---

Осуществ­лению этой мечты мешала рутина и суета жизни, и прочие нена­званные труд­ности /как они мешали осуще­ствиться почти тому же – герою заме­ча­тель­ного рассказа Герберта Уэллса «Дверь в стене»/. Но преодо­леть их поэт решил во что бы то ни стало. В противном случае жизнь теряла смысл. Но судь­бо­носное решение было принято, и не позднее 1980-го года /время первого испол­нения песни «Бричмулла»/ Дмитрию Анто­но­вичу, похоже, удалось провести свой досуг трудовой там, где свер­кают Чимган­ские горы. Не исклю­чено, что этому каким-то образом способ­ство­вало прове­дение в тех же горах в 1977-м году первого, в послед­ствии назван­ного «Чимган­ским», фести­валя бардов­ской песни. 

Делая это простое заме­чание, я не хотел бы быть непра­вильно понятым. Я, честное слово, не из тех, кто, услышав «Брич­муллу», скажет: «Тоже мне, высокая мечта… Чимган… ну, не Антарк­тида же, не Джомо­лунгма и не Мари­ан­ская впадина… От Москвы до Ташкента – само­лётом четыре часа, а там – ещё полтора часа авто­бусом до Чимгана, и слушай, и сам исполняй, коли есть чего, бардов­ские песни^[7], попивая тогда ещё очень плохое даже по москов­ским и ленин­град­ским меркам ташкент­ское пиво, или чего покрепче, вот и все дела…». К тому же, не могу не отме­тить, что текст этого суха­рев­ского стихо­тво­рения, вначале кристально ясный, с третьей строфы стано­вится весьма загадочным.

Перевод эколо­ги­чески чистого транс­порта /арбы и ишака со звездою во лбу/ из мира грёз и вещих снов в реальный мир конца застойных 70-х годов, дорого, в буквальном смысле этого слова – очень дорого обошёлся суха­рев­скому семей­ству. Поэт призна­ется: пришлось залезть в долги. Если он находит нужным отме­тить это рутинное житей­ское обсто­я­тель­ство в роман­ти­че­ском стихо­тво­рении, то надо пола­гать: долги были серьёз­ными, не каких-нибудь там пару-другую червонцев до зарплаты. И мне, абори­гену чимган­ских окрест­но­стей, это пред­став­ля­ется странным. Я и сам, с одной стороны, в неко­торой степени из той же славной когорты и, уж точно, из того же слав­ного Времени, и знаю: совет­ские учёные даже и с доктор­ской степенью, были людьми весьма скром­ного достатка, особенно по срав­нению с нынеш­ними россий­скими власт­ными нуво­ри­шами, наглыми ну-ворю­гами и даже застен­чи­выми ну-вориш­ками. Но, с другой стороны, приоб­ре­тённое Суха­ревым сред­ство пере­дви­жения должно было бы быть не слишком дорогим… думаю, даже дешевле самого битого-пере­би­того, старого, ржавого и с двух сторон горба­того «Запо­рожца» – транс­порта, при умеренном употреб­лении алко­голя, канди­датам и докторам наук вполне доступ­ного и без падения в глубокую долговую яму.

Я не знаю, сколько в 70-х стоила арба с ишаком.

Но деся­ти­ле­тием раньше, после хрущёв­ского закона, запре­щав­шего держать в пределах город­ской черты домашний скот, ишака сред­не­ста­ти­сти­че­ских досто­инств на ташкент­ских Тези­ковом и Стар­го­род­ском базарах можно было купить /без арбы/ за три /три! / рубля, так как пред­ло­жение много­кратно превы­шало спрос. Дело в том, что с ишака, в отличие от также запре­щённых: верблюдов, лошадей, коров, коз, свиней и баранов, – при такой же вели­чине штрафа за нару­шение, нельзя было полу­чить ни мяса, ни курдюч­ного сала, ни молока, ни шерсти, – ничего, кроме возмож­ности пере­везти небольшой груз при конском кормо­по­треб­лении, строп­тивом упрям­стве и душе­раз­ди­ра­ющих криках по ночам. Отсюда – и всего за три рубля. А по нату­раль­ному обмену, в те года – всего за одну бутылку водки. Как мы теперь уже твёрдо знаем: рынок имеет свои, строгие, порой бесче­ло­вечные, но всегда спра­вед­ливые законы.

Однако при более глубоком погру­жении в текст

«Брич­муллы» эта стран­ность находит своё объяс­нение в не менее странном обсто­я­тель­стве. Полу­ча­ется, что арбу с ишаком, кото­рого укра­шала не только звезда во лбу, но и диплом знатока Турке­стана, поэт приобрёл не в Ташкенте, не в Брич­мулле, не в окрест­но­стях Чимгана и не в каком другом углу огром­ного Турке­стана, где искомый транс­порт вне городов был ещё весьма распро­странён, а в самой что ни на есть в Москве.

Действи­тельно: первым упоми­на­емым в тексте местом посадки Дмитрия Анто­но­вича с супругой в ведомую ишаком знатоком арбу был столичный Крым­ский мост. С того моста он и увидел впервые воочию Чимган­ские горы и даже услышал их горний зов. Разу­ме­ется, так оно и было: и видел, и слышал… с поэтами бывает и такое, и даже ещё круче. Жаль, что не многие им верят и, в лучшем случае, бубнят что-то о максимах роман­ти­че­ской поэзии. Лично я – верю, и другим тоже советую верить. Но, думаю, что нам с чита­телем теперь ясно: в Москве, да за рари­тетную арбу, да ещё и с учёным ишаком – ориен­та­ли­стом, продавцы /из зоопарка? из цирка? из пред­ста­ви­тель­ства одной из сред­не­ази­ат­ских республик? / могли зало­мить любую, сколь угодно высокую цену. Отсюда – и казав­шиеся пона­чалу непо­мер­ными долги.

Дальше – больше. В тексте нет ясности по самому важному вопросу: доехала ли арба с Крым­ского моста до возлюб­ленных поэтом с его ташкент­ского детства Чимгана и Брич­муллы, ради дости­жения которых все и зате­ва­лось. Можно лишь пред­по­ло­жить, исходя из хоро­шего настро­ения автора, что доехала… как, уже несо­мненно, доехала до других, очень далёких от тех детских мест: Калуги и Буда­пешта, Парижа и Камчатки.

Путе­ше­ствия на арбе в столь разма­шисто разне­сённые концы света нельзя было уложить в трудовой отпуск. Требо­ва­лись годы. Владимир Маяков­ский лучший и талант­ли­вейший поэт нашей совет­ской эпохи понимал особен­ности этого доре­во­лю­ци­он­ного транс­порта и не любил его: медленна лет арба, – говорил он. Устрем­лённый в будущее, Маяк пред­по­читал бег /наш бог – бег/ и быстро убежал туда, куда лучшие и талант­ли­вейшие так торо­пятся, когда им стано­вится с нами, и с нашими люби­мыми вождями, уж слишком противно.

Надо пола­гать, что Дмитрий Анто­нович несколько после­ду­ющих лет своей жизни провёл как профес­си­о­нальный путе­ше­ственник, на манер Юрия Сенке­вича или Фёдора Коню­хова. Причины такой резкой пере­ори­ен­тации учёного не ясны. Не ясно также, удалось ли убедить упря­мого по его есте­ственной своей природе ишака пере­учиться и стать знатоком других, далёких от Турке­стана мест. Похоже – не удалось и поэтому на Камчатке ишак угодил в полынью и, возможно, там и закончил свою, полную опасных приклю­чений жизнь.

Отдель­ными труд­но­стями, связан­ными с непо­ни­ма­нием избранных мест в тексте «Брич­муллы» я как-то поде­лился со старым това­рищем, интел­ли­гентом в пятом поко­лении, несги­ба­емым шести­де­сят­ником, запойным книго­чеем там и сям изданной совет­ской и анти­со­вет­ской лите­ра­туры с более чем полу­ве­ковым чита­тель­ским опытом. И поде­лив­шись – получил подробное разъ­яс­нение в виде двух­ча­совой лекции, содер­жание которой попы­таюсь изло­жить конспек­тивно, полно­стью исключая лишь эмоци­о­нальные его заме­чания типа: «я был более высо­кого мнения о твоих умственных способ­но­стях… это и козе понятно… ну, каким же надо быть, прости господи, мудаком… и т. п.». Продви­нутый чита­тель отверг «отдельные труд­ности», заменив их моим абсо­лютно превратным пони­ма­нием смысла стихо­тво­рения. Я заблу­дился, как пьяный грибник в трёх кривых соснах, – в триаде из чинары, пчелы и ишак-арбы. Заблу­дился потому, что не учёл важнейший фактор: фактор времени. Товарищ не скрывал: он вынужден огор­чить меня. «Брич­мулла» имеет такое же отно­шение к моей малой родине, как Лермон­тов­ские «Жалобы турка» /Там стонет человек от рабства и цепей…/ – к туркам и Турции, или Евту­шен­ков­ский «Монолог голу­бого песца на аляс­кин­ской зверо­ферме» /Кто в клетке зачат – тот по клетке плачет, и с ужасом я понял, что люблю ту клетку, где меня за сетку прячут, и зверо­ферму – родину мою…/ – к голубым, к песцам и к амери­кан­ским зверофермам.

В такой изощ­рённо-басенной манере /мои совре­мен­ники пони­мали, почему – песец, а не ондатра, нутрия или черно-бурая лиса; заменив в слове песец первое Е на И получим «писец», то есть лето­писец, писа­тель, поэт/ писали о нас и для нас русские и, особенно, совет­ские писа­тели и поэты, вынуж­денные обхо­дить по боль­шому кругу, через Турцию и Америку, цензурные рогатки. Вот и Илья Ильф в конце 30-х годов занёс в свою записную книжку: Одно­об­разная биография турецких госде­я­телей… повешен в Смирне в 1926-м году. Вот и Сухарев так озаглавил своё стихо­тво­рение, чтобы отвлечь внимание свиреп­ству­ющей в 70-х цензуры от его истин­ного смысла, почти целиком пере­не­сён­ного в подтекст. Прия­тель не сомне­вался: если учесть фактор времени /в 70-х почти все важное пере­но­си­лось в подтекст/, то все разъ­яс­нится и акку­ратно распо­ло­жится по своим местам. Да, в основе стихо­тво­рения лежит мечта. Да, в первом прибли­жении – мечта о путе­ше­ствиях. Но – вовсе не детская, типа: …идите, дети, в Африку гулять. Это – мечта взрос­лого чело­века, круп­ного учёного, мечта о совер­шенно необ­хо­димых для успешной научной работы твор­че­ских контактов с колле­гами. Контактов – путём участия в между­на­родных конфе­рен­циях, симпо­зи­умах и в проектах совместных иссле­до­ваний. Мечта о поездках в иссле­до­ва­тель­ские центры ближ­него и даль­него зару­бежья, а не в твою зачу­ханную Бричмуллу.

В 70-х это удава­лось мало кому. И то – лишь на очень огра­ни­ченный срок, и только – под бдительным присмотром КГБ. Агент КГБ непре­менно вклю­чался в каждую отъез­жа­ющую за рубеж деле­гацию. Если отправ­ля­лись двое – один был от КГБ, а если всего один, то это был только он сам.

Личное дело любого другого претен­дента /национальность, партий­ность, родствен­ники за границей; слушает ли враже­ские голоса, читает ли самиздат и что именно, с кем дружит, о чём говорит трезвый с колле­гами днём и в постели с женой ночью, много ли пьёт и что болтает пьяный и т. п./на зару­бежную поездку изуча­лось самым тщательным образом. В 95% случаев соис­ка­тель получал анонимный отказ без объяс­нения причин^[8].

А для отказа учёному биологу Д. А. Саха­рову у КГБ были особо веские осно­вания. Книгочей наста­ивал: несмотря на тщательный отбор рядовые сотруд­ники Коми­тета мало чем напо­ми­нали описанных в романах и изоб­ра­жённых в любимых народом фильмах муже­ственных и мудрых груст­но­глазых супер­менов. Это были почти такие же, как и везде, служилые совет­ские люди, хотя и с поль­скими по форме рыцар­скими дзер­жинско-менжин­скими досто­ин­ствами, но и с отдель­ными держи­мор­дов­скими по содер­жанию недо­стат­ками у отдельных работ­ников. Теперь, когда эти скромные труже­ники вышли из тени и вошли, открывая двери ногами, в коммер­че­ские и властные струк­туры, стало ясно как интел­ли­гент пятого порядка был кругом прав.

Он полагал: учёному биологу более всего прочего не повезло с его ФИО, так преда­тельски похо­жего на ФИО акаде­мика А. Д. Саха­рова, став­шего в 70-х одним из самых активных право­за­щит­ников и дисси­дентов Кроме того, по теснейшей причаст­ности к оборонным секретам, термо­ядерный физик был, даже и до своего дисси­дент­ства, стро­жайше и абсо­лютно никуда не выездным.

Дмитрия Анто­но­вича легко было просто спутать с Андреем Дмит­ри­е­вичем и, спутавши, посту­пить с ним соот­вет­ственно /как в той песне Высоц­кого, где …вашего соседа заби­рают, негодяя, потому, что он на Берию похож/.

Его могли посчи­тать по иници­алам Д. А. также и сыном А.Д., законно- или неза­кон­но­рож­дённым, все равно. Сыном, названным, не исклю­чено, что и по еврей­скому обычаю, Дмит­рием в честь отца А. Д. – Дмитрия Ивано­вича Саха­рова, тоже физика, автора заме­ча­тель­ного сбор­ника задач для ВУЗов.

Могли легко запо­до­зрить Д. А. и в ином ближнем или дальнем родстве или свой­стве с А. Д. И, наконец, повстре­чав­шись с таким ФИО, рядовой работник КГБ мог просто испу­гаться и от испуга чего-нибудь непред­ска­зуемо, но нена­ка­зуемо пере­пу­тать или перегнуть.

Лите­ра­турное твор­че­ство Д. А. и его активное участие в ежегодных бардов­ских камла­ниях клонили чашу весов в ту же небла­го­при­ятную сторону. В КГБ не любили созданных без их прямого участия обще­ственных орга­ни­заций, требу­ющих хлопот­ного и затрат­ного присмотра, и плохо пони­мали: кому и зачем нужно это само­дельное безго­лосое мычание под трёх­ак­кордное брен­чание, когда есть горячо и страстно любимые народом Иосиф Кобзон, Людмила Зыкина и Крас­но­зна­мённый Ансамбль Совет­ской Армии.

Короче, было-таки плохо и Д. А. уже опасался, что сгорят его годы и вовсе дотла… как все вдруг повер­ну­лось, каза­лось бы, в самую благо­при­ятную сторону. И с этого момента лектора понесло. Он наста­ивал: главным анти­ге­роем подтекста стихо­тво­рения явля­ется персонаж: ишак со звездою во лбу, на самом деле – офицер Турке­стан­ского отдела КГБ /вероятно, в чине майора, един­ственная звезда, разу­ме­ется, не во лбу, а на фуражке и на погонах, а в слове «ишак» он видел намёк если не на деловые и нрав­ственные каче­ства майора, то, возможно, на его «ишачую» фамилию, типа как «лоша­диная фамилия» у Чехова, и привёл возможные вари­анты: Ишаков­ский? Ишаев? Ишикович? Иштоян? Ишма­медов?.. и даже вместе с арбой: Ишай Арбатов/.

Согласно версии книгочея, Д. А. заключил с «ишаком» договор по типу: Фауст – Мефи­сто­фель. Дьяволь­ские услуги стоили недё­шево, для их оплаты пришлось залезть в долги, надо пола­гать – более нрав­ственные, чем денежные. Но азартная игра, каза­лось, стоила выго­ревших и оплывших копе­ечных свеч, так как пона­чалу договор соблю­дался. На ведомом «ишаком» транс­порте Д. А. удалось посе­тить /даже и вместе с семей­ством, в 70-х то!.. но дьявол порядка вели­чины Мефи­сто­феля или Воланда и не такое может/ Буда­пешт и Париж и дать полю­бо­ваться «арбой», гружёной резуль­та­тами его иссле­до­ваний, коллегам из ведущих мировых центров беспо­зво­ночной науки.

Но потом что-то разла­ди­лось или как-то не срослось.

И за Буда­пештом, и за Парижем после­до­вали не Лондон, Буэнос-Айрес или Куала-Лумпур, и даже не песенные Чимган с Брич­муллою, а почему-то Камчатка, да ещё и в такие средней силы холода, когда окру­жа­ющие полу­остров водные простран­ства покрыты свеже­об­ра­зо­ванным, ещё не окрепшим, или прошло­годним, ещё не сошедшим, непрочным льдом.

Лектор особо упирал на странный на первый взгляд, но будто бы подтвер­жда­ющий его подтек­стовую версию, конец стихо­тво­рения о моей малой родине. За несколько тысяч кило­метров от Брич­муллы, бредущий по тонкому льду^[9] «ишак», к ужасу не пони­мавших с кем имеют дело мало­летних детей А. Д., и к нескры­ва­емой радости самого поэта /мои дети орут, а я песню пою/ прова­ли­ва­ется в полынью.

Неиз­вестно, выбрался ли ишак из ледяной воды. Уже упомя­нутый в этом тексте Борис Слуцкий писал: Лошади умеют плавать, но не далеко, не глубоко. Вряд ли их близкие родствен­ники – ишаки умеют это делать лучше.

– Мы не знаем, – сокру­шался я по окон­чанию лекции, – так и не знаем самого глав­ного: почему поэт раду­ется провалу… траги­че­скому провалу под лёд своего благо­де­теля, парт­нёра и спут­ника – «ишака».

преды­дущая стра­ница | следу­ющая страница

[7] Бардов­ское движение было весьма неод­но­родным. Громче всего звучал призыв к разводу с совет­ской властью. Не того, о котором брен­чали на трех аккордах русо­фоб­ству­ющие инородцы типа Галича и Кима, а к разводу без скан­дала, но с дележом имуще­ства. Поде­лить нажитое добро бардов­ская братия пред­ла­гала так: ИМ – съезды, торже­ственные собрания, ордена, медали, госу­дар­ственные премии, черные «Волги», коман­ди­ровки в дальнее зару­бежье, вторую зарплату в конвертах, закрытые распре­де­ли­тели импортных шмоток, аппа­ра­туры и отече­ственных пищевых дели­ка­тесов; НАМ – путе­ше­ствия за туманом и за запахом тайги, леса и горы, песни под гитару у костра, палатки и рюкзаки, горные лыжи и байдарки, снега и дожди, реки и моря, грибные места, земля­ничные поляны и пески пустынь, пещеры и водо­пады. Такая вот провоз­гла­ша­лась отече­ственная форма апар­теида. Она была, с оговор­ками, принята всеми заин­те­ре­со­ван­ными сторо­нами и жила себе до тех пор, пока наша «Северная Африка» полу­чила вдруг свободу прямо и просто из рук началь­ства, кото­рому надоело огра­ни­чи­вать свой достаток и прятать его от злых и голодных глаз подчи­ненных. В отличие от Африки Южной, своего Нель­сона Манделы у нас не нашлось, ну и не надо. Так, без мандел, полу­чи­лось даже лучше.

[8] Другой мой знакомый, молодой москов­ский физик смешанной наци­о­наль­ности, из тех, кого назы­вали «Иванов по матери», расска­зывал как ему в одном из морозных декабрь­ских дней 1982-го удалось таки выйти на сотруд­ника органов, отка­зав­шего в полу­чении выездной визы для поездки на конфе­ренцию в Лондон. «Да, подтвердил «орга­нист», это я, конкретно я отказал. И полно­стью в моей компе­тенции… И объяс­нять тебе ничего не должен. Ну, да ладно… Только в честь празд­ника … наш день… день чекиста сегодня… объясняю. Я никаких аген­турных данных против тебя не имею. Никаких офици­альных инструкций, что бы вы там ни болтали, не пускать за рубеж таких как ты прогрес­сивных деятелей у меня нет. Ты в Израиль не просился, иврит втихаря в рабочее время не учил, пригла­шения воссо­еди­ниться с фаль­ши­выми родствен­ни­ками не получал и «отпусти, отпусти народ мой…» на улице Горь­кого не кричал. И, вообще, к нации назой­ливой вашей я отно­шусь безраз­лично. Но!… Но ничего и «за» тебя у меня тоже нет. И полной моей уверен­ности в тебе потому нет. А что фамилия твоя – русская, то это даже хуже… это мы считаем — каму­фляж. Вот выпущу я тебя, а ты там подлянку какую-нибудь устроишь, случаи такие были и не раз: попро­сишь убежища, продашь наши секреты, набол­таешь чего анти­со­вет­ского или даже хотя бы полу­ченную там валюту заны­чишь, – на меня же и повесят всех собак. Признают неполное служебное соот­вет­ствие, а то и с работы, из партии, и из ведом­ственной квар­тиры попрут. Так что — не считаю целе­со­об­разным… А жало­ваться никуда не ходи. Я тебе не запрещаю, просто — не советую. Только хуже будет».

[9] Пере­чи­тавший все на свете книгочей увидел здесь намек Суха­рева на роман Георгия Брян­цева «По тонкому льду», повест­ву­ющий о геро­и­че­ских подвигах бойцов неви­ди­мого фронта из ведом­ства маршала Берии.

---