---

ЛАОКООНГРАД,
ИЛИ СТАМБУЛ С НЕВИДИМЫМИ ЗМЕЯМИ
(отрывок)

Кажется, ни один город в истории не был осажден так часто, как «объект всемир­ного желания» Констан­ти­но­поль. Осно­ва­тельно отго­ро­диться от возможных проблем и предаться наукам – таковы были сокро­венные желания Феодосия II (401 – 450), внука Феодосия Вели­кого, послед­него импе­ра­тора единой Римской империи. Он вступил на престол в семь лет и правил почти полвека, сначала вместе со своим отцом Арка­дием, а после его смерти в 408 году – едино­лично. Несмотря на рекордный для той империи срок прав­ления, Феодосий не держал бразды управ­ления госу­дар­ством посто­янно в собственных руках, пере­до­верив ведение дел своим царе­дворцам и родствен­никам, в част­ности, префекту претория Анфемию, который и затеял обне­сение Констан­ти­но­поля новыми мощными стенами. В 438 г. был издан кодекс Феодосия, собравший воедино все импе­ра­тор­ские поста­нов­ления, начиная с 312 г. – тоже свое­об­разные юриди­че­ские стены для империи. 

Утром второго стам­буль­ского дня, выйдя из отеля и окинув взглядом мечеть Лалели, возвы­шав­шуюся напротив подобно изящной, как ферзь, мусуль­манке в офици­ально полу­за­претном для интел­ли­генции хиджабе и с ноут­буком под мышкой, я повернул в проти­во­по­ложную сторону. Всего две оста­новки элек­тричкой вдоль берега Мрамор­ного моря – и станция Йеди­куле, по названию крепости, от которой начи­на­ются искомые стены. Прежде чем углу­биться в простран­ство стен, мы всё же попали на рожде­ствен­ское бого­слу­жение в грече­ской церкви у Студий­ского мона­стыря (V век), где храни­лась голова Иоанна Крестителя.

Крепость Йеди­куле (Семь башен) – это уже турецкое укреп­ление, встро­енное в Феодо­сиевы стены с Золо­тыми воро­тами – «Вратами Царь­града». Счита­лось, что именно через них в город может всту­пить осво­бо­ди­тель Констан­ти­но­поля. По этой причине суеверный Мехмед обошелся с ними не столь почти­тельно, как с Софией – приказал сразу же после взятия города заму­ро­вать. Прямого доступа к ним нет и сейчас. Безуспешно попы­тав­шись обойти крепость слева, вдоль моря, где попал в зону каких-то складов, я отпра­вился к первым из десяти Феодо­си­евых ворот – и наткнулся на живой коммен­тарий к рассуж­де­ниям И. Брод­ского из его «Путе­ше­ствия»: «Суще­ствуют места, где история неиз­бежна, как дорожное проис­ше­ствие, – места, чья география вызы­вает историю к жизни. Таков Стамбул, он же Констан­ти­но­поль, он же Византия. Спятивший светофор, все три цвета кото­рого заго­ра­ются одно­вре­менно. Не красный-жёлтый-зелёный, но белый-жёлтый-корич­невый. Плюс, конечно, синий, ибо это именно вода – Босфор-Мармора-Дарда­неллы, отде­ля­ющие Европу от Азии… Отде­ля­ющие ли? О эти есте­ственные пределы, проливы и уралы! Как мало они значили для армий или культур – для отсут­ствия последней – тем более». Свето­фору дорожное движение помогал регу­ли­ро­вать странный регу­ли­ровщик со свистком. Внима­тельно присмот­рев­шись и сравнив его непре­зен­та­бельный вид с лоском всех трех, кто стоит в Стам­буле при испол­нении, я сделал вывод, что это примерно тот же случай, что показан в фильме Акиро Кура­савы «Доде­скаден (Под стук трам­вайных колес» по роману Сюгоро Ямамото с вполне стам­буль­ским назва­нием «Город без времён года», в центре кото­рого образ безум­ного ваго­но­во­жа­того вооб­ра­жа­е­мого трамвая. Ворота узкие, но протис­нуться между вполне послушным, несмотря на множе­ство заве­рений в обратном, такому регу­ли­ро­ванию транс­портным потоком и сохра­нившим госте­при­имную привет­ли­вость, несмотря на погло­щён­ность своим заня­тием, регу­ли­ров­щиком удаётся.

Сразу же за воро­тами – пустырь с само­де­я­тельным мужским туалетом у невы­сокой стены позд­нейших времен. Быстро разо­ча­ро­вавший путе­во­ди­тель «Афиши» реко­мен­дует проби­раться к Золотым Воротам через этот пустырь, но впереди несколько осно­ва­тельных оград, и начав­шийся дождь делает их почти непри­ступ­ными. Далее, вдоль крепостных стен – мусуль­ман­ское клад­бище. Идём вдоль него, входим в ворота. Из сторожки навстречу выходит сторож…

И здесь опять нужно сделать отступ­ление, вспомнив отме­ченный Петром Вайлем («Гений места») «пара­докс Байрона», влюб­лён­ного в Турцию и Восток, помыш­ляв­шего о пере­ходе в ислам, но умер­шего на войне с любимой Турцией. «Вот слово турка – это надёжное слово, а на греков пола­гаться нельзя… Мне нравятся греки, эти симпа­тичные мошен­ники – со всеми поро­ками турок, но без их отваги». Эта турецкая отвага прояв­ля­лась в моём случае в том, с какой само­от­вер­жен­но­стью обита­тели Стам­була буквально броса­лись на помощь, если я обра­щался к ним с каким-то вопросом или даже просто с вопро­си­тельным взглядом. Выслушав меня, Мустафа, как звали сторожа, размышлял недолго. Пригла­шающе махнув рукой, он повёл меня между могил, а потом – вспрыгнул на могильный барьер, как принявший на себя руко­вод­ство атакой после гибели коман­дира боец на бруствер окопа. Мне ничего не оста­лось делать, как после­до­вать за ним (Мустафа, как позже выяс­ни­лось, не просто клад­би­щен­ский работник из стам­буль­ского вари­анта «Смирен­ного клад­бища», а вполне искус­ствовед, изло­живший потом краткий обзор всех мусуль­ман­ских кладбищ Стам­була и окрест­но­стей). Так, пере­пры­гивая с ограды на ограду, оставляя на них следы клад­би­щен­ской грязи, которые должен был смыть дождь, мы прибли­зи­лись к Золотым воротам, на фоне которых и сфото­гра­фи­ро­ва­лись, как два достигших общей цели бойца. Конечно, это очень проме­жу­точная цель. Подойти к Золотым воротам вплотную, похло­пать ладонью по стене, к которой, князь Олег прибивал свой щит, всё же невозможно. 
Как там, в «Олеговом щите» Пушкина, по случаю Андри­а­но­поль­ского мира:

Когда ко граду Константина
С тобой, воин­ственный варяг,
Пришла славян­ская дружина
И развила победы стяг,
Тогда во славу Руси ратной,
Строп­тиву греку в стыд и страх,
Ты пригвоздил свой щит булатный
На царе­град­ских воротах.

Настали дни вражды кровавой;
Твой путь мы снова обрели,
Но днесь, когда мы вновь со славой
К Стам­булу грозно притекли,
Твой холм потрясся с бранным гулом,
Твой стон ревнивый нас смутил,
И нашу рать перед Стамбулом
Твой старый щит остановил.

Олег не увидел Софии, но все же был, по преданию, укушен отече­ственной гадюкой по возвра­щению. Наша же «дружина», потоп­тав­шись, у дышащих ревно­стью Олега проме­жу­точных заросших стен, без малей­шего «бран­ного гула» начи­нает обратный путь. Мустафа пока­зы­вает напо­следок изоб­ра­жения нынешней, непре­зен­та­бельной, как давешний регу­ли­ровщик, этой типичной римской триум­фальной арки и её эффектно реста­ври­ро­ван­ного, приукра­шен­ного вида. Обычно так бойцы после боя хваста­ются перед одно­пол­ча­нами фото­гра­фиями любимых (сам не воевал, сужу по фильмам). Уровень владения англий­ским собе­сед­ников не дал возмож­ности понять вполне, попытка ли это худо­же­ственно-исто­ри­чески воссо­здать прежний вид, или проект буду­щего реаль­ного восста­нов­ления. От какой-либо платы за неожи­данную штурм-экскурсию Мустафа кате­го­ри­чески отказывается.

Элеги­че­ские Насилия

Начина­ется путь вдоль самих стен Феодосия и рва перед ними. В визан­тий­ские времена в глубоком рву обитали допол­ни­тельные защит­ники – львы. Теперь осевший ров больше напо­ми­нает природную балку, в которой раски­ну­лись огороды местных жителей с простень­кими сараями и наве­сами. Иногда эти навесы пристроены непо­сред­ственно к стенам. По мере удаления от Мрамор­ного моря огороды сменя­ются пусты­рями и свал­ками с мешками мусора, содер­жимое которых не всегда поме­ща­ется внутри. Один мешок выгля­ды­вает из визан­тий­ской арки, как новый варвар, или объект новой эсте­тики, совме­ща­ющий дале­ко­ватые идеи. 

Разва­лины стен приоб­ре­тают всё более причуд­ливый вид, порой пред­стают как заросшие мхами и травой природные объекты, например, скалы Кара­дага («Как взорванный готи­че­ский собор»). Стена в целом стано­вится похожей на огромную змею, то скры­ва­ю­щуюся под землей, то взме­та­ющую вверх свои извивы. «…А завтра кованной пятой, // Как змия спящего раздавят, // И прочь пойдут – и так оставят…». Помимо Пушкина приходит на ум Лаокоон, но не скульп­турный работы Агесандра, Поли­дора и Афино­дора, а живо­писный, кисти Эль-Греко. 

На картине Эль-Греко «Лаокоон» (1610-1614) доми­ни­рует не верти­кальная, как на скульп­туре, а гори­зон­тальная, в изгибах и отра­же­ниях, простран­ственная ось. То есть, это именно гори­зон­тальный, раски­нув­шийся вдаль Лаокоон. Змеи тут вписаны в пейзаж Толедо с нависшим над городом грозовым небом, что придает картине героико-траги­че­ский характер. Христи­ан­ская интер­пре­тация привносит мисти­че­ский смысл духов­ного возрож­дения. Мужское начало подчерк­нуто заменой воды скалами и в небольшой фигурке бегу­щего коня, изоб­ра­жен­ного в самом центре полотна – символ животной жизненной силы, скорости и красоты. Эль Греко откро­венно любу­ется обна­жён­ными мужскими телами, и неко­торым сцена пред­став­ля­ется барочной интер­пре­та­цией гомо­сек­су­альной оргии. Безжиз­ненный «мраморный» цвет фигур на картине Эль Греко подчёр­ки­вает мотив смерти как мета­мор­фозы куль­туры, мифо­ло­ги­че­ской смерти как залога бессмертия в искус­стве. Инте­ресно, водятся ли тут, в сезон, насто­ящие змеи?

Вели­чайший из прямых, как змеиный бросок через столетия, после­до­ва­телей Эль-Греко Саль­вадор Дали создал своего Лаокоона – «Лаокоона, терза­е­мого мухами». Лаокоон напо­ми­нает гони­мого мухами-эриниями Ореста в истол­ко­вании Сартра (в пьесе «Мухи»). Полу­ча­ется, косвенное Пред­чув­ствие – но не граж­дан­ской войны, а совре­мен­ного состо­яния стен Феодосия в Стам­буле. Летом тут путника если не змеи, то мухи, конечно, атако­вали бы, как и, по путе­во­ди­тель­скому преду­пре­ждению, полу­голые подростки напротив цыган­ского квар­тала, един­ствен­ного крими­но­ген­ного участка Стам­була. На картине Дали зритель как бы подсмат­ри­вает за покрытым непо­нят­ными укусами Лаоко­оном наедине со змеёй в старинной арке камен­ного соору­жения. Лаокоон тут без сыновей, Дали и чьи бы то ни было сыновья, кроме Сына Божьего – непред­ста­вимо. Счита­ется, что таким образом художник живо­писно преодо­ле­вает сексу­альный комплекс мастур­бации и кастрации, эффектно демон­стрируя его зрителям. Лаокоон отож­деств­ля­ется тут с образом Нарцисса, имя кото­рого произ­водно от грече­ского глагола «цепе­неть», «стол­бе­неть». Согласно лите­ра­ту­ро­веду Влади­миру Топо­рову («Текст города-девы и города-блуд­ницы в мифо­ло­ги­че­ском аспекте») в русской традиции взятие города – продол­жение архе­типа взятия женщины – добро­воль­ного или прину­ди­тель­ного. Но не был ли штурм Констан­ти­но­поля прежде всего штурмом-кастра­цией (поединком кастраций)? Во всяком случае концеп­ту­альная победа одного типа кастрации над другим просматривается. 

Я же тем временем прибли­зился к ставшим глав­ными в Стам­буле воротам Топкапы. Весной 1453 года напротив нахо­ди­лась ставка Мехмеда с самыми боль­шими в мире осад­ными орудиями, в том числе – чудо­вищной бомбардой работы венгра Урбана, палившей ядрами весом в тонну. Правда, проло­мить стены именно тут так и не удалось, турки ворва­лись в Констан­ти­но­поль через случайно, или преда­тельски, не запертую калитку северней, где сейчас проходит шести­по­лосный проспект Ватан (Родина). А из ворот Топкапы выходит из города проспект Тургуза Озала. (Тургу́т Оза́л – один из отцов турец­кого эконо­ми­че­ского чуда). 

Вели­че­ственные стены и башни здесь полно­стью восста­нов­лены из совре­менных строй­ма­те­ри­алов, стоят как новенькие, хоть обратно мортиры заряжай. И я так и остался в неуве­рен­ности, что в действи­тель­ности исто­ри­чески более пристойно – данный новодел или разва­лины с мусором, на просторах и в кущах которых элегия чревата спон­танным и не вполне опрятным, возможно, и насиль­ственным романом с авангардом.

Пост­фе­о­до­сизм

Третий день был посвящен евро­пей­ской части Стам­була по северную сторону бухты Золотой Рог. Было решено, дове­рив­шись нескольким видам город­ского транс­порта, включая фуни­кулёр, добраться до центральной площади Таксим и оттуда спус­каться по Стам­буль­скому Бродвею – улице Исти­клаль по исто­ри­че­ским районам Пера и Галата. Но от площади Таксим неда­леко до Дома-музея Ататюрка. Пришлось пойти и на такое смещение эпох.

Каким пред­ставал Стамбул перед взором русского путе­ше­ствен­ника в XIX веке? «Взгля­ните на этот круг важных османлы, которые под широким навесом платана, в Киреч-бурну, сидят, сложа ноги, дышат веянием моря, курят и дремлют, и от времени до времени отго­няют сон несколь­кими глот­ками черного кофе: для них дремотный отдых пред­по­чти­тельней сна; он имеет также свои снови­дения, или вся окру­жа­ющая природа пред­став­ля­ется в эти заветные минуты одним светлым, необъ­ятным снови­де­нием, вся окру­жа­ющая жизнь слива­ется в одну таин­ственную фантас­ма­горию и проте­кает пред ними, как проте­кает Босфор со своими кораб­лями, с дрожащим отра­же­нием холмов и рощ и чудных зданий, опро­ки­нутых в его зеленой влаге. Какие мысли какие разгульные мечты обви­вают тогда душу, как этот плющ, кото­рого зелень обвила старый пень платана и обра­зо­вала на нём капризные арабески! …Только турки могут по воле призы­вать эти утеши­тельные грёзы, услаж­да­ющие часы их отдыха, потому что отдых для них есть не одно спокой­ствие тела, не одна лень двигаться и гово­рить, но лень мыслить и способ­ность изго­нять из головы все заботы – всё, что тревожит нашу душу и делает для неё отдых до того утоми­тельным, что мы спешим оглу­шить ум шумом света ли кровным трудом, и тем только можем изба­виться от внут­ренней бури бунту­ющих мыслей… Как не поза­ви­до­вать этим фило­софам Боспора, для которых жизнь – давно решенная задача?.. У турок всё, что принад­лежит к ленивым их удоволь­ствиям, дове­дено до высокой степени совер­шен­ства, и в этих-то пред­метах наиболее выска­зы­ва­ется их умение жить и насла­ждаться. Все евро­пей­ские народы заим­ство­вали от них названия дивана и софы, но, увы, как далеки самые пред­меты от своих роскошных азиат­ских образцов!». Диалек­тика второго из Трех Римов, покуда он оста­вался столицей: София – София – софа.

Но совре­менный Стамбул совер­шенно не таков. Конечно, в потоке спешащих, как и в любом мега­по­лисе, людей, возни­кают группы как будто бы ничего не дела­ющих сидящих мужчин. Но пьют они, кто бы мог поду­мать, не кофе, а чай (кофе забыт). Турецкий чай благо­ухает, и его вкус не разо­ча­ро­вы­вает; он почти ничего не стоит, стакан­чики, правда, маленькие. Поздняя любовь турок к чаю слилась в моём воспри­ятии с любовью к кошкам. Почти возле каждой витрины на тротуаре стоят лотки с коша­чьим кормом. Кошки все ухожены и попа­да­ются в самых неожи­данных местах – не только на клумбах, но и на банко­матах. А у витрины ювелир­ного пави­льона на Большом рынке для отды­ха­ющей кошки был пред­на­значен не только лоток, но и стакан с чаем. 

К собакам же отно­шение оста­лось такое же, которое было пока­зано Иваном Буниным (1905):

Облезлые худые кобели
С печаль­ными, моля­щими глазами – 
Потомки тех, что из степей пришли
За пыль­ными скри­пу­чими возами.

Город другой, а отно­шение к собакам прежнее. Собаки не проте­стуют, помнят, чьё мясо съели, стои­чески вылёживаются.
П. Вайль, описывая в «Гении места» личные впечат­ления от Стам­була, из двух «гениев» пред­по­чтение отдаёт Брод­скому, а не Байрону: «Свидание на площади Гала­та­сарай, в центре Перы. К моло­дому чело­веку подходит девушка в тради­ци­онной одежде – платок до бровей, балахон до пят. Он левой рукой пока­зы­вает ей с возму­ще­нием часы, а правой коротко бьет в челюсть. Зубы лязгают, время сдви­га­ется, пара под руку отправ­ля­ется по проспекту Исти­клаль». Не думаю, чтобы это были стам­бульцы с их сего­дняшним уровнем «космо­по­ли­ти­че­ской лояль­ности». Скорее всего, приезжие из глубинки – анато­лий­ской или евро­пей­ской (в Европе турки, насколько я понимаю, живут замкну­тыми, с отчасти оста­но­вив­шимся временем, общи­нами). Когда я ехал по Стам­булу в пере­пол­ненном трамвае, и на осво­бо­див­шееся место моя спут­ница усадила меня, сама отка­зав­шись сесть, то сидевший напротив турок средних лет, быстро оценив внима­тельным взором ситу­ацию, встал и весьма настой­чиво усадил её на свое место. 

Проходим мимо Гала­та­са­рай­ского лицея (турец­кого аналога Итона), британ­ского и россий­ского (где служил еще Константин Леон­тьев) консульств, заходим в Музей Перы. Здесь выставка англий­ской ориен­та­лист­ской живо­писи XIX века. На фоне порт­ретов Байрона и прекрасных одалисок, пейзажей и баталий особенно запом­ни­лась картина «Укро­ти­тель черепах». Мужчина с благо­родной бородой, в красном халате и чалме, сжимая в руках дудочку и забросив за спину мини­а­тюрный бара­банчик, внима­тельно наблю­дает за окру­жив­шими его с возде­тыми вверх голо­вами чере­па­хами. Достойная ориен­та­лист­ская реплика в адрес чисто евро­пей­ской линии Лаокоона.

К концу дня силы были почти исчер­паны, но я восполь­зо­вался своей очередью на предъ­яв­ление пред­по­чтений и, преодо­левая очевидное сопро­тив­ление спут­ницы, настоял-таки на посе­щении Музея совре­мен­ного искус­ства (суще­ству­ю­щего в Стам­буле лишь с 2004 года – ни старого вокзала, в соот­вет­ствии с обще­ев­ро­пей­ской модой, ни забро­шенной элек­тро­станции не нашлось, и музей разме­стился в складах порта Каракёя). И змеиное кольцо Стам­була, отвергнув чере­пашьи утопии как уста­ревшие, здесь опять замкну­лось, можно сказать, окон­ча­тельно, щёлк­нуло, как наруч­ники на руках героя анти­ту­рец­кого фильма Алена Паркера «Полу­ночный экспресс». Собственно, их было только три картины, в которых стены Феодосия (а какие ещё?) сжимаясь в кольца, устроили воис­тину змеиную аван­гардную пляску в наруч­никах успеш­ного беглеца на просторах мега­по­лиса, среди множе­ства инте­ресных, а, может быть, и нередко вторичных образцов турец­кого аван­гарда (вникать в каждую картину времени уже, конечно, не было). Это город­ской ланд­шафт без названия Мустафы Оразана, на котором кольца стен напо­ми­нают одно­вре­менно и кару­сель, и элек­тро­пилу для промыш­ленной ликви­дации воспетых Дали комплексов, и две картины живу­щего в Нью-Йорке Эрола Акья­васа – «Падение крепости» и «Слава победы». 

«Стенная» живо­пись скла­ды­ва­ются в свое­об­разные стено-мета­мор­фозы, сознание цирку­ли­рует в этих голо­во­кру­жи­тельных превра­щённых формах, возвра­щаясь в итоге к исход­ному пункту. Кажется, что сами вещи приоб­ре­тают при этом опыт голо­во­кру­жения. Акьявас доби­ва­ется синхро­ни­зации значения архи­тек­туры, понятия и цвета. Вводя на других картинах в каче­стве персо­нажа камень Каабы, он пыта­ется осуще­ствить в каче­стве сверх­цели каменных мета­морфоз худо­же­ственный синтез трёх главных религий (христи­ан­ства, ислама и буддизма).

Кто заглянет под крышку турец­кого ноут-бука?

Боспор на протя­жении многих столетий играл роль защитных стен Констан­ти­но­поля. Четвертый день был посвящен дворцу Долма­бахче, султан­ской рези­денции со времён Крым­ской войны, роскош­ного азиат­ского Версаля, в котором самый попу­лярный художник – Айва­зов­ский, и азиат­ской части Стам­була, куда отпра­ви­лись на рейсовом катере. Особ­няки прибрежной части азиат­ского Стам­була имеют, пожалуй, более евро­пей­ский вид, чем проти­во­по­ложная часть, напо­миная берлин­ский Грюн­вальд (где, между прочим, разме­сти­лось посоль­ство Турции).

«Стамбул раздавят, но не таков Арзрум», – проро­чески предрек Пушкин в «Путе­ше­ствии в Арзрум» сущность турецкой рево­люции Ататюрка, уход госу­дар­ствен­ного центра вглубь анато­лий­ской Турции (хотя новой столицей стала Анкара, а не Эрзрум, пере­но­сить столицу в столицу Турецкой Армении тогда было бы всё равно, что пере­но­сить столицу совет­ской России в Киев после голо­до­мора). Последние годы аске­тичный Ататюрк прожил во дворце Долма­бахче, где и умер в 1938 году. В давке при прощании с вождём погибло всего десять человек (думаю, чита­телю ясно, что слово всего имеет тут сугубо компа­ра­ти­вист­ский смысл, указы­ва­ющий не на меньший, срав­ни­тельно с россий­ским вождизмом, масштаб народ­ного почи­тания, а на лучшую орга­ни­зацию похорон и большую внут­реннюю дисци­пли­ни­ро­ван­ность ощутивших нужду в прогрессе масс, ставших опорой режима «демо­кратии на штыках».

Когда траурный поезд шел ночью по Анатолии, крестьяне выхо­дили со свечами к желез­но­до­рож­ному полотну, чтобы осве­щать ему путь. Знаковый жест совершил один мальчик, поло­живший на рельсы монету, а потом пока­зы­ва­ющий её всем со словами: «К ней прикос­нулся Ататюрк!». Новая Турция как будто бы выросла из этой монетки (как Россия – из укуса от Софии). Пятна­дцать лет его тело проле­жало в Этно­гра­фи­че­ском музее новой столицы, пока там не был построен едва ли не самый роскошный мавзолей в стиле антич­ного храма.

– Фашист­ское госу­дар­ство, – отозвался поэт З., благо­сло­вивший меня ранее на поездку на Родос, на родину «Лаокоона». Хотя тогда он признался, что больше всего подру­жился на Родосе именно с продавцом-турком. Но сейчас, в проме­жутке, было бегство из Душанбе всех русско­язычных родствен­ников жены, и он предо­сте­ре­гает: «В любой момент от них можно ожидать удара ножом в спину»!

Довольно равно­душный к проблеме биоло­ги­че­ской жизни и смерти Иосиф Брод­ский объяснял чита­телю в «Путе­ше­ствии в Стамбул», что его расизм – форма мизантропии < …>

Томас Венц­лова, интер­пре­тируя эссе Брод­ского, не каса­ется мотива расовой чуждости поэта обита­телям Стам­була. В Ленин­граде Брод­ский не был по духу анти­со­вет­ским дисси­дентом, он пытался публи­ко­ваться в офици­альных изда­ниях даже после ссылки. Гораздо большим дисси­дентом он проявил себя именно в Стамбуле.

Если бы во главе совет­ской идео­логии стоял не Суслов, а Георг Лукач, для кото­рого «Один день Ивана Дени­со­вича» был образцом комму­ни­сти­че­ского отно­шения к труду, то и Брод­ский не стал бы «туне­ядцем». Однако если бы совет­ская империя всё же рухнула, а поэт дожил бы до наших дней, можно только дога­ды­ваться о направ­лении его идейно-этни­че­ской эволюции.

Главной проблемой для Евро­пей­ского Союза явля­ется не Россия (с «особо­стью» которой, как гово­рится, «всё ясно», вопрос о вступ­лении её в ЕС в ближайшие годы не стоит), а именно Турция, – призна­вался известный немецкий поли­толог на VII Всемирном конгрессе «Европа – наш общий дом» в Берлине в 2005 году. Так что теперь Турция, как и ее куль­турная столица Стамбул, охва­чена, как Лаокоон, двумя змеями-иску­ше­ниями – евро­пей­ским выбором или лидер­ством в ислам­ском мире.

Высшим выра­же­нием куль­тур­ного признания Турции стало присуж­дение Нобе­лев­ской премии по лите­ра­туре Орхану Памуку (2006), писа­телю, на мой взгляд, вторич­ному (включая его признания в мастур­ба­ци­онных юноше­ских комплексах в постро­енной на цитатах авто­био­гра­фи­че­ской эпопее «Стамбул»). Мне куда инте­ресней «сторонний» стам­буль­ский взгляд неустан­ного пропа­ган­диста твор­че­ства Памука в России Глеба Шуль­пя­кова. Если смот­реть на лите­ра­туру сквозь призму куль­ту­ро­логии, то самый тексту­ально перспек­тивный компли­мент турецкой женщине сделан именно им: «Ягодицы шершавые, на ощупь напо­ми­нают крышку ноут­бука». А попади я в анало­гичную ситу­ацию, вряд ли удалось бы и на тактильном уровне вырваться из круга крепостных ассоциаций.

Париж стоит обедни, а воля к Стам­булу – пиара Памуку. Надеюсь, и мне ничто не поме­шает посе­тить Стамбул ещё раз.

Берлин. Анто­логия «У Фадиных»

---

См. рубрику «контекст»

Стамбул времён Осман­ской империи на фотографиях

 

 

 

 

 

 

 

 

 

---