* * *
Мы редко благо­дарим Бога за то, что здоровы, свободны, сыты, за то, что у нас есть жилища, за то, что мы живём с выбран­ными нами люби­мыми жёнами, имеем детей. В повсе­дневной суете будней мы не заме­чаем, что счастливы. 
Брекман твердит: «Все в мире отно­си­тельно», «Все в мире отно­си­тельно». Да к чему относительно?
За нашу жизнь на этом прекрасном свете, за нашу свободу, за хлеб насущный, за кров, за наших жён и детей, за счастье радо­ваться, быть люби­мыми и любить, слава Богу! Да будет благо­слов­ляемо имя Его во веки веков. Аминь.

* * *
11 августа 1994 года, в 7 часов вечера, в Кельне, мы сидели за двумя столи­ками кафе на набе­режной Рейна. После жаркого дня наконец-то насту­пила долго­жданная прохлада. Мы слушали, а Он говорил:
«Мы очень долго изде­ва­емся над природой, над чело­ве­ками, расте­ниями, живот­ными, мине­ра­лами и прочим. Когда же наступит расплата? Точную дату, и время можно пред­ска­зать только явле­ниям мгно­венным: выстрел, взрыв, падение, и т.п. Смена одного состо­яния другим во Вселенной – процесс, имеющий фазы развития, начало и конец. Войны, рево­люции, природные ката­клизмы, жизнь и смерть, имеют продол­жи­тель­ность, и порой невоз­можно точно назвать час и дату даже их начала или конца. Прибли­жа­ется двух­ты­сячный год от Р. Х. Дело тут не в самом числе 2000. Хотя и имя года не случайно и в какой-то мере опре­де­ляет его содер­жание, его назна­чение, его судьбу. К этому году насе­ление Земного Шара, его сложив­шаяся чело­ве­че­ская общность, достигнет опас­ного состо­яния. К двух­ты­сяч­ному году проявятся накоп­ленные за тыся­че­летия силы, вызы­ва­ющие пере­рас­пре­де­ление жизненных благ на планете, пере­ме­щения народов, изме­нение их статусов и суще­ству­ющих госу­дар­ственных образований. 
Эти процессы, процессы само­ре­гу­ли­ро­вания, стрем­ления к новому равно­вес­ному состо­янию всей системы, есте­ственны. Но человек пыта­ется сохра­нить свои приви­легии. И вот уже возникли и ещё возникнут очаги нере­шённых проблем, нестабильности. 
К двух­ты­сяч­ному году и после него мир сотрясут зреющие в его недрах силы разру­шения. Расцветут стрем­ления пере­дела, мира, пере­ме­щения его насе­ления, его народов. В этой ситу­ации возможны самые неожи­данные обще­ственные и демо­гра­фи­че­ские ката­клизмы. Но это не сразу с 1-го января 2000-го года. Эти процессы нача­лись. Может быть, они продлятся пять, десять или пять­десят лет, а может взрыв прогремит лишь в XXI веке. Я не стал бы назы­вать дату конца нашего привыч­ного суще­ство­вания на планете Земля. Да она, веро­ятно, ещё и не опре­де­лена. Наряду с Высшим Законом и Высшим Пред­опре­де­ле­нием немалое значение будет иметь и чело­ве­че­ский фактор. Иногда люди в своей гордыне ошибочно пред­по­ла­гают, что ВСЕ зависит от них, но многое действи­тельно зависит и от самих людей. Мир подошёл к очень опасной черте. Мне, опти­мисту, не хочется произ­но­сить такие фразы, как «конец света». В суще­ству­ющем миро­здании мы, народы, насе­ля­ющие Земной Шар, – бессчётные толпы инди­ви­ду­умов, обра­зо­ванны в госу­дар­ства. Нами управ­ляют прави­тели тщеславные и коварные, а каждый из нас ничего не может изменить. 
Иногда, стоит огля­нуться, чтобы осознать цену и славе, и богат­ству, вспом­нить, – для чего мы рождены, прислу­шаться к своим жела­ниям любви, покоя и счастья. Мы обязаны уважать права своих одно­пла­нетян на счастье, свободу и любовь. Ах, самое большое зло в нашей гордыне. Много горя принесло чело­ве­че­ству често­любие и зазнай­ство. Только не притесняя никого, не унижая, не отбирая ничего чужого, можно почув­ство­вать себя счаст­ливым. Так было в прошедшем веке. А каким будет будущий? Сегодня мои откро­вения вам кажутся и стран­ными, и ненуж­ными, но близится век, в котором пред­ска­зания станут самой акту­альной темой». 
Он встал, оглядел нас, как-то вино­вато улыб­нулся и ушёл. 
Яша Кроль, очень умный человек из Винницы, сказал, что в ближайшие дни ничего такого не произойдёт, просто надо зака­зать ещё по чашечке кофе.

* * *
Миша Лопухов пишет: 
«Кстати, о птичках, о тех, которые свободны, поют, летают. 
Ведь не все птицы летают. Ну, на пример, заме­ча­тельные чучела ворон и чаек, филина и даже орла летают, только если ими кида­ются. А ведь и жаренная индейка – птица, и живая индюшка – тоже птица, и страус – птица, и курица, и павлин… но они летают очень редко. 
Я не о них и не о тех, которые между тучами и морем кричат «пусть сильнее грянет буря», я о вольных, о тех, кто в небе или на земле никого никуда не зама­ни­вает, а просто летает себе куда захочет. Вот это птицы. Я им завидую».

* * *
Мой стол рабочий, стол моих скитаний, тревог и радо­стей свиде­тель молча­ливый… Здесь я узнал о роковой корриде, как пал, Петеном преданный, Париж… Мой верный стол, порука начи­наний, бескрылый стол дерзаний и желаний, опять со мной сквозь времена и страны сквозь ночь в краях заоб­лачных паришь…

* * *
Первый год эмиграции – суета, восторги и разо­ча­ро­вания, грусть… Но в заботах время бежит быстро. А вот второй год горше. На втором году есть время заду­маться, унять свои амбиции, отка­заться от иллюзий, да и мечты свои привести в соот­вет­ствие с реаль­но­стью. Принято ассо­ци­и­ро­вать эмиграцию с пере­лётом птиц. Да какой уж там перелёт – скорее, смена клетки по собствен­ному желанию. И все-таки мне часто снятся полёты. Пере­лётные птицы возвра­ща­ются к своим гнёздам. На втором году эмиграции все чаще случа­ются минуты раздумий, мечтаний, печали. Но стихи не полу­ча­ются и на сердце пусто.

* * *
Лопух в эмиграции сильно сдал. Пишет беско­нечный кино­сце­нарий о неком госпо­дине М. и его жене, попу­лярной журна­листке А. 
«О долге и семье, в нази­дание всегда прекрасным свободным женщинам, весёлым или печальным, которые вышли замуж не по любви, но ещё наде­ются и на любовь, и на любовные приклю­чения». Впрочем, у сценария возможно и другое более лири­че­ское название: «Воспо­ми­нание о будущем» или «Бабье лето», коротко простенько и со вкусом. 
Его жене Аньке это очень не нравится и сценарий, и его название, и эпитет «попу­лярная», который у неё ассо­ци­и­ру­ется только с попой. «Фу, какая гадость! Сколько можно писать об этом? Кому нужен твой киносценарий»? 
Но мы-то с вами знаем, что попа совсем не гадость, а при хороших размерах и форме – это даже укра­шение женской фигуры, это красиво привле­ка­тельно и очень интеллигентно.

* * *
Роман Саве­льевич объяс­няет Лопуху: 
«Ты опять о ее пороках, вздорном харак­тере, о ее манерах и воспи­тании. Мы женимся на далеко не идеальных женщинах, созданных, увы, не по нашему заказу. Да разве возможно соот­вет­ство­вать нашим идеалам? В любви все эти несо­от­вет­ствия, пороки и недо­статки мы, как правило, сразу не заме­чаем, потому что любовь делает их прости­тель­ными, даже милыми и трога­тель­ными, словно это не пороки, не недо­статки, а досто­ин­ства. Мы не судим, не мерим, не рассуж­даем, а любим, потому-то и всту­паем в брак легко и радостно. Но приходит время, ситу­ация просту­пает из роман­ти­че­ского тумана иллюзий. То, что нас умиляло, часто начи­нает мешать нам, и даже раздра­жает… И вот тогда остро встаёт вопрос: хватит ли нашей любви, чтобы жить дальше вместе? Твоя милая Аська была бы идеальной женой, если б не… Ах, не стану пере­чис­лять – это долго. Нельзя, от любимой женщины желать слишком много».

* * *
Фёдор Само­варов пишет: 
«Простому русскому чело­веку, не одер­жи­мому какой-либо особой идеей, не увле­чён­ному чрез­мерно, а обыч­ному русскому чело­веку нелегко в эмиграции. В эмиграции нет непре­менных невзгод, бед и лишений, к которым привык, в борьбе с кото­рыми само­утвер­жда­ешься. В эмиграции нет привычных проблем, труд­но­стей, тягот, и лишений, которые можно игно­ри­ро­вать, гордясь в душе собственной много­тер­пи­мо­стью, непри­хот­ли­во­стью, независимостью. 
«Нам терять нечего», «Меня этим не запугать». 
В эмиграции пропало даже самое есте­ственное в Росси желание выпить за чужой счёт или, в конце концов, «на свои». Здесь, на Западе, это не проблема. Бутылка водки, вина или пива так доступны по цене, что к пьян­ству утра­чи­ва­ется всякий интерес. Это лишь запретный плод сладок. Да и пить-то здесь не с кем. 
Эх, Россия! «Родина советов»! «Полбанки на троих», «Закусь», «Из горла», «Стакан», «Где засадим?», «Ещё полбанки», – сколько увле­ка­тельных проблем! Бывало, не хватало рабо­чего дня. А здесь – скучища. Нет привычной среды, привычных забот, привычной обста­новки… И не пишется, и не рабо­та­ется – нет стимула, что ли? Обра­зу­ется некое простран­ство или объем, ничем не запол­ненный, и в нем разрас­та­ется тоска, ностальгия, само­ед­ство, неуве­рен­ность, сомнения, страх и прочие эмигрант­ские болезни. 
Простому русскому чело­веку нелегко в эмиграции, непри­вычно, трудно сохра­нить себя».

* * *
Анастасия (Аська), жена Лопуха, училась журна­ли­стике в Ленин­граде, сочи­нила десятка два рассказов и с неиз­менным успехом читает их на русских вечерах. Аська попу­лярна среди русских эмигрантов, вызы­вает интерес мужчин опре­де­лён­ного возраста. На неё смотрят, ее слушают, ее читают. 
Аська посто­янно твердит Лопуху: «Ну, почему в твоём сценарии жена этого дурац­кого госпо­дина М. журна­листка? Могут поду­мать, что все это ты пишешь обо мне, а ты об этой журна­листке пона­писал та-а-кое!»
Лопух успо­ка­и­вает ее: «Да не волнуйся, Асенька. Ну, эта А. тоже журна­листка… Что с того? Ты намного талант­ливее ее, и все это видят».

* * *
Мишу Лопу­хова я знал ещё по Ленин­граду. Однажды, уже в Кельне, он сказал мне: «И я хотел жить, в своём доме, никуда не уезжать, но – не получилось». 
– Как же так? От чего? 
– Да очень просто. Я удрал из Ленин­града после выстрела в заднее стекло моего авто­мо­биля. Стре­ляли не в меня, а чуть правее, только чтобы испу­гать. А ещё до этого выстрела – ночные теле­фонные звонки с требо­ва­ниями. А угрозы? Я устал бояться. Защи­тить себя и свою семью я не мог. 
– Ну, так не бывает, ни с того, ни с сего… Расскажи, как это все получилось. 
– Я тоже думал, что не бывает, не все понимаю. Дога­ды­ваюсь. Да что толку!
* * *
Аркадия роди­лась, когда ее отцу испол­ни­лось уже пять­десят. Поздний ребёнок. Ее отец не нашёл в эмиграции новых друзей. Его родствен­ники оста­лись в невоз­вратной дали. Привычная среда общения была им утра­чена навсегда. Те, с кем отец начинал, друже­ствовал, кому зави­довал и подражал, у кого учился, кого любил, кем был любим… Город, страна, народ, язык… 
В делах и начи­на­ниях, в своих мечтах и иллю­зиях, в твор­че­стве. в иска­ниях и увле­че­ниях, в горе­стях и разо­ча­ро­вании отец был одинок, невы­ра­зимо одинок. Мать Аркадии, самый близкий отцу человек, (терри­то­ри­ально), самый родной и любимый им, видела свою великую миссию в непре­рывной борьбе с ним, с его инди­ви­ду­аль­но­стью, его прин­ци­пами и идеями. (Зачем? Для чего?) Борьба велась до полной победы. Мать не жалела ни сил, ни времени, кото­рого оста­ва­лось все меньше, а до полной победы было всё ещё далеко. Так и жил отец последние свои годы.

преды­дущая стра­ница | следу­ющая страница