегемот Муравьев /не из тех Муравьевых-Апостолов и прочих Муравьевых, которых вешают, а из качественно других, правильных, которые вешают/ вовсю там расстарался и давление поляков на почву вверенного ему Виленского генерал-губернаторства зримо приуменьшил. Получается, что бог, допустив Октябрьскую революцию, отомстил русским за поляков. Но и поляки, в свою очередь, в чём-то, видать, провинились, и страну свою, не в меру демократическую, потеряли, и вряд ли за то, что, когда их по левой щеке лупили, они правую для продления сей мало приятной процедуры подставляли. Вот бог их за это… и тогда русские – бич божий…
Но, пожалуй, и хватит кощунствовать. Не скрою, и у меня есть своя точка зрения на Холокост. Я предполагаю, что Холокост был жертвой, принесённой еврейским народом во имя спасения большей части человечества. По этому поводу можно рассуждать много и долго. Заострю внимание только на одном, но очень важном моменте.
Германский фашизм мог бы и не практиковать того зоологического антисемитизма, который определялся личной манией Гитлера и привёл к Холокосту. Обошёлся же без этого фашизм итальянский, пока правил Италией самостоятельно. И даже логичнее было бы Гитлеру, подобно правящим Польшей в 30-х годах классическим антисемитам, поддержать словом, деньгами и оружием сионистское движение в Палестине, убивая, таким образом, сразу двух зайцев: очищая Европу от евреев без хлопотных и скандальных концлагерей, и создавая серьёзную проблему смертельному врагу Черчиллю вблизи стратегически очень важного Суэцкого канала.
Вот в этом ужасном случае атомное оружие могло оказаться не в руках Америки, а у Гитлера /вспомним, какие и откуда эмигрировавшие учёные настояли на необходимости его создания и внесли основной вклад/. И не сомневайтесь в возможности: заболтать, уговорить учёных – узких специалистов в своей области, даже легче, чем простых обывателей. Учёные, в большинстве своём люди хорошие, честные, очень доверчивые и предпочитающие всем обывательским соблазнам хорошую физику, химию или математику.
Да и что там говорить, академик Сахаров, Сахаров! – в годы расцвета своего таланта предложивший взорвать разработанную им мощнейшую водородную бомбу, известную в истории вооружений как хрущёвская «кузькина мать», под водой у атлантического побережья США. Он рассчитал, что от такого взрыва поднимется волна цунами высотой в пятьсот метров, пройдёт до тихоокеанского побережья и смоет всю империю зла США раз и навсегда. Даже его не сентиментальные заказчики ужаснулись. Он и тогда не был, разумеется, людоедом. Он всего лишь придумал и применил хорошую физику для изящного решения сложной технической задачи и, между делом, не вникая в подробности, поверил, что помогает спасти родину и сохранить мир.
Только уже в достаточно зрелом возрасте он понял суть произошедшего с ним и с его могучим талантом, мучительно страдал, мужественно боролся против ядерного оружия, против дряхлого диктаторского режима, за человеческие права и свободы. Он ушёл из жизни не трижды героическим наглухо засекреченным бомбоделом, а великим русским просветителем и гуманистом. Такие вот дела, как сажа бела… А Гитлер обладал даром вдохновенно говорить и уговаривать кого хотел – ну никак не меньшим хрущёвского. И Гитлер, уж точно, не ограничился бы только парой японских городов.
На этом у меня все. А теперь желающие могут вешать на меня столько собак, сколько соберут в доступных им собачьих приютах. Если же кто скажет мне, что это совсем не еврейское дело – жертвовать собой во имя спасения других народов, за нас ведь никто никогда ничем не жертвовал, то мы окончательно рассоримся.
Вот аж куда занесло меня из детства, от письма из Красного Креста. Но пора и возвращаться.
Меня, как и других учеников, учителя называли по фамилии, вот что не забылось.
Нина Васильевна, первый класс, школа номер 108, через два месяца после смерти Сталина:
– Ферлегер, ты неправильно запомнил стихотворение. Ты говоришь: «Товарищ Сталин был бы рад победам пятилетки и был бы рад, что у ребят отличные отметки», а там, в книжке не «был бы», а «будет», «будет рад». Ты специально переделал? Зачем?
– Ну и неправда, Ферлегер, что товарищ Сталин умер. Он не умер, он вечно живой, и всегда будет с нами. Так ведь, ребята? Я тебе оценку не поставлю пока. И попроси, чтобы мама твоя завтра пришла в школу.
Мать пришла и узнала – я способный, но с серьёзными проблемами. Дома мать сказала мне:
– Перестань умничать, ты всех нас погубишь.
Серафима Самуиловна, третий класс, школа номер 38:
– Ферлегер, объясни нам, как это у тебя получается – самые грязные в классе руки, а тетрадки домашние почти чистые.
Ты в перчатках дома пишешь?
– Нет, это не грязь, это на руках от орехов.
– Перестань врать, орехи рук не пачкают.
– А Вы сами возьмите орех с зелёной корой и попробуйте.
– Не смей мне грубить, я тебе «три» по поведению поставлю. Она терпеть меня не могла, может быть, потому, что прежняя учительница, Нина Васильевна, написала в моей характеристике «сверхотличник». К доске Серафима вызывала меня так:
– Ну иди, сверхотличник, научи нас, как решить эту задачу.
Это была попытка натравить на меня большинство класса. Но успех даже среди второгодников был мизерный.
Евгений Алексеевич, учитель физкультуры и тренер по баскетболу, сам, при не баскетбольном росте всего в 160 см отличный дриблер, снайпер и распасовщик. Тренер был хороший, но на тренировки приходил иногда в лёгком и весёлом подпитии. Вот и на этот раз:
– Ферлегер, сколько раз повторять, когда ведёшь мяч – не смотри на него, хочешь дать пас – смотри на партнёра, хочешь бросать по кольцу – смотри на кольцо, а после игры – не пей пива, будешь писать криво /а я пива никогда и не пил, это так, одна из многочисленных чужих и собственных его, на ходу сочиняемых, присказок/.
Иногда бывал он и в нелёгком подпитии, вплоть до сна в неположенных местах. Тогда мы вели или везли его домой, и сдавали с рук на руки его доброй, могучей жене, бывшей в прошлом мастером спорта по метанию копья. Она на руках и заносила его, маленького и лёгкого, в дом по ступенькам высокого крыльца и просила нас не проговориться о случившемся в школе. Потом она была учителем физкультуры у моего сына и не зло укоряла его: – Вот, твой папа хоть баскетбол любил, а ты ничего не любишь.
Лазарь Григорьевич – математик, прекрасный знаток своего дела, верующий еврей, по договорённости с директором школы никогда не работавший в субботу, и нас, безбожников, не слишком любивший. Он был небольшого роста, коренастый, с лысой круглой головой, лежащей прямо на ключицах, не по-еврейски курносый, очень похожий на знаменитого Мхатовского актёра Грибова. Запомнилось:
– Ферлегер, для чего ты даёшь списать контрольную Кононерову? Ты хочешь, чтобы у вас были одинаковые оценки? Пожалуйста, я тебе это устрою. Только они будут не такие, как у тебя были за прошлую контрольную, а такие, как были у него. Как-то стоял он и долго, внимательно смотрел, как мы, мальчишки-девятиклассники, на баскетбольной площадке не слишком умело играли в футбол, гоняя мяч ногами и изредка пытаясь ударить его головой. Постояв, понаблюдав, он позвал меня: – Ферлегер, оставь на минуту это в высшей мере полезное занятие и подойди сюда. Я подошёл. Он осмотрел меня красного, потного, не слишком чистого и сказал, медленно и раздельно произнося слова, с полным пониманием их высокой ценности:
– Я тебе сейчас скажу такое, чего тебе, может быть, никогда и не скажет никто. Бог дал человеку голову не для того, чтобы он ей играл в мяч. А для чего бог дал голову тебе – ты хорошенько подумай.
И ушёл, оставив меня наедине с этой многозначной мудростью, с вопросом, который я не решил до сих пор.
Но самое замечательное связанное с ним происшествие случилось со мной на школьном выпускном вечере, когда я был учеником того же девятого класса. В одной из классных комнат мои друзья выпускники-десятиклассники, морщась и кряхтя пили дешёвую тёплую водку. Я случайно зашёл туда и Аваз Музафаров протянул мне налитый до половины гранёный стакан – пей! Это была первая в моей жизни водка, и мне было страшно, но гордость не позволяла отказаться. Я закрыл глаза и залпом выпил. Выпил и ничего ужасного не почувствовал. И, замерев в радостном осознании этого открытия, стоя спиной к двери, не услышал, как она распахнулась, и с пустым стаканом в руке я оказался напротив смотрящего на меня с презрением Лазаря Григорьевича. В его глазах я прочёл очевидное: ничего хорошего, еврейского и даже нееврейского, из меня не получится. Он этого не сказал, он только спросил:
– Вкусно, болван?
После чего повернулся и, хлопнув дверью, вышел, но, то ли из презрительной жалости, то ли из безразличия, то ли просто из отвращения к доносу, никому не донёс, а доучивая меня в десятом классе, об этом моем конфузе не вспоминал.
Василий Ильич – география, астрономия, 75 лет, преподававший ещё в царской гимназии бодрый старик, с седым ёжиком и белой бородкой клинышком, как у отставленного хрущёвского соправителя маршала Булганина. Его называли «шестиглазый» за одновременно носимые при чтении и письме две пары сильных очков.
– Ферлегер, вот ты много читаешь /он позволял мне иногда брать книги из его уникальной домашней библиотеки, содержащей, в основном, редкие дореволюционные издания; запомнилась двухтомная «История Раскола»/, замечал – перед революцией, будто специально кто-то подобрал фамилии тех, кто у власти: Распутин, Трепов, Дурново, Горемыкин, Безобразов, Плеве. Мои гимназисты так и говорили: распутная, дурная, горемычная, растрёпанная, безобразная, заплёванная Россия. Их серьёзные вещи интересовали, не то, что у вас – девицы, выпивка да спорт. Он очень много видел и знал, но мало и опасливо говорил, доживая свой век в одиночестве и брезгливом неприятии окружающей действительности. Говорили, что по образованию он был географ и геолог, учившийся в Петербургском университете на стипендию Великого князя Николая Константиновича Романова – сосланного в Ташкент двоюродного брата Императора Александра III и участвовал в начале века в нескольких организованных и оплаченных Романовым экспедициях на Памир и Тянь-Шань.
предыдущая страница | следующая страница
[5] Думаю, что эта книга не добавила Солженицыну ни литературной, ни проповеднической славы. Взгляды автора по еврейскому вопросу понятны и по его предыдущим произведениям. Они естественны для его мировоззрения православного монархиста и почвенника умеренно-правого толка Ничего одиозного, с чем невозможно было бы спокойно спорить. /Опасность представляют не взгляды такого рода сами по себе, а их непременная трансформация при попадании в квадратные головы./ В данном его произведении собран большой фактологический материал, много разнообразной правды, но больше всего — не всей правды.
