* * *
– Слушай, Лопух, я читал твою последнюю книгу. Тебя уже выгнали из России, чего ты доби­ва­ешься? Чтобы тебя выгнали и из Германии? 
Это Брекман шумит. Сегодня опять разго­воры о книге Голь­д­ха­гена, о коллек­тивной вине нации. 
– Если совре­менные евреи не виновны в преступ­ле­ниях, совер­шенных их библей­скими пред­ками, почему же они винят потомков фашист­ских преступников? 
– Кончай эту дема­гогию о непри­част­ности, о неви­нов­ности, об алиби и т.п. Что ж по-твоему, сегодня некому отве­тить за совер­шенные преступ­ления? Уже не надо возвра­щать награб­ленное? Уже поздно выпла­чи­вать наслед­никам компен­сацию? Все простить? 
– Награб­ленное следует вернуть, компен­сация, невоз­можна, но стрем­ление хоть что-то от своих благ отдать в пользу наслед­ников своих невинных жертв – есть самое есте­ственное прояв­ление элемен­тарной поря­доч­ности. И не следует при этом делать вид, что возра­щение награб­лен­ного есть некое прояв­ление доброты. За возвра­щение долга не благо­дарят, тем более, что этот долг не добро­вольная ссуда, да и возвра­щают пока лишь его ничтожную долю. И не следует здесь искать ни исто­ри­че­ских аналогий, ни оправ­даний. В этом деле есть законный истец и преступный, укло­ня­ю­щийся от расплаты ответчик.

* * *
Наташа говорит: «Что ты пристал со своими требо­ва­ниями к немцам. Сталин истребил евреев не на много меньше Гитлера». 
– Ах, Ната­шенька! Если в мире не один преступник, а есть ещё и другой – это не значит, что можно прощать преступ­ления, не осуж­дать, не требо­вать ответа, не требо­вать возвра­щения награб­лен­ного. Не стану рассуж­дать, почему за преступ­ления, должны отве­чать наслед­ники награб­лен­ного. У пойман­ного за руку, прежде всего отби­рают награб­ленное и возвра­щают закон­ному хозяину. Бессо­вестный человек никогда никому ничего не должен – ни своим роди­телям, ни учителям, ни госу­дар­ству, он не признает долгов своих предков. Я убеждён, преступ­ления, где бы они ни были совер­шены, должны быть осуж­дены, а не законно отнятое возвра­щено хозяину. Для спра­вед­ли­вости нет срока давности.

* * *
Вчера прочёл прошло­годнее письмо Лопуха: 
«В моих словах ты видишь только обиду. Ты спра­ши­ваешь: «Сколько тебе должен Геманюк? Ну, трид­цать – сорок тысяч или сереб­рен­ников? Сколько тебе должен Геманюк». 
Слушайте все, и ты – моя жена, и ты, тёща, и ты – небольшой вонючий Геманюк, и вы – судьи, свиде­тели и участ­ники! Прочти это и ты, моя доченька, когда подрастёшь: 
«Я и моя жена – одно тело. Понимаете? 
Ее попа – моя попа, ее влага­лище – моё влага­лище, наша дочь – моя дочь и ее дочь – моя душа. Я не торгую своим телом и душой».

* * *
Исаак Штерн пишет: «Люблю еврей­ских девчонок. Они красивы и талант­ливы. А как они танцуют и поют! А какие они застен­чивые и благо­нравные! А какие умницы! 
Люблю еврей­ских женщин молодых и красивых – нет, не тех эман­си­пи­ро­ванных, что побеж­дают на конкурсах красоты и снима­ются в фильмах. Я люблю еврей­ских женщин, которые не предадут ни нас, ни детей наших, которые, как наши матери, умеют фарши­ро­вать рыбу, гото­вить цимес, кней­длах, тейглах, вино из изюма, которые по пятницам и субботам зажи­гают нашу субботнюю свечу».

* * *
Само­варов пишет: 
«Я живу среди евреев, эмигри­ро­вавших из России. В Германии их уже около шести­де­сяти тысяч, до войны было более шестисот тысяч. Среди них встре­ча­ются разные люди, чаще приличные, поря­дочные, честные. Но разве им это надо дока­зы­вать? Веро­ятно, у них с давних пор выра­бо­та­лась потреб­ность, такая дурацкая привычка – синдром пребы­вания на земле «Неру­ши­мого Союза республик свободных». Да разве не Бог сотворил эту землю, русскую, немецкую, цыган­скую, еврей­скую или турецкую? Разве не Ему принад­лежит она по праву? Разве не Его детям, чело­векам? Сегодня, как бы со стороны глядя на поло­жение евреев в после­во­енной России, удив­ля­ешься, просто диву даёшься: да разве требу­ются оправ­дание своего суще­ство­вания народу, чьи предки лежат в той земле, за которую они честно сража­лись и умирали, которую, рука об руку со всеми наро­дами страны, отстояли, спасли, защи­тили от иноземных захват­чиков? Разве требу­ются такие оправ­дания народу, который внёс немалый вклад в русскую куль­туру, науку, эконо­мику, посто­янно изви­нялся за то, что он суще­ствует? Врачи, учителя, музы­канты, компо­зи­торы, актёры, худож­ники, писа­тели, инже­неры, учёные, ремес­лен­ники, солдаты, офицеры, моряки, лётчики… Стоит ли пере­чис­лять дальше? Надо ли назы­вать имена и заслуги? 
Вот я пишу и понимаю, что это – то самое оправ­ды­вание, которое никому не нужно. Зачем дока­зы­вать очевидное? Зачем? И так ведь все это всем известно. Раньше я, как и многие мои сооте­че­ствен­ники, об этом никогда не заду­мы­вался. Но из этой точки земного шара все видится по-другому, со стороны, и их проблема (то бишь, наша проблема), и наше равно­душие к ней».

* * *
Мне удалось вывезти из Санкт-Петер­бурга в Германию, вопреки абсурдным стро­жайшим запретам, часть моей домашней библио­теки. Любимые с детства книги – мои това­рищи, друзья, настав­ники, родные мои… Том Сойер, капитан Тата­ринов, Мартин Иден, Овод, лейте­нант Глан, Печорин, Максим Горький, мальчик Мотл, подпо­ручик Ромашов, Марк Аврелий, Эйнштейн, Сула­мифь, Ася, Наташа Ростова, Анфиса, Тевье, Гедали, вишнёвый сад… 
Ах, чехов­ский вишневый сад! Знал ли Чехов? Конечно же, знал, пред­видел и загуб­ленные вишнёвые сады двадцатых, коллек­ти­ви­зации, и сожжённые вишнёвые сады пред­во­енных лет, и брошенные вишнёвые сады высланных, аресто­ванных, загуб­ленных в сталин­ских лагерях, и вишнёвые сады моей юности… Дом, отец, мать… Последний вишневый сад моей эмиграции… Что мы стоим расте­рянно в этом пожаре дого­ра­ющей осени? Чего мы стоим без наших вишнёвых садов? 
Что скажут о нас наши дети «с усмешкой горькою обма­ну­того сына…»? Впрочем, кому до нас какое дело?

* * *
Ветер с Залива обду­вает Город. 
Ленин­град­ские дожди, проливные или моро­сящие… Вот так, зарядит… все льёт и льёт, не кончается. 
А город все равно не сырой, он просто мокрый, но потом чистый и светлый, свежий и просторный. А Кельн – сырой город. Дожди там не так уж часты, но Кельн – сырой город.

* * *
П. Соколов пишет о деле Фёдора Самоварова:
«Просле­живая развитие конфликта в его последней стадии, минута за минутой, как мы это сделали, ещё раз убеж­да­ешься, как трудно бывает одним каким-нибудь словом опре­де­лить мотив убий­ства, совер­шен­ного под влия­нием страсти. Такие обычные опре­де­ления, как «из ревности», «по злобе», «из мести», «чтобы не принад­ле­жала другому» и т.д., не точны, они не исчер­пы­вают вопроса. 
Человек слишком сложен, чтобы посту­пать в эти непри­вычные, неожи­данные, экстре­мальные, един­ственные в его жизни минуты из какого-либо одного конкрет­ного, осознан­ного побуж­дения, «по таким простым рецептам». Вот и здесь вы, пожалуй, найдёте отдельные признаки всех этих мотивов. Была у Фёдора и дикая ревность, был и сильный гнев, была и горечь глубокой обиды за обман, за осме­яние его чувств, за недо­стойную игру с его возвы­шенной любовью».

* * *
Германия – страна согля­да­таев. Немецкий согля­датай прин­ци­пи­ально отли­ча­ется от русского. В России это случайный человек, чаще – бездельник зевака. Он стоит и пялится на то, что ему инте­ресно. В старину даже почёсывались. 
А в Германии согля­датай – свиде­тель, человек ответ­ственный, наблю­дение он ведёт неза­метно: из-за зана­вески окна, из-за затем­нённых стёкол авто­мо­биля или из-за какого-либо другого укрытия. Немецкий согля­датай – всегда доносчик. 
«Бюргер (граж­данин) помо­гает полиции – полиция защи­щает бюргера». А иначе невозможно. 
Если в Германии запре­тить доно­си­тель­ство, там, пожалуй, станет пострашней, чем в России. Да без доно­си­тель­ства многие немцы пере­мрут от невостребованности.

* * *
– Исаак, вот ты все пишешь о немецком анти­се­ми­тизме, а разве у нас в России не то же самое? 
– Нет. Но, ты задал два вопроса. Я пишу о немецком анти­се­ми­тизме потому, что живу в Германии, а от русского анти­се­ми­тизма мы, слава Богу, убежали. Это ответ на первый вопрос. Теперь на второй. В России, конечно же, был анти­се­ми­тизм, но другой, русский, большей частью госу­дар­ственный, явный, заметный или легко разоб­ла­ча­емый. А народу, обыва­телю, все это было как «до лампочки». В отличие от Германии, анти­се­ми­тизм в русской интел­ли­генции и право­славном духо­вен­стве распро­стра­нялся не так уж широко, чаще он прояв­лялся неким душком к ядрё­ному славя­но­филь­ству. Это подтвер­дило и дело Бейлиса. Русские люди: Бердяев, Лев Толстой, Циол­ков­ский, Владимир Соло­вьёв, Амфи­те­атров, Куприн, Мереж­ков­ский, Коро­ленко, Вере­саев, Кони, Цветаева, Лесков, Горький, Хармс, Набоков и им подобным, анти­се­ми­тизм был чужд и противен, о чём они не лени­лись заяв­лять. Но об этих обра­ще­ниях к народу и обще­ству мало кто знал. До ХХ века Россия была безгра­мотной и своих просве­ти­телей не читала, а при анти­се­мит­ском комму­ни­сти­че­ском режиме подобные выска­зы­вания и клас­сиков, и совре­мен­ников тщательно замалчивались. 
С начала 50-х годов отсут­ствие объек­тивной инфор­мации и поощ­рение всяких анти­се­мит­ских теорий и измыш­лений под видом борьбы с еврей­ским наци­о­на­лизмом, космо­по­ли­тизмом, с между­на­родным сионизмом и т.п. создали благо­при­ятную почву прорас­танию «наци­онал патри­о­ти­че­ских» настро­ений в обще­стве и русскому фашизму. Сейчас в России ситу­ация сложная. 
А в Германии после войны эту тему как бы забыли, демон­стрируя всему миру свою любовь к евреям. Впрочем, ни о каком пока­янии и речи нет. 
– Но в Германии анти­се­ми­тизм запрещён законом. 
– Да, слава Богу, запрещён. Потому он имеет совсем другие формы и прояв­ля­ется по-другому.

* * *
Немец все равно тебя не поймёт, не поймёт ни твоих аргу­ментов, ни претензий. Всякий немец убеждён, что Германия принад­лежит только немцам. Да разве немец­кому бюргеру может прийти в голову мысль, что евреи, жившие и живущие на терри­тории Германии с 1-го века от р. Х., имеют право назы­вать эту страну и своей! Евреев в Германии не много. Их всегда было мало, их изго­няли (пусть неза­конно), их, вроде бы, уничто­жили пого­ловно. Какие у них теперь права на землю, в которой лежит не одно поко­ление их предков? 
Но разве числен­ность опре­де­ляет права?

* * *
Пашка Соколов развёлся с женой. Как-то в откро­венной беседе он объяснял Лопу­хову: «Пони­маешь? Она любила кино, читала только женскую прозу, и детек­тивы, а потому никому не верила. Пони­маешь, никому не верила? Когда она зати­хала, мне каза­лось, что она проду­мы­вает способы обма­нуть меня, а может быть, даже убить, скрыть труп, уничто­жить отпе­чатки пальцев и прочие улики, чтобы одной, без детей и друзей, наконец-то отпра­виться на отдых в любую экзо­ти­че­скую страну, с каким-нибудь кино­опе­ра­тором, суфлёром или режис­сёром за спиной. У неё этих киношников…». 
Лопухов смеётся: «Ну, ты уж слишком. Моя Аська тоже читает только детек­тивы, женскую прозу и что-то о карме. Но зачем ей какой-то оператор или даже кино­ре­жиссёр? Она ведь не актриса».

* * *
Вспом­ни­лось лето в Краславе, солнце, зной… «В траве кузне­чики настра­и­вают скрипки».

* * *
Симона рижанка. Она не очень любезна, но умна и красива, к тому же – «море шарма», какое-то особое обаяние. Вот улыб­ну­лась или чуть сощу­ри­лась, и все полу­чи­лось, разре­ши­лась, каза­лось бы, безна­дёжная проблема. И это в стране, где в служебное время женщин не заме­чают! А вот её коллега Наташа пояс­няет прибывшим в Германию евреям, что их никто сюда не приглашал, а легенды, о мате­ри­альных или поли­ти­че­ских выгодах этой акции для Германии, несо­сто­я­тельны. «Надо благо­да­рить за то, что дают».

* * *
Миша Лопухов пишет: «Прежняя жизнь там, на родине, куда нет возврата, теперь пред­став­ля­ется мне то чудным, то кошмарным сном».

* * *
В моло­дости Лопух сочинил романс: «Меж нами не было любви, а значит, не было измены. Мы ложь приличий непре­менных сносить уж боле не могли». 
Какая ложь? Какая измена? В те-то юные годы! А вот сегодня все пере­пу­та­лось. Воспо­ми­нания разо­рва­лись в клочья. Какие-то вопросы то сверкнут, как блиц фото­вспышки, то повиснут и висят тяжё­лыми мешками. Ложь, измена, преда­тель­ство, жестокий обман… Сегодня строка: «Ложь приличий непре­менных» – стала понятней.

преды­дущая стра­ница | следу­ющая страница