* * *
При венчании их нарекли единой сущно­стью единым телом, единой плотью. «Жене надо верить, а можно ли дове­рять самому себе?» 
Себе можно, но вернее и безопаснее и себе не дове­рять. Да зачем дове­рять-то? Разве приятно обма­ны­ваться? Если тебя обманут – тогда ещё и обида, и оскорб­лённая гордость. Это плата за слепую веру. Да разве такая простая мысль может придти в голову сразу? Это уж потом, когда поздно, когда больно, когда она уже и обма­нула, и предала. 
В такой ситу­ации трудно владеть собой, а надо бы спокойно, как бы со стороны взгля­нуть на треугольник. Кто что имел, кто чего получил, кто что потерял… Что произошло, что было, а что выду­мано… Если все спокойно сфор­му­ли­ро­вать, назвать словами, без исте­рики и пате­тики – окажется, что поте­ряно то, чего никогда не было, и можно жить дальше. 
При желании, можно даже опять верить и опять обма­нуться. Впрочем, не следует очень серьёзно гово­рить о серьёзном.

* * *
Позже Михаил Лопухов вспомнил того, с накол­ками, соседа по камере в милиции. 
Лет пятна­дцать назад, когда Лопухов препо­давал в Инду­стри­альном техни­куме, однажды, на педсо­вете решался вопрос о пере­даче дела одного из учащихся техни­кума след­ственным органам. Лопу­хову стало жаль парня. Не разби­раясь в суще­стве вопроса, Лопухов просил педсовет не спешить с обра­ще­нием в милицию, просил пожа­леть, не губить совер­шив­шего ошибку, не ввер­гать его в уголовный мир, откуда нет возврата. Но педсовет поста­новил пере­дать дело в милицию. Конечно же, через пятна­дцать лет Лопухов не сразу узнал того учаще­гося в своём посме­и­ва­ю­щемся сока­мер­нике. А тот, видимо, сразу узнал его, и, может быть, в благо­дар­ность или просто в память о прошлом не захотел поддер­жи­вать «угрю­мого» в их каких-то, заранее заду­манных кем-то, планах. Лопу­хова спасла случай­ность, а он был убеждён, что такие неве­ро­ятные совпа­дения возможны только в романах. Но вот такое случи­лось и с ним. 
Да стоит ли расска­зы­вать дальше? 
Но с чего все это нача­лось? Откуда все это взялось, почему нава­ли­лось именно на него. Донос завист­ника? (Чему уж там зави­до­вать!). Его сионист­ские настро­ения? Отъезд его семьи в Израиль и Америку? Недо­ра­зу­мение? А может быть – и миф о его богат­стве? Да разве нужны в наше время поводы или какие-либо причины? Миша Лопухов любил филар­монию, любил своих друзей, любил свой дом, но эмигри­ровал, хотя и это было небез­опасно. Убежать тайно и неожи­данно в Германию по госте­вому пригла­шению ему помогла Аська.

* * *
У каждого своя причина эмиграции. 
Оста­вить дома, постав­ленные отцами и дедами, друзей, любимые занятия, могилы предков, оста­вить привычную жизнь и уехать навсегда в неиз­вест­ность… Такие решения нелегко принять. Нужны особые причины. Общие причины эмиграции известны, но последней каплей всегда стано­ви­лась своя собственная причина. 
Миша Лопухов зани­мался атри­бу­цией живо­писи. Жил спокойно, не бедно, не богато. Но, недели через две после похорон Кисель­мана, однажды, под вечер, к нему в конторку коопе­ра­тива «Рембрандт» зашёл незна­комый сухо­щавый человек в галстуке, в сопро­вож­дении двух крепышей. 
– Привет, Лопух, говорят, тебе нужна защита. 
– Да нет. Пока, слава Богу, никто ничем не угро­жает. У нас и средств таких нет. 
– Ну, сред­ства ты найдёшь. А время сейчас – сам знаешь… Смотри, не пожалей. 
С этого дня Мишу уже в покое не оставляли.

* * *
Брекман пишет: «Женская проза ─ особый жанр. Её авторы, чаще, писа­тель­ницы. Как я уже писал, я очень люблю женщин, уважаю их, восхи­щаюсь ими. Все они прекрасны, так считало и считает подав­ля­ющее боль­шин­ство моих друзей, особенно до женитьбы, и тех, кто остался холостым. 
Я не специ­а­лист по женщинам, а люби­тель, и потому, все что я намерен напи­сать о них, я напишу только обобщая собственные знание о них, собственный опыт, собственные наблю­дения, собственные досужие размыш­ления и их откро­вения. Уже в процессе я пришёл к двум таким очевидным, но неожи­данным для меня выводам: во-первых, чем меньше объектов, тем легче обоб­щать, а во-вторых, вопреки законам социо­логии такое обоб­щение намного точнее и конкретней».

* * *
Ипполит говорит: «Она бесчув­ственная, а потому и жестокая, и никого не любит, и в любую минуту предаст, и помощи от неё не жди. Посмотри на её ладошки. Да у Иван Иваныча на пятках кожа нежнее. Что можно почув­ство­вать такими ладо­шками, такими паль­цами. А любовь и секс – это не меха­ни­че­ские пере­ме­щения в простран­стве, это чувства, это ощущения, (да не только специ­ально отве­дённым местом), это насла­ждение, блажен­ство, это удоволь­ствие, восторг от ласки, от сознания, от восхи­щения, от близости… от тепла или прохлады, от взгляда, от слова, от цвета волос, от их прикос­но­вения, от их аромата, от запахов пьянящих. Можно, конечно, чувство­вать только «сердцем и умом», но и это надо поже­лать, надо любить парт­нёра, служить ему, уметь мечтать, вооб­ра­жать, – это уже совсем другое. Она слишком раци­о­нальна для таких игр. А ладошки и поду­шечки пальцев – внешнее прояв­ление, знак ее сущности. Она красива, вот и люби ее, но дове­рять ей осте­ре­гайся – предаст. Бесчув­ственные жестоки, они легко предают».

* * *
Г-н Трушкин объяс­няет своим соседкам Оле и Тане:
«Многие фило­логи и не подо­зре­вают, что слово «Сере­нада» имеет русско-армян­ские корни. Известно, что оно появи­лось во времена роман­тиков и поэтов в самом роман­ти­че­ском городе Италии Вероне. 
Жил в Вероне армянин по имени Ашот. Его мать Анник варила вели­ко­лепные сыры, а Ашот их продавал. 
Бывало по утрам Ашот везёт по улицам Вероны свой товар и кричит: «Сири нада? Сири нада?» Молодые итальянки не знали ни русского, ни армян­ского языка, они выгля­ды­вали в окна, улыба­лись Ашоту и гово­рили ему по-итальянски нужен ли им армян­ский сыр или нет.
А в Италии молодым жёнам часто всякие прохо­димцы что-нибудь пели под гитару на иностранных языках. а иногда под оркестр. И правильно делали. Эти молодые итальян­ские жены всегда были обая­тельны. Вот поют им од окнами музы­канты, а их ленивые мужья спра­ши­вают: «Кто там поёт? Кто там поёт?» 
А жены ведь никогда правды не скажут, даже в Италии. Они мужьям: «Это разносчик сыра, он всегда кричит, а иногда даже поёт: «Сири нада? Сири нада?» 
С тех давних пор, когда в Италии кто-нибудь пел под балконом, очаро­ва­тельные итальянки объяс­няли ревнивым итальянцам, что в этом нет ничего предо­су­ди­тель­ного. Это просто какой-нибудь Ашот пред­ла­гает свои сыры: «Сири нада». Мужья верили. Позднее «Сири нада» транс­фор­ми­ро­ва­лось в слово «Сере­нада» и стало известно далеко за преде­лами Италии. Сере­нады появи­лись даже в итальян­ских операх (Сере­нада Мефи­сто­феля, сере­нада герцога, и т.д.) В наше время слово «Сере­нада» известно во всём мире. Наши девушки любят сере­нады и души­стые армян­ские сыры (Вы их нюхали?) Наши девушки лучше итальян­ских и добрее. Я обожаю наших девушек».

* * *
Не верьте эрзац продуктам, и их рекламе не верьте. Да, товары из синте­ти­че­ских мате­ри­алов – часто не только красивее, но и удобнее, и прочнее, и лучше, но надёжнее и понятнее привычное, нату­ральное. Дерево, шерсть, кожа, кера­мика, камень… 
А ведь случа­ются и эрзац мужья, и эрзац семьи… 
Леночка Васи­льева после четвёр­того развода, пишет в письме Аньке: «Хорошо, когда жены нату­ральные, дети родные, цветы живые, а мужья не импо­тенты. Впрочем, не каждая женщина согла­сится со мной. В жизни всякое случа­ется: и приёмные дети, и браки с инва­ли­дами, – но все это исклю­чения или подвиги. Благо­тво­ри­тель­ность необ­хо­дима, но она всегда очень печальна. Я встре­чала вполне благо­по­лучные «семьи» лесби­янок. Ах, все это эрзацы не от добра».

* * *
Брекман пишет: «Наиболее откро­венно женщины обна­жа­ются не в саунах и на пляжах, а на стра­ницах своей женской прозы. Здесь обна­жение не внешнее, а моральное, внут­реннее, интимное. Женская проза – это проза для женщин или девушек, а может быть и для мужчин. Пишут её женщины, умные, красивые, иску­шённые, наблю­да­тельные и ироничные. Люблю женщин
Анна Левина-Сверд­лова (США), Жанночка Федина (США), Оленька Бешен­ков­ская, Асенька и Луча­ночка Пово­роти (Германия и Италия) я читал Вас, простите мне старому цинику. В Америке и Германии Ваша проза орёт, шипит и него­дует с улыбкой на челе. 
Вот выдержки из Ваших книг: 
1. Анна Левина-Сверд­лова (США) пишет: 
«Ах, эти мужики, которые посто­янно пристают!», или «Эти мужики – негодяи и сексу­альные маньяки!» 
Анечка, кто именно пристаёт, к тебе кроме поли­цей­ских и чинов­ников адми­ни­страции, по долгу службы? Имена? Адреса? Кто именно к тебе приставал? Вроде бы ты не знаешь, чего они хотят! А может быть, знаешь и можешь об этом откро­венно и честно пове­дать своим читателям? 
Я-то знаю: тебе нужны только цветы, или ужины в ресто­ранах (за счёт прими­тивных мужчин), да, в ресто­ранах, а не в этих дешёвых кафешках. А поэзию ты знаешь лучше вуль­гарных мужиков. Ты согла­сишься на скромный ужин в приличном ресто­ране и грустное «До свидания», у порога твоего дома. 
2. Ах, Асенька и Жанночка, – вы нежны, как лепестки давно расцветшей розы, в своём вечернем макияже, вы красивы и добры, вы излу­чаете доброе, светлое, вечное:
Милые мои, уже не молодые, но родные и близкие по духу, по времени и простран­ству, до чего же вы хорошо о себе думаете! Вы интел­ли­гентны и обая­тельны, вы остро­умны, вас не зама­нишь ни в постель, ни на кухню, на которой прово­няла ваша давно немытая посуда. Вы не такие! 
А помните когда-то, когда вы были непро­сти­тельно молоды и любопытны? 
Вы пишите о тех временах, о тех моментах. Вы прези­рали мужиков, но рожали детей. Каким способом? У каждой из Вас по два ребёнка. Ваши книги берут за душу. Сколько женской мудрости в них, сколько страсти! Как жестока жизнь! Вы одиноки, но горды. Вы прези­раете мужиков, которые навя­зы­вали вам свою помощь! Вы прези­раете мужиков, которые не пред­ла­гают вам свою помощь. Вы посто­янно нужда­е­тесь в помощи, но готовы сами оказать её любому нужда­ю­ще­муся в ней, больной, бере­менной, поки­нутой, одинокой, несчастной, конечно не мате­ри­альную, а моральную, которую вы цените намного выше. 
3. Ольга Б. Оленька Бешен­ков­ская пишет: «Не люблю немцев, особенно евреев. Нет немцев все-таки больше». Что больше, любишь или не любишь? А кого ты любишь, Оленька, цветок не увяда­ющий, талан­тище, мудрость, поэзия? Ты пишешь, что прези­раешь и жалеешь женщин, которые попа­лись на мужские приманки, вышли замуж и теперь как проклятые нянчат своих детей и даже (О, ужас!) готовят пищу своим мужьям (иногда) и даже обща­ются с этими кобе­лями без издёвок, как с нормаль­ными людьми. 
Ты пишешь: «У них появи­лись дети, но, конечно же, не от их кретинов-мужей». Ты пишешь о женщинах, которые «… свободные от мужиков, любят кошек или собак и их детей». 
С позво­ления Ольги, я озна­комлю Вас с письмом к её подружке Эльвире из Ташкента: «Я надеюсь, эти мужики тебя не надуют (в прямом и пере­носном смысле). И времени нет, и желания, и мужиков, и не надо. Ты не такая! Ты горда. Ты умна. Ты знаешь, что из себя пред­став­ляют совре­менные, с позво­ления сказать, мужчины. В лучшем случае – это сексу­альные маньяки, а чаще пара­зиты и алко­го­лики. А других мужиков теперь не бывает. Да, были когда-то… Алек­сандр Серге­евич, Владимир Влади­ми­рович, Борис Леони­дович, Виктор Гейда­рович, ансамбль песни и пляски прибал­тий­ского воен­ного округа… Где вы теперь, кому вы теперь целуете пальцы! Иных уж нет, а что осталось?..» 
4. Лучана Зару­бина. Как и твоя героиня, теле­визор ты не любишь, особенно сериалы, которые ты знаешь уже наизусть, и эти прими­тивные индий­ские фильмы… или ещё фильмы кино­студии им. Довженко. Тебе нужно интел­ли­гентное кино: Тарков­ский, Феллини. Ты желаешь всем вокруг счастья и любви, а сама, уж как-нибудь. «Пере­бьёмся, не извольте беспокоиться». 
В твоей женской прозе много насто­я­щего: чест­ности, самобытности. 
Все просто, ясно, понятно и легко узна­ваемо. Юмор заим­ствован у Гарика Купер­мана, но кто об этом знает? А Гарик разрешил. Твой муж, конечно же, негодяй, но не такой, как тот, преды­дущий, погибший. Судьба совре­менной честной женщины неза­видна – подруга, дети, несча­стья, бере­мен­ности, а кругом эти мужики тупые, наглые, примитивные…

преды­дущая стра­ница | следу­ющая страница