* * *
В 70-х годах на день рождения Виктора Ширали в его квар­тиру на Испол­ком­ской улице соби­ра­лись друзья и знакомые поэта, красивые женщины, литераторы. 
Гости свали­вали свои пальто в угол прихожей на стол и прохо­дили в тесную комнату. Яркая блон­динка, фран­цу­женка Лидия Пельфор, привет­ливо улыба­лась гостям. Все уже знали, что она пода­рила юбиляру шубу из нату­раль­ного меха и, купленную у буки­ниста на Литейном книгу «Поэты Грузии» в пере­водах Пастернака. 
Виктор Гейда­рович напился до полной потери сознания ещё до начала торже­ства, ещё до первого тоста. А невы­сокий поэт Пётр Чейгин выпил много, но сознания не потерял, и уходя, очень ловко захватил с собой книгу «Поэты Грузии» и все, что нашёл в карманах пальто, остав­ленных в прихожей без надзора легко­вер­ными гостями. 
Очень тонкий и наблю­да­тельный поэт Купри­янов заметил это, но разоб­ла­чать вора не стал. 
«Поэт в России больше, чем поэт…»

* * *
Лопух вспо­ми­нает:
«С Тамарой Анва­ровной Була­товой я позна­ко­мился, когда ей испол­ни­лось восем­на­дцать. Мне надо было забрать у Володи Зума­ку­лова ключ от своей мастер­ской. Он взял у меня ключ ещё вчера вечером. 
«Твоя мастер­ская всю ночь проста­и­вает. Я акку­ратно. Надеюсь, постельное белье там есть». 
Я иногда ночевал в мастер­ской, а потому хранил там комплект постель­ного белья. Отка­зы­вать у меня не было причин. Я отдал Володе ключ и сегодня заби­рать его не спешил. Володя позвонил рановато:
– Зайди, не пожа­леешь. Заодно и ключ заберёшь.
Я не спешил. Приехал через час, вошёл в свою ярко осве­щённую мастер­скую и увидел:
Обна­жённая изящная девчонка сидела верхом на лежащем на спине обна­жён­ного канди­дата педа­го­ги­че­ских наук Влади­мира Муста­фа­е­вича Зумакулова. 
Я смутился и поспешил удрать за дверь, да куда там. 
– Постой, постой! Ты что, испугался?
– Да, нет… Но… Вроде бы, некстати. 
– Кстати, кстати – это уже обна­жённая девчонка, детским голоском, с улыбочкой. 
– Да я сейчас вернусь, я только что-нибудь к чаю.
Я удрал и долго болтался по улицам, накупил пирожных, взял колбасы и яиц для яичницы…
В мастер­ской все уже оделись. Сели за стол. 
Володя был серьёзен и горд. Девушка улыбалась. 
После их ухода, я обна­ружил под её тарелкой короткую записку: «Если захо­чешь, позвони. Тамара», и номер теле­фона. Звонить я никуда не стал, а Томка позво­нила сама. Не знаю, откуда у неё появился мой телефон.
Мы встре­ти­лись и началось! 
Весь год я прожил, как в угаре. Мы встре­ча­лись каждый день. Летом летали на юг в какой-то военный сана­торий. Ходили в гости к моим друзьям. 
Я не пред­по­лагал, что Томка тайно от меня нала­жи­вает связи с моими друзьями. Вот запись из «Альбома реги­страций» север­ного поэта Олега Чупрова, сделанная им ещё за год до моего разрыва с Томкой:
«Студентка инсти­тута куль­туры, рост – метр пять­десят, может быть, чуть выше, хорошо сложена, говорит неесте­ственным детским голоском. Отец – препо­да­ва­тель военно-меди­цин­ской академии, мать – директор кино­те­атра, интел­ли­гентна, много читает. К поэзии равнодушна». 
Первым признался, что «пробовал» Томочку, мой верный друг Пашка Соколов: 
– Ну, так полу­чи­лось. А у меня «хата» – жена на даче». 
Потом мой сосед Сурен Аветиков. Это когда я уже пере­ехал в другую квар­тиру. Мы встре­ти­лись с ним случайно: «Пони­маешь, я живу с ней давно, я тебе не говорил, думал, скажу, когда ты её бросишь. Да, вот узнал, что она дала моему другу Алику Ходикяну». 
Мне надоела вся эта порно­графия. Мы расста­лись, но иногда встре­ча­лись, как я пред­по­лагал, случайно, просто так, пого­во­рить. Она расска­зы­вала о своих любовных успехах. Расска­зы­вала о своём романе с сест­ро­рецким бандитом Муратом. Пока­зы­вала мне сделанные им фото­графии разных её интимных мест и поло­жений. Будто хвастала. 
Прошло ещё два года. Я женился. Забыл ли я Томку? Да конечно же, не забыл. Разве её можно было забыть? Я её всё ещё любил. 
И вот теле­фонный звонок. Знакомый детский голосок, веро­ятно, с её особой улыбочкой. И мы встре­ти­лись. А при встрече слёзы. Её уволили из инсти­тута. Её предали друзья. Она рыдала немного театрально. 
Я не мог ей отка­зать и взял её к себе на работу. О прежних отно­ше­ниях не могло быть и речи. Я ей доверял и денежные дела, и деньги, и имуще­ство, и поме­щение моего офиса. Я ей верил. Да и не было повода не верить. Томка, была честна в делах. Но…
Тайно от меня, она сама позна­ко­ми­лась с моим старым другом Володей. Володя и красив, и богат. Ему она не нужна. Да и поста­рела она к тому времени. Уже стали не соблаз­ни­тельны, а непри­личны её выгля­ды­ва­ющие из-под ультро-коротких юбок кружевные штанишки. Она, видимо, не пони­мала, что в её возрасте нижнее бельё, уже не всегда возбуж­дает мужчин, а чаще вызы­вает у них лишь брезг­ли­вость, как некая неопрят­ность. Володя, любил свою жену. Он, конечно же, изве­стил меня о пред­по­ла­га­емых деловых отно­ше­ниях с Томкой. Спросил, можно ли ей дове­рять. Я не возражал, и он стал давать ей мелкие пору­чения. Иногда она пред­став­ляла его в деловых коман­ди­ровках. Человек береж­ливый, Володя поль­зо­вался её услу­гами из экономии. А она, все ещё наде­я­лась на что-то, но уже пони­мала, что это не тот случай и пригля­ды­вала следу­ю­щего покро­ви­теля. И вот, удалось. 
Поме­щение для офиса мне устроил мой добрый друг Роман ещё в 70-х. После моего отъезда в Германию Роман пере­оформил это поме­щение на Тамару Анва­ровну, пред­по­лагая у неё какие-то дела со мной. В офисе ведь оста­ва­лось принад­ле­жащее мне имуще­ство, коллекция стенных часов, книги, неза­вер­шённые этюды на картоне и прочее. Но мне уже было напле­вать на всё это барахло. Там, в Германии всё это мне было уже не нужно. 
С Романом нас связы­вала давняя дружба. Однажды, во время посе­щения Санкт Петер­бурга я зашёл к нему. «Пони­маешь, твоя Тамара редкая подлюга. Я оформил на неё твоё поме­щение, решал её квар­тирный вопрос, но тут во всей красоте и силе прояви­лась её яркая «сучность». Она пыта­лась рассо­рить меня с тобой и пыта­ется до сих пор. Не знаю, для чего ей это. Ведь я-то знаю тебя, знаю, что ты ей делал и сделал. И со мной её позна­комил ты». Я отнёсся к его словам спокойно. И тогда, Роман, набрал номер Тамары Анва­ровны и включил громкую связь. Три гудка – и я слышу её детский голосок. Роман ловко ставит наво­дящие вопросы, а она, исте­рично, сквозь слезы: 
«Я ждала, я делала от него аборты, я его так любила! А он женился на этой толсто­жопой еврей­ской красотке… Он обещал… Он говорил… Я всё ждала…» 
Ничего такого я ей никогда не обещал и не говорил. Всё это враньё. Всё, что я услышал, пере­ска­зы­вать не буду. Да, и не пере­ска­жешь. Меня бил озноб. А Томка плакала в трубку, но очень жалобно. Я не стал уличать её во вранье, пояс­нять и разъ­яс­нять. Роман всё знал. Он благо­душно ухмы­лялся, а, повесив трубку, лишь сказал: «Вот тебе и Томка, твоя Томка». 
Томка – редкая подлюга. Но она исключение.

* * *
Помнишь турист­скую песенку у костра, под гитару: «Потому что мы народ бродячий, потому что нам нельзя иначе, потому что нам нельзя без песен, потому что мир без песен тесен!»

* * *
Лазарь разго­ва­ри­вает со своим четыр­на­дца­ти­летним племян­ником Левой: «Почему ты в Германии стыдишься гово­рить немцам, что ты еврей? Евреи немцев не сжигали в печах, не сели­лись в их домах, не поль­зо­ва­лись их имуще­ством… Нам нечего стыдиться. Наша совесть перед ними чиста».

* * *
Заме­чали ли вы, как преоб­ра­жа­ется собе­седник, когда в разго­воре затра­ги­ва­ется история его народа, его национальность.
Это ли не ярчайшее прояв­ление одного из законов того самого множе­ства? Только за последний месяц я бесе­довал и с немцами, и с поля­ками, и с укра­ин­цами, и с курдами, и с балкарцем, и никто к этой теме не оста­вался равнодушен.

* * *
Лопух пишет сестре в Кали­форнию: «У меня все, как всегда. Пока все в порядке, как всегда нет времени ходить на китай­ский балет. В театр не так-то легко попасть, даже если выберусь. 
Слава Богу, много работаю, устаю. 
У меня, слава Богу, попу­лярная жена и дочь – увы, не отлич­ница. Зол зи зайн гезунт. Вот выдам её замуж, (хотел бы я посмот­реть на этого счаст­лив­чика), и пойду на китай­ский балет и даже сам участие в нем приму, если позволят. Танцу­ющие китайцы могут не позво­лить, ведь я совсем не китаец».

* * *
1993 – последний пред­эми­гра­ци­онный год Миши Лопухова.
Ночные теле­фонные звонки, требо­вания, угрозы, преду­пре­ждения, много­чис­ленные вызовы в Большой дом на Литейный, и опять в районное отде­ление милиции (РОМ С.). В сознании Миши Лопу­хова все это, пере­пле­таясь с неуда­чами и случай­ными поте­рями, свива­лись в некую стяги­ва­ю­щуюся на горле петлю. Ежедневно в почтовом ящике Миша находил повестку с пригла­ше­нием явиться в отдел по борьбе с орга­ни­зо­ванной преступ­но­стью. По шестой повестке Миша отпра­вился в Большой Дом к началь­нику отдела некому Ж. Тот очень вежливо поин­те­ре­со­вался: не угро­жают ли Мише рэке­тиры, не пред­ла­гают ли ему свою защиту, знаком ли Миша с А. И. Ткачом или Корягиным. 
– Не угро­жают, не пред­ла­гают, не знаком. 
– Жаль, я наде­ялся на честный разговор с вами. 
Любая самая обычная фраза теперь обре­тала для Миши какой-то тревожный, зага­дочный смысл. Больше он в Большой дом не ходил, ни по повесткам, ни по теле­фонным пригла­ше­ниям, а звонки с угро­зами стали уже ежеднев­ными. И тут ещё одно проис­ше­ствие. Но об этом в другой раз. 
Поэтому, если ты хочешь, 
1. Я ей позвоню и скажу, чтобы она прекра­тила отно­шения с фото­графом Г., а если она отка­жется, то я пригрожу, тем, что позвоню её такой же подруге и расскажу всю эту историю и, думаю, что уж ей-то это не будет безраз­лично и фото­графу тоже, а уж теле­зри­телям… и гово­рить нечего.
2. Далее, можно попро­бо­вать подать на неё в суд за попытку изощ­рён­ного дове­дения Лопуха до смерти, уже приведшее к резкому ухуд­шению его здоровья. Здесь надо посо­ве­то­ваться с адво­катом, или с торе­а­дором. (она ведь по горо­скопу «телец»). Может её заставят платить тебе алименты… или торе­адор посо­ве­тует что-нибудь другое.

3. Если они разве­дены, то не попро­бо­вать ли Лопуху позна­ко­мится с приятной интел­ли­гентной женщиной лет 24 или 65. Любви может и не будет, но могут возник­нуть приятные проблемы, хорошие отно­шения, забота и, по крайней мере, не будет этого чувства одино­че­ства. Я встре­тила Поля, когда мне было 62, но я неплохо выгля­дела, не на 24, но тем не менее… Он тогда был абсо­лютно беден, не получал даже социала. Но я не хотела больше жить одна, после смерти мамы. Он мне понра­вился и вот мы уже 12 лет вместе. Женщины тоже стра­дают от одино­че­ства в любом возрасте.

Бале­рина, наверное, будет всевоз­можно препят­ство­вать этому, а она это умеет. Но Лопух должен сам решить, как получше прожить те годы, которые ему суждены.
Если тебе не нравится то, что я напи­сала, письма сотри и забудь. 
Ответь мне. 
Твоя чита­тель­ница и любящая сест­ричка Алечка
Пойду дочи­ты­вать твою книгу.

* * *
Вечером, вечером, вечером глаз голубые овалы смотрят на город устало в красные крыши жилищ. 
В гуле багряной печали позднее солнце сади­лось, арки поки­нула лживость, город стал смутен и нищ 
Вечером, вечером, вечером — стекла осенние синие. 
Мягко окутает плечи Вам серая тёплая шаль. 
Нечего, нечего, нечего листья листов перелистывать. 
Что поза­бы­лось — не сбудется, а невоз­вратное жаль.
Вечером, вечером, вечером звуки, как вздохи раздумий. Верьте, оно пере­мен­чиво, вечное волшебство… 
Строчек сереб­ряных струны. Серый уснул на стуле. 
Тикают часики тихие. 
Осень берет своё.

* * *
Фёдор Само­варов почему-то очень неува­жи­тельно отно­сится к москов­ским интел­ли­гентам. «Выскочки, наглецы, базарные дема­гоги, хамы, торо­ватые снобы». Веро­ятно, Само­варов не может простить моск­вичам столичных приви­легий. Там и издают легче, и раздают, и полу­чают, и приве­чают… Сильные мира сего там и ближе, и доступнее. А ещё москов­ский “бомонд” раздра­жает Фёдора этим “интел­ли­гент­ским матком”. 
«Интел­ли­гентный москвич грязно мате­риться в любом обще­стве, по любому поводу и без повода, просто так, для оригинальности». 
Фёдору противно и унизи­тельное столичное пани­брат­ство, эдакая москов­ская привет­ли­вость и небреж­ность к людям достойным, авто­ри­тетным и просто к мало­зна­комым. Возму­щает Фёдора и модное в Москве, неис­креннее, показное, христианство. 
Володя говорит: “Ерунда все это. Москвич, не москвич… Дело в воспи­тании. Если гово­рить о воспи­тании, о вкусе – здесь и традиция, и темпе­ра­мент, и характер, это и от семьи, и от среды… А всякое обоб­щение только по геогра­фи­че­скому признаку – чушь собачья. 
* * *
В последний год ему часто снились кошмарные сны.
В тот день он зады­хался. Спазма сдавила ему грудь. Проснуться и закри­чать, позвать на помощь он не мог, не мог шевель­нуть рукой, не мог вздох­нуть, набрать воздуха. Вот если б жена, лежащая рядом… Он пытался привлечь её внимание, издать какой-нибудь звук, но полу­ча­лось только еле слышное шипение, или хрип. 
Она, конечно же просну­лась и вслу­ши­ва­лась в изда­ва­емые им звуки. Хрип продол­жался долго, но вот затих, захлеб­нулся. Она вздох­нула, потя­ну­лась, зажгла свет, вгля­де­лась в его затылок. Он лежал ниц, лицом в подушку. Она подо­ждала ещё минуты две, пять, а, может, десять… Потом пере­вер­нула его лицом вверх. Все было кончено. Она брезг­ливо помор­щи­лась и набрала номер неотложки. 
«С моим мужем что-то странное. По-моему, он не дышит». 
Она вздох­нула облег­чённо. Слезы подсту­пили к горлу. Ей было нестер­пимо жаль его.
После похорон он так и не понял, проснулся ли он тогда ночью сам, или все это ему ещё снится. Он знал только одно, она на помощь не пришла и не придёт никогда.

* * *
Вчера умер Владимир Иванович Ради­онов, мой друг, человек сильный, прав­дивый, беском­про­миссный. Он пытался бороться с корруп­цией, с ложью, с неспра­вед­ли­во­стью, боролся честно, да не победил. 
Я счёл возможным в этой повести-днев­нике опуб­ли­ко­вать его письмо. Мы обсуж­дали с ним текст днев­ника, когда было напи­сано ещё только сорок первых страниц. Сегодня я поставил письмо Ради­о­нова в мой дневник, на то место, где оно понятней, и соот­вет­ствуют напи­сан­ному. Но в нем уже затро­нуты и более поздние события. Ради­онов писал мне: 
«Читаю твою книжку-дневник «Я виноват». Здорово. Я-то все это видел своими глазами. И Сарбона и бале­рина Б. боялись, что, когда спадут розовые очки, Лопух бросит эту бале­рину Б., а потому и стара­лись поскорее захва­тить всё что удастся. Твоя бале­рина А, Б или Ж, я уже запу­тался, потому, что ты её назы­ваешь пораз­ному, иногда сильно похожа на твою супругу. Считаю своим долгом сооб­щить тебе, что твоя супруга Аня в минуты откро­вения в разго­воре с одной нашей общей знакомой, созна­лась ей, что ЭТО (секс) ей не нужно вообще. Что ей нужно — так это мужчина, который бы обес­печил ей приличную спокойную жизнь и сейчас и в будущем, потому что сама она зара­ба­ты­вать не умеет, хозяй­ство семейное вести не умеет и не хочет. Она женщина — для гостиной. А контак­ти­рует она только с теми Мужчи­нами, которые могут помочь ей достичь чего-то, устро­ится куда-то и т.д. Для неё пере­спать с кем-то — не измена, а сред­ство для дости­жения каких-то её целей. Она не вкла­ды­вает в секс ни душу, ни сердце, вообще Н И Ч Е Г О. Она просто ТЕРПИТ и притво­ря­ется (охами-вздо­хами), изоб­ражая страсть. Она считает, что это нормально, что женщине сейчас иначе не пробиться. Поэтому, то, что твой лите­ра­турный вымыш­ленный Лопух считает изменой, для неё вовсе не измена. «Не мыло — не смылится». Как ты сам об этом пишешь. Но это не моё дело. А книга сильная. Поэтому, если ты хочешь, я ей позвоню и скажу, чтобы она прекра­тила отно­шения с этим ее фото­графом Г., если он существует. 
Я ведь могу сооб­щить её ленин­град­ской подруге, которая, возможно не читает твоих книг, сооб­щить кое-что об Анне. Думаю, что уж это ей не будет безраз­лично. Такая слава никому не нужна. В далёкой Германии не запря­чешься. Здесь в Питере, ведь, ещё живут её бывшие подруги, а может быть и родствен­ники. Это твои родствен­ники все в Америке или в Израиле. Видишь, я путаю правду с вымыслом. Где Лопух, а где ты? 
Родствен­ники или друзья Лопуха могут подать в суд на героиню повести за попытку изощ­рён­ного дове­дения Лопуха до смерти, уже приведшее к резкому ухуд­шению его здоровья? Ты, ведь пишешь, как Лопух жалу­ется на самочувствие. 
Здесь надо посо­ве­то­ваться с адво­катом, можно ли вообще заста­вить платить Лопуху алименты, но это уже за рамками книги, просто так из любо­пыт­ства. А тебе такие сведения могут приго­диться. Но мы говорим о героях твоей книги. О возможном развитии выду­манной тобой повести. 
Если они разве­дены, то не попро­бо­вать ли Лопуху позна­ко­мится с приятной интел­ли­гентной женщиной лет 24 или 35. Любви может и не будет, но могут возник­нуть приятные проблемы, хорошие отно­шения, забота и, по крайней мере, не будет этого чувства одино­че­ства. Бале­рина Ж или Б, наверное, будет всевоз­можно препят­ство­вать этому, а она это умеет. 
Но Лопух должен сам решить, как получше прожить те годы, которые ему суждены.
Если тебе не нравится то, что я написал, в письме сотри и забудь. Это ведь я чтобы тебя развлечь.
А может быть, подвигну тебя к напи­санию продол­жения твоей книги «Я виноват». 
Ответь мне. 
Я твой чита­тель верный любящий тебя, как писа­теля и как человека.
Пойду пере­чи­ты­вать твою книгу.
С приветом. В.И.
Когда будешь в Питере?

* * *
Аська говорит: “Это все слова. А в чём они проявляются? 
Кто любит, жерт­вует и здоро­вьем, и жизнью. 
Может быть, я никуда бы от него не уходила, если бы он вёл себя иначе. Я ведь и сегодня ещё не знаю, с кем мне лучше. 
Пусть думает – ему не долго осталось”.

* * *
Лет через сто процесс, участ­ни­ками кото­рого все мы явля­емся, назовут «Возвра­ще­нием евреев в Германию». А сегодня мы пере­ез­жаем, пере­ле­таем на эту землю, «позво­лившую» это возвра­щение. Так мы пожелали. 
Мы остав­ляем улицы и города, в которых нас пони­мали и где мы пони­мали окру­жа­ющих нас людей. Мы остав­ляем могилы предков, дома, в которых мы роди­лись и выросли, поса­женные нами деревья и сады, любимые с детства места, с кото­рыми связано так много, которые сфор­ми­ро­вали нас, опре­де­лили нашу жизнь, наши харак­теры, наши судьбы. 
У каждого из нас свои причины этого переселения. 
Мы пере­се­ля­емся в страну, в которой были ограб­лены и уничто­жены все евреи – дети Израиля. Мы тоже дети Израиля – их дальние родствен­ники, не заду­мы­ва­емся над тем, что являя-емся участ­ни­ками процесса возвра­щения евреев в Германию. Мы говорим: «Нам разре­шили, нас прини­мают», – но никогда нам в голову не приходит мысль, что мы возвра­ща­емся туда, откуда нас неза­конно изгнали, где нас огра­били и уничто­жили. Мне возразят: «Да это не вас убивали!». 
Да, не нас, иначе бы мы не смогли сюда возвратиться.

преды­дущая стра­ница | следу­ющая страница