* * *
Моя амери­кан­ская сестра Аля пишет мне: «Вчера начала читать твою «я виноват», а сегодня, наверное, уже закончу. Эта книга-дневник напи­сана на очень сильном эмоци­о­нальном накале. Читать эту повесть равно­душно не сможет даже и посто­ронний чита­тель, а я чита­тель далеко не посторонний… 
Прекрасный язык, чудесные поэти­че­ские вклю­чения, свой­ственный автору юмор. В части юмора мешает только то, что неко­торые шутки, на мой вкус, не эсте­тичны, грубы, и это мешает. На мой вкус — это дурной тон, как мне каза­лось, не свой­ственен автору вообще и этой книге, в частности. 
Таким несо­вре­менным чита­телям, как я, может быть, ещё мешают эроти­че­ские подроб­ности, хотя можно пред­по­ло­жить, что многие сочтут книгу без таких подроб­но­стей несо­вре­менной. Не будем спорить о вкусах… В целом — книга очень сильная. 
Что сказать о героине. Напи­сана она здорово. Я бы не хотела, чтобы мои повзрос­левшие дети прочли такое обо мне и прокляли меня или, в самом лучшем случае, сочли позором иметь такую мать. Боже, сохрани и помилуй! Но наши дети уже книг не читают. И, слава Богу! 
Теперь о героях повести, персо­нажах этой трагедии… 
При всём моём самом глубоком сочув­ствии первое, что мне хоте­лось сказать: Лопух сам виноват. Но ты и сам об этом пишешь! Ты, правда, пыта­ешься пред­ста­вить Лопуха просто довер­чивым. И в жизни такое бывает. Но у тебя это полу­чи­лось уж слишком, чересчур. Неужели не было среди его друзей таких, в которых он был бы уверен, кто не украдёт! Тогда он не был бы в такой полной зави­си­мости от этой дряни и воровки Сарбоны, которой место в тюрьме годика на три, а то и больше, потому что сумма укра­ден­ного доста­точно велика. 
Я говорю об описанных в твоей книге персо­нажах, а не о тех людях, которые явля­лись их прооб­ра­зами. Живых таких людей мне не встре­ча­лось. Главная героиня журна­листка, полу­чи­лась, очень прав­до­по­добной, живой. При таких её взглядах, (да ещё поддер­жи­ва­емых подру­гами, давно прошед­шими её ситу­ации, и теперь опери­ру­ю­щими приме­рами из их собственной жизни) !.. 
Свои адюль­теры, она не рассмат­ри­вает, как измену и ей не понятно, чего это он так пере­жи­вает, так разнерв­ни­чался. Её роди­тели не могли научить её нрав­ствен­ности. А таких книг, на которых воспи­ты­вался Лопух, с их роман­тизмом, она вообще не читала… Она ведь на целое поко­ление младше его. Её поко­ление читает детек­тивы, а какой там романтизм… 
Ну, вот, я скати­лась с героев повести на её автора. Это бывает, когда напи­сано прав­диво и точно. В повести выписан нелёгкий «лопу­шиный» характер. Он умеешь как бы вежливо, но неожи­данно и очень язви­тельно оборвать чело­века, если ему пока­жется, что его учат. Всякие поучения Лопух воспри­ни­мает, как некое унижение. А люди обижа­ются на его неожи­данную резкость, которая с их точки зрения ничем не моти­ви­ро­вана, не адек­ватна ситу­ации. И если это повто­ря­ется, собе­седник может пере­стать общаться с ним. Но этот твой Лопух, да и сам автор, я думаю, изме­ниться уже не могут… Я пред­по­лагаю, что иногда и неод­но­кратно Лопух назвал свою бале­рину дурой и не только дурой. А если это повто­ря­лось часто, то рассчи­ты­вать на её доброе отно­шение к нему — просто наивно. Полу­ча­ется, что я действи­тельно оправ­дываю его бале­рину, и что он виноват. Нет, это не так. Даже если она не пони­мает его лопу­хов­ского пове­дения, его пере­жи­ваний, она же их видит. Она – его жена, и, если хочет жить с ним, должна изме­нить свои привычки, которые Лопух не может принять. должна прекра­тить всё то, что он считает невоз­можным, не допу­стимым в браке, что разру­шает его здоровье и укора­чи­вает его жизнь. А если она, упорно продол­жает, то это назы­ва­ется изощ­рённым изде­ва­тель­ством с целью дове­дения до смерти и завла­дения имуще­ством, и, возможно, это подсудно. 
Твоя сест­рёнка Аля.»

Спасибо Аленька! Ты умница, ты моя сестричка!

* * *
В ярко-багряной одежде скры­лось усталое солнце, в дальних лианах лиловых, в бледных лиманах лимонных…
Город стихает, как море.
Дай мне немного покоя, море мечты и мученья, дай мне уйти под луною озером лунным покоя…
Может, всё поздняя осень? Может, вчерашние взгляды? Может, прощанья, прощанья? Может, прощаться не надо? Время тревог и раздумий, время печали вечерней, Осень.

* * *
Отец, я виноват. Я оставил свою жену и замужнюю дочь, я бросил их, ушёл из семьи. Я женился второй раз на молодой «разводке», женщине с ребёнком от первого брака, женщине, видавшей виды, женщине, моложе меня на двадцать три года. Мне нрави­лось жить с ней. Когда ее сын подрос, она бросила меня коварно и жестоко, при первой же возмож­ности, с благо­сло­вения своих благо­ра­зумных роди­телей, Она убежала к первому попав­ше­муся на ее пути, поже­лав­шему ее, пока­зав­ше­муся ей богаче меня. Она отобрала у меня нашу шести­летнюю дочь, потому что немецкий закон разрешал это. Я умирал от горя и обиды, от ревности и бессилия. Но я остался жив, и она возвра­ти­лась, потому что я снова поверил ей. 
Она бросила меня ещё раз, потом ещё и ещё, каждый раз унося частицу моей жизни, моего здоровья, моего счастья. 
Наша дочь росла в чужих домах, а моя молодая жена гуляла, искала чего-то, а я ждал ее дома и наде­ялся на что-то. 
Отец, я виноват, потому что все ещё люблю ее. 
Отец, я виноват, потому что уже могу жить без неё. 
Отец, я виноват, перед тобой, перед дочерью, перед людьми.
Отец, я виноват, потому что не хочу больше жить с ней. 
Отец, я виноват, потому что пишу об этом.

Конец первой тетради

Вот. Таковы «Записки» Евгения Зарецкого. 
Евгения Зарец­кого я знал ещё по Ленин­граду. Он жил в Царском Селе (г. Пушкин). Мы встре­ча­лись на заня­тиях ЛИТО Татьяны Григо­рьевны Гнедич. 
Когда Евгений Зарецкий писал свои «Записки», были ещё живы и Фёдор Само­варов, и Исаак Штерн, и моя Ирка. 
Его «Записки», это, по суще­ству, эмигрант­ский дневник, но в нем уже с первой тетради и далее, среди прочих, упоми­на­ется имя Фёдора Алек­се­е­вича Само­ва­рова. История этого чело­века как бы выпа­дает из основ­ного круга проблем эмигрант­ского днев­ника, да оно и понятно. В эмигрант­ском днев­нике Фёдор – человек случайный. Его траги­че­ская судьба и «дело» могли бы стать сюжетом отдельной повести, а я попробую напи­сать ее, как некое прило­жение к «Запискам» Зарец­кого. Я расскажу о Фёдоре и о его «деле» меж чтением пяти тетрадей «Записок».

* * *
Итак, Санкт-Петер­бург, 1994 год. Ничего уже не вернёшь, не изменишь. 
Фёдор Само­варов прибыл в Санкт-Петер­бург немецким «фирменным» рейсом, прибыл как турист в свой родной город, в свой дом, в свою комнату, в комму­нальной квар­тире. Он прибыл с турист­ской группой на две недели, «иностранный турист», и посе­лился в своей запы­лённой, заспанной комнате, в которой не был почти два года. В его некогда шумной комму­нальной квар­тире все жильцы были уже рассе­лены какой-то ловкой «коммер­че­ской струк­турой», все, кроме старушки Веры Нико­ла­евны Васи­льевой, которая все знала о нем, жалела его, пере­сы­лала ему в Германию всякую прихо­дящую на его имя корре­спон­денцию (письма, повестки), забо­ти­лась о квартплате. 
Его старый дом пред­по­ла­га­лось поста­вить на капре­монт, но, как всегда, рассе­лили, а работы все не начинали. 
Три года в сытой и чистенькой Германии Фёдор мечтал вот так просто, никуда не спеша, поси­деть за своим столом, в свете своей старой зелёной лампы. Но до этого ещё далеко – прежде о нем и о его «деле».
История Само­ва­рова поучи­тельна, но не типична. Эту историю ленин­град­ский журна­лист Евгений Зарецкий записал со слов самого Само­ва­рова в эмиграции, скуч­ными зимними вече­рами, когда делать им обоим было «реши­тельно нечего». 
Здесь и далее в кавычках Евгений Зарецкий, приводит подлинные выра­жения Само­ва­рова. Свои записки в пяти тетрадях вместе с другими имею­щи­мися у него мате­ри­а­лами по уголов­ному делу №206 Зарецкий отдал мне уже после нелепой смерти Само­ва­рова с правом опуб­ли­ко­вания того и другого целиком или частично. Я был коротко знаком со многими из тех, чьи имена упоми­нает Зарецкий, встре­чался, бесе­довал с ними. Много нового о «деле» я узнал от милей­шего д-ра Соко­лова. С самим Фёдором мне разго­ва­ри­вать не случа­лось. А вот со многими из его прия­телей и знакомых у меня сложи­лись самые добрые отношения. 
Наш общий прия­тель Валерий Сима­нов­ский так охарак­те­ри­зовал Фёдора Самоваров: 
«Субъект он непри­метный, но само­бытный. Вроде нормальный человек, да вот странный, что ли. Все заблуж­дения стра­стей чело­ве­че­ских обык­но­венно полу­чали в нем своё самое сильное и яркое выражение». 
Ну, Валера любит напу­стить туману. 
Да, Само­варов несо­вре­менен, а как бы не от мира сего, даже фамилия его какая-то несо­вре­менная, книжная, нена­сто­ящая. Само­варов – человек книжный, чита­тель, поэт, мечта­тель. Лет ему давно за трид­цать, он невы­со­кого роста, моложав. 
Будучи чело­веком прилежным, после окон­чания техно­ло­ги­че­ского инсти­тута Само­варов стара­тельно «чертил чертёж» в какой-то проектной орга­ни­зации, но вдруг что-то слома­лось, может, сказа­лась обста­новка, или прояви­лась нездо­ровая наслед­ствен­ность, а может быть, как говорит д-р Соколов, «имела место наци­о­нальная традиция». Само­варов запил и был уволен за прогулы. С той поры он уже работал только от случая к случаю. 
Неза­мужние женщины-сотруд­ницы, соседки и проч. им не инте­ре­со­ва­лись. В деле №206 есть и такая харак­те­ри­стика Само­ва­рову: «Да он картёжник, пьяница и чрево­угодник, что соче­та­ется довольно редко, где ж тут быть женщине, любви? Вот деньги он, действи­тельно, любит». Ах, чего только не наго­ворят соседки! Все это неправда. Как говорит Валера Сима­нов­ский: «Человек он беспутный, но застен­чивый, вежливый, не терпит порно­графии, в чем-то даже целомудренный». 
В записях Само­ва­рова есть такая фраза: «Ещё хуже стало от чтения. Книги спутали прежние пред­став­ления о миро­здании, смутили веру, ясность и строй­ность представлений». 
А вот роковая встреча его с Еленой Андре­ев­ской – это уже случай­ность, судьба. В оправ­дание Само­ва­рову замечу, что, по первому впечат­лению, в Леночке Андре­ев­ской нетрудно пред­по­ло­жить ту самую, един­ственную, которая грезится в снах неиз­ба­ло­ван­ного женским внима­нием моло­дого мужчины. 
Мог ли Само­варов знать, что именно здесь его стерегло самое жестокое разо­ча­ро­вание. Спра­вед­ли­вости ради, следует признать, что формальной причиной его траги­че­ской гибели стала не Леночка Андре­ев­ская, не его чистая любовь к ней. 
Но, возвра­тимся к «Запискам». Их автор, Евгений Зарецкий в своём днев­нике таков, каким сам пожелал пред­стать перед своим днев­ником. У меня отно­шение к нему и к его «Запискам» особое. Мы учились лите­ра­туре в «Пушкин­ском лито» Татьяны Григо­рьевны Гнедич. Наши стили и манера во многом схожи, что позво­лило мне увидеть в этом днев­нике некое допол­нение к книге «Осень прощальная», моего днев­ника 1993 года. Та же грусть, та же тоска об ушедшем, невоз­вратном, та же неуве­рен­ность в будущем, те же сомнения, те же тревоги, страх, тот же «смех от скуки, чтобы не повеситься».

преды­дущая страница