---

* * *
5. Рена Пово­роти. Рена вообще-то не пишет, она чита­тель женской прозы, она почи­та­тель­ница Аськи и газеты «Круг». Человек она энер­гичный и общи­тельный. Рена не так уж проста. В душе она иногда даже добрая, и почти совсем не хотела зла своей подруге талант­ли­вейшей писа­тель­нице, мастеру женской прозы Аське. Просто, на её мужа и дочь Рене было как-то искренне начхать, чужие мужья, чужие дочери. А жизненный опыт убедил ее, что самыми удоб­ными, самыми достой­ными, прият­ными для брака и общения, самыми сердеч­ными, очень умными, весё­лыми и прак­тич­ными могут быть только мужчины из Одессы. Они такие свои, домашние, понятные! Как они улыба­ются, как пожи­мают плечами, как разго­ва­ри­вают… Их куль­тура, их интел­лект – это, ведь ее куль­тура, ее интел­лект. А тут, на счастье, попался один свободный, как говорят в Одессе, фраер. («Фраер» в пере­воде с немец­кого «свободный»). Веро­ятно, так в Одессе назы­вали женихов. 
В Одессе о фраерах говорят: «Бог не фраер», «не держи меня за фраера», «не долго музыка играла, не долго фраер танцевал». Но суще­ствуют и вечные фраера. 
А Геманюк, был совсем не фраер. Здесь мудрая Рена немного пере­пу­тала, попа­лась на мужские «фарма­зоны». Она-то пред­по­ла­гала, что этот неопытный, наивный, непри­стро­енный одес­ский женишок, не больших размеров, клюнет на Асину попу­ляр­ность. (Имеется в виду не только её фигура, но и слава мастера женской прозы). И не ошиб­лась. Что ещё такому Гема­нюку надо? Он обретёт сразу в одном флаконе ТАКОЕ! И уж конечно обязан сделать Аську счаст­ливой! Как говорят в Одессе, «дай Бог всем детям Израиля, всем достойным женщинам, одиноким и непо­нятым…». Пусть Асенька благо­дарит судьбу, а ей, Рене благо­дар­ности не нужны. «Ах, этому Гема­нюку просто повезло, наконец-то ему пред­ста­ви­лась возмож­ность угово­рить уже согласную на все женщину, приличную, ну хотя бы разме­рами. А пока все из жизни лилипутов.

* * *
М. Арбузов говорит: «Твоя Ася мнит себя пере­хо­дящим почётным кубком». Ах, Асенька, судьба пере­хо­дя­щего кубка неза­видная. Да, борются за честь обла­дать им, но сама эта беспо­лезная ваза никому не нужна, а в каче­стве ночной её приме­нять неудобно. Исполь­зо­ванные спор­тивные кубки предъ­яв­ляют вежливым собе­сед­никам, дарят пионерам, или прячут в шкаф, или выстав­ляют напоказ потомкам. А если кубок живой? Печальна судьба кубка, за который уже никто не борется! 
Ася пред­по­ла­гает возвра­титься в семью. Но жена, не пере­хо­дящий кубок, такая жена Лопуху не нужна.

* * *
Отчего наши дети уходят от нас? С самого раннего детства – в свои игры, к своим друзьям, а потом – в свои тайны, в свои увле­чения, в свои семьи, в свою жизнь?..
Доченьки мои, вы добрые и честные, я бы отдал все, что имею, и остаток своей уже никому не нужной, жизни, чтобы вы могли жить, как вы хотите, чтобы ваша жизнь была такой, какой вы себе пред­став­ляли её в ваших мечтах. Видеть вас здоро­выми и весё­лыми, слышать вас и о вас – нет боль­шего удоволь­ствия, нет большей радости моему сердцу.

* * *
В эмиграции есть время взгля­нуть на свою жизнь и на свою роль в ней. Огля­нешься и содрог­нёшься. Михаил Лопухов писал: 
«Клас­си­че­ская лите­ра­тура лукаво посме­и­ва­ется над стари­ками, дове­ря­ю­щими своим молодым жёнам. Зачем молодой красивой женщине идти замуж за старика? Арбенин и Отелло были совсем не так уж стары. А вот если муж старше на 22 года? Брак ведь пред­по­ла­га­ется не на год или два, а на всю жизнь. Любовь – основа брака, без неё брак – коммер­че­ская сделка. Впрочем, на свете не мало прочных браков, в основе которых лежит мате­ри­альная заин­те­ре­со­ван­ность. Но мне, ослеп­лён­ному дураку, каза­лось, что моя молодая жена меня любит. Я не замечал её лживого взгляда блуд­ливой козы ни в жизни, ни при рассмат­ри­вании свадебных фото­графий. А она и не притво­ря­лась. Вот здесь я улыбаюсь, как майский жучок, а она смотрит в сторону, а вот здесь – на ее лице такая уста­лость, такая скука… Говорят: «Стер­пится, слюбится». Не полу­чи­лось. Есть ещё слабая надежда. Да какая уж там надежда? Откуда ей взяться-то? Ладно. Поживём – увидим. А я ее люблю – вот беда?»

* * *
Все эти разго­воры о немецкой безду­хов­ности, немецкой посред­ствен­ности и немецкой бесстраст­ности – разго­воры тех, кого не пустили в немецкое обще­ство. Все это песенки лисы о вино­граде, до кото­рого ей не дотянуться.

* * *
Из рамы неба льётся ночь, и ветер рвёт железо с крыш. Хозяин твой угрюм и нищ, а ты как тень за ним спешишь. И ждут два глаза голубых его скупых корявых слов, а он в развалах книжных ниш все ищет сердце между строф.
Ты в полу­мраке вздрог­нешь вдруг, и распле­таешь солнце кос, и запле­таешь кисти рук, а он за пачку папирос… Сквозь зубы процедит: «Молчишь?!», и бой часов уже не слышит, а ты притихла и сидишь, и на плече котёнок рыжий.

* * *
Пере­чи­тываю свою «Осень прощальную». Горько мне уже тогда было, но ещё не страшно. Ещё можно было думать о всяких глупо­стях. Да разве любовь – глупость? А сегодня? Какой стала моя жизнь? 
Я писал «Осень прощальную», я вспо­минал её выцветший на солнце сарафан, аромат полыни и гречихи. Я вспо­минал полдень над полем. И все нельзя. Нельзя так громко стучать сердцем, нельзя пялить на неё глаза, нельзя гово­рить такие глупости, нельзя коснуться ее заго­релых ног, даже думать о ней нельзя. Она ведь такая юная, как ты сегодня. Мне не забыть аромат полыни и гречихи, да ещё во рту тот горь­ко­ватый привкус травинки, которую я расщеплял зубами… Это потом, под Выборгом, когда мы заблу­димся в грибном лесу, она попро­бует на зубок травинку пырея и спросит: «Ты любишь?» Это она о травинке, но так лукаво взглянет. Я не стану ей отве­чать. У нас ещё впереди будет ночь, та ночь, которую я никогда не забуду?»
Я три года вспо­минал давно прошедшее, писал и вдруг повстречал тебя. Откуда ты тогда взялась такая же молодая, как и трид­цать лет назад. 
Трид­цать лет! 
Как-то странно, неправ­до­по­добно. Неужели могло пройти трид­цать лет? Тебе нет и двадцати. Все ушли, почему ты оста­лась? У меня – ни славы, ни богат­ства. Я сам ещё не чувствую свою старость, но ты-то своими моло­дыми глазами со стороны должна все видеть. А ты прижи­ма­ешься к моему плечу и взды­хаешь, и хочешь, чтобы я не убирал ладонь. 
В комнате пахнет старыми книгами и чуть-чуть лавандой, но это от одеколона. 
Вечернее солнце в окне и пылинки в его луче… 
Аромат полыни и гречихи тот, из моей моло­дости он непо­вторим, он неза­бы­ваем, его нельзя предать… 
Я говорю: «Ты по возрасту – моя внучка». 
Ты смеёшься и прижи­ма­ешься к моему плечу. Ну вот! Связался старый черт с младенцем. 
Ты гово­ришь, капризно надув губки:
– Я не хочу с ним. Я не хочу с ними. Они меня обижают. Я хочу с тобой.
От тебя пахнет конфеткой или варе­ньем. Да что это все снится мне, что ли?
– Пойди, поставь чайник. Вот уже и солнце ушло. Как рано темнеет в сентябре. Сентябрь. 1992 год.

* * *
В дымах огня угар­ного в домах мы не пожарные, мы голо­вёшки черные, пожаром опалённые.

* * * .
Ты оста­лась там, в сентябре 1962-го или 1992-го. 
Ася говорит: «Уж, сколько времени прошло, а ты все пере­чи­ты­ваешь… Просто ты старый стал. Соста­рился на три года и все вспо­ми­наешь, вспо­ми­наешь своё приду­манное, невоз­вратное». Да, видимо, я соста­рился на три года. 
Я, навер­няка, соста­рился на три года, а может, на те последние трид­цать лет, которые протекли, как вода реки, в которую уже не войдёшь, а может, на сто трид­цать лет, которые я пережил за последние три года, пережил себя и теперь уже не доживаю, а просто так суще­ствую на свете в древнем городе Кельне и радуюсь вашим радо­стям, погожим дням, отсут­ствию боли, радуюсь тому, что имею, что ещё сохра­ни­лось от той жизни.

* * *
Михаил Арбузов пишет: «Вам, юным, гибким и красивым, немного смеш­ливым и очень серьёзным, Вам, позна­ющим этот мир, в котором мы уже прожили свой небольшой срок, Вам, как и нам, совсем ещё недавно, каза­лись стран­ными страсти тех, кому уже за 40, за 50, за 60, за 70. А ведь эти пожилые люди и не заме­тили, как соста­ри­лись. Да и соста­ри­лись ли они? Многих из них так жизнь ничему и не научила. Они делают те же ошибки, что и в моло­дости, влюб­ля­ются, любят, стра­дают… а лет им уже много. Они знают цену и любви, и дружбе, и преда­тель­ству, и здоровью, и семье, и одино­че­ству, и красоте, и надежде… 
Они знают цену словам и деньгам, и славе, а может быть, так до самой смерти и не узнают. 
А уж Вам-то откуда знать? И я не знаю, что лучше – верить или не верить. Как лучше жить? Кто верит, тот любит, тот весел и счастлив, но он совсем не защищён от обмана, от измены и преда­тель­ства. У нас не отобрать больше того, что мы имеем. Мне не жаль ни вещей, ни богат­ства, ни власти, ни славы, но любовь и семья или наоборот – семья и любовь, годы – проле­тевшая жизнь, а ещё здоровье… А, впрочем, ничего не жаль. Я жил и любил, и верил в Бога, и Он меня щедро одарял и любовью и стра­да­ньями? Да, святится имя Его!»

* * *
Ты посе­щаешь Sprachkurs с утра, до семи вечера. 
Я, конечно же, заметил тот вечер, но отогнал от себя нелепые мысли, не прислу­шался к голосу пред­чув­ствий. Мне запом­ни­лось твоё возвра­щение с курсов немец­кого языка. Ты вошла совсем не усталая, а какая-то радостная, очень привет­ливая и ласковая. Ты пришла ко мне в постель, и нам было очень хорошо, прекрасно, как раньше… 
В последнее время ты была иной… Да разве у меня тогда могло закрасться какое-нибудь подо­зрение? Тот вечер я вспомнил позже, когда все стало явным… Впрочем, об этом уже напи­сано, только талант­ливее и сильней в «Крей­це­ровой сонате», да, наверное, и другими авто­рами. Веро­ятно, сегодня многие пишут об этом, и многие ещё будут писать. Всегда будут писать об этом искренне и талант­ливо кровью сердца. А я? Да что я? 
Если начал, допиши до конца. Допиши! Может быть, успо­ко­ишься, смиришься с тем, что не убил, не убьёшь. Ведь и Лев Нико­ла­евич не убил, а только написал, написал всю правду, все, как было. 
Анатолий Ушаков поучал: «Не надо отвле­каться на прочие темы. Теря­ется нить изло­жения, преры­ва­ется поток состра­дания. Только все, как было, подробнее – в этом спасение».
Я живу в эмиграции, в мелочных заботах, сплю, ем, пью, разго­ва­риваю, пишу… И я не убью. 
Пришло время и мне, уж как умею, напи­сать свою «Крей­це­рову сонату» здесь в Германии, в эмиграции, в самом конце двадца­того века. Впрочем, как выяс­ни­лось, время и место не имеют особого значения.

* * *
Лопух любил и любит женщин. Он всегда их любил. Мать. Сестра. Джина Лолло­бри­джида. Сосед­ские девчонки… 
Он обучался при раздельном обучении в 249-ой мужской средней школе Ленин­града. Чистенькие таин­ственные девочки соседней женской школы всегда вызы­вали у него есте­ственное любо­пыт­ство. Иной таин­ственный мир! А отслужив армию, демо­би­ли­зо­вав­шись он, конечно же, не изменил своего уважи­тель­ного отно­шения к женщине, что сильно затруд­няло ему свободное общение с прекрасным полом. Но в жизни случа­лось всякое.

* * *
Лазарь Брекман в Германию привёз тетрадь своих ранних стихов. Стихи, как стихи. Я прочёл их, и стала понятней причина его эмиграции. 
Всего в тетради семна­дцать стихотворений. 
Искренние стихи пишут в минуты раздумий. откро­вений, впрочем, судите сами. Я пред­лагаю Вашему вниманию неко­торые из них:

* * *

Я прика­саюсь к свиткам Торы
и пальцы подношу к губам…
Пере­махнув сует забор,
мирскую суету и споры,
наветы сплетни и раздоры,
сквозь гул машин и разговоры,
смиренно возвра­щаюсь в Храм. 
О, Тора! Вечное движенье,
бессмертных глав в моей судьбе…
пространств былых отображенье,
их нега­симое свеченье,
разгадка и преображенье,
я низко кланяюсь Тебе.
Мои счаст­ливые года,
мне не забыть вас никогда.
О, долго­жданная Суббота
царица серых будних дней,
благо­уханная Суббота
далёкой юности моей!
Дней промельк­нули хороводы
их пряный запах, отчий дом, 
сест­рёнка, детские заботы,
отец и мама за столом… 
Корицы и гвоз­дики запах, 
и свежей халы аромат,
и дремлет кот на тёплых лапах,
и за окном вишневый сад…
О, долго­жданная Суббота
царица серых будних дней,
благо­уханная Суббота
далёкой юности моей!

* * *

Давно поруб­лены сгорели 
вишнёвой юности, сады
И мы изрядно постарели
и наши головы седы,
О, добро­вольное изгнанье
и свеч субботних колебанье,
не угасавшее во мне,
в чужой далёкой стороне,
и поза­бытые страданья
и безот­радные скитанья,
не разры­вайте сердце мне.

* * *
Лена повто­ряет за всеми: «Во искуп­ление исто­ри­че­ской вины…», «Во искуп­ление исто­ри­че­ской вины…» Да кому какое дело сегодня в Германии до этой «исто­ри­че­ской вины»? Помнят о ней только евреи, да и то уже не все. А сами немцы отлично знают истинные настро­ения в немецком обще­стве. Потому-то они охра­няют сина­гогу специ­аль­ными наря­дами полиции в дни еврей­ских празд­ников, по пятницам и субботам.

* * *
Вся моя жизнь, да, пожалуй, и жизнь всего моего поко­ления прошла в ожида­ниях. «Все во имя грядущего…» 
Ах, чепуха это, господа, ложь и обман. 
Жить надо сегодня. Разве сама жизнь не убедила вас в том, что реально лишь насто­ящее. Что выпито – то выпито. 
Поверьте мне, старику: ради того далё­кого буду­щего не стоит нести великие жертвы уже сегодня. Будущее, да и прошлое – сон, химеры. Прошлого уже нет, а буду­щего может не быть. 
Это может, в част­ности, произойти, если ради него пожерт­во­вать слишком многим.

преды­дущая стра­ница | следу­ющая страница

---