Бальзам на душу, что теперь эти япошки унижено просят вернуть им их же собственные Курильские острова, хотя бы пару штук, какие похуже. Ищу их на большой настенной карте мира и не могу понять: то ли это остров Курильский какой, то ли муха залётная нужду справила. А от Енисея до Владивостока ещё – о-го-го! Японским оком не объять, умом японским не понять. / Я видел, когда ещё дошкольным ребёнком был, как пленные японцы в Ташкенте по проекту академика Щусева строили оперный театр. Росточком все они были мелкие, с нашего пятиклассника, но очень усердные. Они шли плотной цепочкой вверх по сбитому из досок трапу, и каждый нёс в плетённой сумке на закорках укладку красных кирпичей, сравнимую по весу с носителем. Помню, что я, по малолетнему своему недомыслию и усвоенному из беспартийных детских сказок абстрактному гуманизму, очень жалел их тогда. Театр они выстроили большой и красивый, больше и красивее Миланского Ла Скала. Поют там, правда, несколько хуже. Зато танцуют лучше, билеты дешевле и буфет отличный. / Но ничего от завоёванного нами достояния они не получат. Наш президент на скулёж этот с поклонами фальшивыми недвусмысленно заявил: «Хрен им! А полезут отнимать сами – замочим в сортире».
Попутно отмечу, что выбор столь экстремальных языковых средств определяется не интеллектуальным, на самом деле очень высоким, уровнем президента, а его демократической природы желанием быть как можно точнее понятым наиболее пассионарной частью российского электората, избравшего его на третий, четвёртый и, после требуемого строгим законом однократного перерыва на Медведева, на все следующие сроки президентского правления.
Вот чего надо было бы воспеть, от всей души, без фокусов и во весь голос, боевой военно-патриотической группе. Однако советы давать легко, да вот следовать им трудно. Больше не буду. А в заметке этой своей о времени лучше порадуюсь за талантливый, но беспечный творческий коллектив, которому так сказочно со временем повезло.
Действительно, только либерально-демократический, воистину жириновский характер нашего бодрого времени позволил исчерпать неприятный инцидент так легко, в духе более раннего шлягера: «Ты Ерема, я Фомa, //ты мне слово, я те два». А сочини беспечный поэт нечто подобное году, эдак, в 1937-м? Тогда все было серьёзно и все предметы, даже самые маленькие, были очень большими. Тогда товарищ Сталин, сам в юности грузинский поэт средней величины любовно-лирического дарования, понимал и высоко ценил силу поэтического слова. Он пристально следил за извивами творчества своих поэтов, хороших и разных. В данном простом случае товарищ Сталин даже не стал бы зря беспокоить по телефону белоснежного гроссмейстера песенно-поэтического жанра Илью Резника – вопросом о величине таланта беспечного поэта, как это было у него ранее с Пастернаком по поводу Мандельштама, бог им всем троим судья. Он только позвонил бы по ВЧ-связи железному наркому – товарищу Ежову Николаю Ивановичу, произнёс тихо три коротких слова – и все, погиб поэт – невольник чести. Десять лет без права переписки с композитором.
Злым бы был тот рок-урок /русский рок – тяжёлый рок/, и под конвоем – за порог, и девять граммов смертного свинца, который как конкретный хеви-метал, стал бы наградой бедному поэту. А также, само-собой, и всему творческому коллективу, что струны рвёт и в дудки дует, а базара не фильтрует.
А ведь маманя бедная как в воду глядела, сердцем материнским беду чуяла, просила-умоляла: «Работал и работал бы себе, сынок, как раньше, ремонтёром электрическим в ЖЭКе. Всех денег, сынок, все равно не заработаешь. А сколько ни заработаешь – все равно с дружками до последнего рублика и пропьёшь».
Но если честно и до конца – беда с этими поэтами. Начальству среднего звена давно объяснили, что у высшего начальства других поэтов для них нет. Так оно, болезное, пытается и этих, какие есть, вразумить: учитесь, мол, бестолковые, у классиков. Вот – Пушкин Александр Сергеевич:
Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,
От финских хладных скал до пламенной Колхиды,
От потрясённого Кремля
До стен недвижного Китая,
Стальной щетиною сверкая,
Не встанет русская земля?
Чувствуете разницу? И рифмы, ну ничуть не хуже, чем звучная, но идейно ущербная: Расея-Енисея, и с историей-географией все в порядке, элитное лицейское образование как-никак человек получил, и, хотя писал, имея в виду своё поколение образованцев, что мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь, но аттестата зрелости в подземном переходе, уж точно, не покупал. И патриотизма самой высокой пробы в стихотворении предостаточно. Его императорское величество Николай Павлович соизволили самолично ознакомиться и были весьма и весьма довольны. Однако – нет, не слушают, не хотят учиться, воротят с бодуна все, что в похмельную головёнку придёт.
Но если опять же до конца честно, то приходится признать, что и у Александра Сергеевича, хоть он и наше всё, особенно при теперешней нашей бездуховной бедности, не в каждой строчке имеется полная классическая ясность. Вот Колхида… Почему она пламенная? От жары? Там потеплее, конечно, чем у финских скал, но тоже не Сахара же. Место это на самом деле очень дождливое, и до проведённой советской властью мелиорации, было известно, как место гнилое да малярийное. Или вот Кремль, потрясённый… Как это понимать? Землетрясение? Нашествие Наполеона и последующий пожар московский? Но Кремль повидал и чего похуже Наполеона: набеги крымских татар, смуту с польской интригой, стрелецкие казни, эпидемии чумы и холеры. А пожарами разве Москву потрясти возможно? Она до Наполеона почти вся ещё деревянная, с двух годов на третий непременно и горела, то от какого пришлого татарского Джучи, то от своей же копеечной свечи.
Другое дело – недвижный Китай. Вот эта недвижимость совершенно понятна. Куда ему там двигаться, в Сибирь что-ли? А мы откуда богатствами нефтяными, газовыми и прочими прирастать будем, из Чухломы? Пусть и не мечтает. Не позволяли и не позволим. Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит известно где… на КВЖД-е. /На Китайсковосточной железной дороге, сооружённой русскими людьми в Маньчжурии, там, где спит гаолян, сопки покрытых мглой. Напомним, если кто, с короткой памятью, уже забыл. /
Не исключено, что причиной неполной ясности является удалённость классика от нашего времени. Двести лет назад как само патриотическое чувство, так и приличествующие способы его выражения могли быть несколько иными. Поэтому лично мне более близок и понятен корифей советской патриотической песенной поэзии Лебедев Кумач. Вот какую популярную песню он сочинил по близкому к рассматриваемому вопросу в ответственном 1937 году:
Пусть враги как голодные волки
У границ оставляют следы –
Не видать им красавицы Волги
И не пить им из Волги воды.
Чувствуете разницу? А содержание? А форма? Да и предвидение – частичное, но имеется, несомненно.
Пусть враги и допёрли себе на погибель через пять лет зимой до красавицы Волги. Но воды-то, воды-то и не попили! Замёрзла той лютою зимой вся волжская водичка.
Или вот, из самых его распеваемых и горячо любимых:
От Москвы до самых до окраин,
С южных гор до северных морей,
Человек проходит как хозяин
Необъятной родины своей.
Замечательно, не правда ли? И хотелось бы поставить на этом точку, и с тёплым чувством любви и печали по славному прошлому пропеть негромко домашним с хрипотцой тенором всю песню до конца, до всенародного Сталинского закона и сурово насупленных бровей. И вот уже и бутылочка запотелая стоит на столе, и грибочки маринованные поблёскивают на блюдечке, но нет – не получается… ни тебе пира духовного, ни, на худой конец, даже ржавой скрепы какой.
Беспокоит, портит праздник, дразнит своей пластичной многозначностью это проклятое «как» в третьей строчке куплета. Так кто же на самом деле проходит от гор до морей – настоящий хозяин необъятной родины или проходит некий проходимец, выдающий себя за хозяина? Увы, и здесь нет полной ясности.
Попытаюсь пояснить на близком по содержанию примере, что я под полной ясностью понимаю. Последний Российский император – господин Романов Николай
Александрович – при собственноручном заполнении бланка Всероссийской переписи населения 1897 года, в пункте 13 «занятие» начертал с полной ясностью, без всякого «как»: Хозяин Земли Русской. И был тогда, в 1897-м – несомненно, единственным её хозяином.
В 1936-м году, когда сочинялось это вдохновенное творение, у Необъятной Родины также имелся единственный хозяин, хорошо всем известный. Если Кумач получил бы указание писать правду – была бы и полная ясность. А при её отсутствии можно предположить даже и такое, что хозяином страны стал весь её народ. Ну, абсолютно весь – и те, которые счастливо и свободно трудятся на материке, и те, кого исправляют трудом на бесчисленных островах ГУЛАГа, и, разумеется, те – кто исправляет.
Для полноты картины напомню о слухах, которые распускали о Лебедеве завистливые и склочные собратья по перу. Шептали, будто был Кумач этот на руку не больно то чист. Будто он у Тан-Богораза пару строчек спроворил, а у беззащитного старичка Де Боде Александра Адольфовича, будто и целую «Священную войну» прихватизировал, которую тот, скромный гимназический учитель словесности, по поводу Первой мировой написал. Ну, может когда тот и взял себе кое-что хорошее, если оно, хорошее, плохо лежало. Дело житейское. Значит, по крайней мере, вкус у человека был развитый. Как правильно заметил Сергей Есенин: плохую лошадь вор не уведёт. А народ наш – языкотворец, эту мысль своего звонкого забулдыги-подмастерья сделал общенародным достоянием и донёс до нашей безлошадной эпохи в виде доброго совета: лучше есть торт в компании, чем говно в одиночку.
Однако в патриотизме его кумачовом не сомневался никто до самого верхнего верха. И наработал Василий Иванович Лебедев-Кумач по совокупности содеянного – не на десять лет без права переписки, как некоторые, больно умные да способные, а на полновесную сталинскую премию второй степени, которую и получил в 41-м приснопамятном году, когда прокричали репродукторы беду. Так-то…
Товарищ же Сталин, при всех возможных и невозможных претензиях к его незаурядной личности, был человек по-своему справедливый. Расстрелы и премии своего имени трёх степеней он распределял по этой своей справедливости. И в суровые годы войны он не оставлял вниманием своих литераторов: и тех, которых любил /Симонов, Эренбург, Алексей Толстой/, и тех, которых ещё терпел /Гроссман, Пастернак/, и тех, которых совсем уж терпеть не мог /Зощенко, Платонов/. Но в то время его все-таки более занимали другие дела и другие люди: Гитлер, Черчилль, Рузвельт, Муссолини, Де-Голль, Чан-Кай-Ши, Тито и король Михай. Фортуна, повернувшаяся к нему своим светлым ликом в 43-м году, не оставляла его до самого конца.
Его поверженный враг фюрер в сожжённом и в крошево разбомблённом Берлине закончил свой уникальный жизненный путь позорной смертью самоубийцы. За несколько дней до конца он признался соратникам, что разочарован в немецком народе. В наши дни уже нет сомнений в том, что разочарование стало взаимным.
Сталин же в мундире генералиссимуса проводил Парад Победы в торжествующей Москве. В последние годы жизни он обладал абсолютной властью над судьбами десятков стран и сотен миллионов людей, невиданной в истории человечества. В 1953 году он умер лёгкой смертью, и горе большинства из находящихся на свободе его соотечественников-победителей, потерявших родных и близких, покалеченных, плохо одетых и не слишком сытых, очень скудно и предвзято информированных о происходящем в стране и в мире, было, по большей части, искренним.
Я уже объяснялся о причине своего по сути академического интереса к Первой мировой войне. Вторая же война всегда вызывала у меня самый живой интерес. Потому что кому – война, кому /мне! / – мать родная. Я совершенно уверен, что не случись эта война с её знаковыми фигурами – вероятность моего появления на свет божий в предгорьях Тянь-Шаня 9 октября 1945 года от родителей, добравшихся очень сложными путями в эти места из разных стран европейского далека, была бы равна нулю. Сказанное верно не только для меня, но и для многих моих сверстников и даже для целого государства Израиль. Это, во-первых.
Во-вторых – к вопросу о роли личности в истории. По месту и времени рождения в этой области знаний учен я был только историческому материализму Маркса. Теория эта роли личности не отрицает, но считает её второстепенной по сравнению с политико-экономическими факторами. Проще говоря, когда нарыв созреет – не тот, так другой хирург непременно найдётся и сделает все, что больному сделать нужно, пусть и немного по-другому.
Наверное, так оно и есть. Истмат – наука не хуже многих. Надо бы и верить, но по бедности воображения я не могу представить, чтобы на Берлинских площадях в 1933 году из обезумевшей толпы исступлённо кричали, вытягивая сотни тысяч рук в сторону худого, черноволосого, прихрамывавшего человечка: хайль Геббельс! А зимой 1942-го советские солдаты в белых маскировочных халатах, с четырежды проклятыми трёхлинейками образца 1891 года наперевес, бежали во весь рост в атаку по минному полю на немецкие пулемёты с криком: за Родину, за Кагановича! или даже – за Молотова.
Признаюсь, я совершенно не уверен даже в том, что мне удалось бы посетить этот прекрасный и яростный мир, вдохни ефрейтор Адольф чуть большую порцию иприта под Ла Монтень в 1918-м году, или замёрзни сосланный на поселение в посёлок Курейку Туруханского края низкорослый угрюмый грузинский большевик Коба в пурге, в 56-градусный мороз февраля 1913-го года.
И, наконец, последнее. В современном мире все большее число людей верит, что человеческая душа приходит в мир в момент зачатия. Не исключено, что и моих ровесников признают тогда участниками войны. Их выведут, трясущихся, покрытых пигментными пятнами, на Красную площадь, соблазнив обещаниями улучшить жилищные условия со всей возможной быстротой, буквально в течение ближайших нескольких лет, идя в этом вопросе напролом, невзирая на непомерную тяжесть экономического положения страны. Выведут, чтобы было с кем отпраздновать 80-летие Великой Победы, если и в 2025-м году праздновать будет больше нечего.
предыдущая страница | следующая страница
