СОБАЧЬЯ ЖИЗНЬ

Молодой ещё был. Жил в нашем дворе. То ли он был певцом в хоре, то ли скри­пачом. Назы­вался «музы­кант ёбнутый»…
Нет… он не был безобидным выпи­вохой, иногда жела­ющим веселья и отдыха непо­нятой душе, не был пьяницей с ежедневной дозой, не был и запойным, временно броса­ющим губи­тельную страсть.
Был самым насто­ящим алко­го­ликом с белой горячкой, вытрез­ви­те­лями, мили­цией и драками с соседями. 
Совсем с тормозов съехал. Спал на скамейке возле цветущей клумбы. Грязный, со вскло­чен­ными воло­сами, босой. Рвал жёлтые ирисы с обще­ственной клумбы, иногда с корнями и комом земли, укла­дывал их себе на грудь, и орал: «Ехали на тройке с бубенцами!» 
Ушла жена с кошкой в корзинке. Взрослых детей никогда не было видно, но они где-то и сейчас есть.
Однажды ночью в парке его зверски избили, травма черепа, разрыв сетчатки правого глаза, сломанная ключица. 
И во дворе вздох­нули облег­чённо. Все любят возмездие за чужой счёт. Никто больше не пел, не валялся, ирисы спокойно цвели рядом с благо­ухан­ными розами, тишина, порядок, благодать.
А человек, что человек? Пить не нужно было…
Думали, что помер. Инте­ре­со­ва­лись пустой квартирой.
Но он вернулся. Совсем неузна­ва­емым – тихим, вежливым, в очках с толстыми стёк­лами и осто­рожной походкой.
Оказа­лось, что он Ваня Воздвиженский.
И нача­лась новая история. 
Им овла­дела идея добра. Она не распро­стра­ня­лась на людей, только на бродячих собак. 
Бедных несчастных, брошенных. Никому не нужных. Как он сам.
Собаки вначале очень похо­дили на него преж­него: избитые, грязные, голодные, хромые, одна была вообще без задних лап, он сделал из детской коляски (с помойки) тележечку.
На утреннюю прогулку, он всегда выходил рано, чтобы народу было поменьше, и вечером, когда смеркалось… 
Восемь отмытых, с блестящей шерстью, бастардов в ошей­никах, запря­жённые одной упряжью, шли, как на параде.
Тихо, чинно, стройно, медленно, будто зная, что хозяин быстро идти не может. Оста­нав­ли­ва­лись на свето­форе, не лаяли на прохожих, не брали кусков у доброхотов. 
Последним всегда шёл он сам, толкая коляску с собакой без задних лап. Летом и зимой в перчатках, лыжной шапочке, крос­совках. Вдруг обна­ру­жи­лось, что он красивый.
Видимо, боко­вого зрения у него не было – смотрел только вперёд, на собак…
А у меня умер любимый всем нашим семей­ством курц­хаар Лотар. Моя первая и последняя собака в жизни. 
Я несколько раз подхо­дила к Ване, пред­лагая корм, лекар­ства, игрушки, матрасик.
Он всегда отка­зы­вался, несколько удивлённый:
– Разве можно собакам корм давать? Я кости на базаре покупаю, варю целое ведро, потом кашу, морковку даю, расти­тельное масло обяза­тельно добавляю. Смот­рите, как блестят!
– Ну возь­мите деньги.
– Не нужно, у меня есть
– Откуда? Вы же не работаете.
– Я по инва­лид­ности пенсию получаю. Жене роди­тель­скую дачу отписал, она помо­гает. У меня все хорошо!
– Хорошо?
– Гармо­нично! Сейчас я с собой в ладу: живым суще­ствам выжи­вать помогаю. Собаки своих не предают. А люди – злые. 
– Не все злые.
– Наверное…
– Вы верующий?
– Нет, конечно. Человек сам себе бог и дьявол. Вопрос выбора…

*   *   *

Я уезжала и приез­жала – картина оста­ва­лась прежней.
Иван Воздви­жен­ский и его собаки.
Соседи возне­на­ви­дели его лютой нена­ви­стью: во времена алко­гольные мате­ри­лись страшно, но с каким-то душевным сочув­ствием. «Кто не пьёт? – долго кричал со всех экранов артист Мосэст­рады Аркадий Велюров. – Покажи!»
Особо состра­да­тельные мужики иногда даже пиво на опохмел выно­сили. Прямо к клумбе с ирисами. 
Но собаки? «Блажь, с помоек притас­ки­вать заразу вшивую, здорово, наверное, по башке двинули, совсем идиотом стал, весь подъезд засрал, псиной стены прово­няли, в лифт зайти нельзя!» 
Это было чистым наветом. 
Разо­ча­ро­вав­шись в чело­ве­че­стве, поняв его вражью силу, был внима­телен, осто­рожен, акку­ратен. Он жил на первом этаже, и сам мыл ступеньки и крыльцо.
Каза­лось, что собаки входили в подъезд на цыпочках, молча. Только скри­пели колё­сики старой коляски.
Чего только наш добрый народ ни творил – и в парке собакам яд подки­дывал, и санэпид­станцию вызывал, и в газету писал, и окна бил, и в ЖЭК жало­вался. Энту­зи­асты со спис­ками проте­сту­ющих жильцов по подъ­ездам ходили. В двери раздра­жённо звонили. 
Все было напрасно. 
И не потому, что все привыкли, и не потому, что смири­лись, как-то поняли, что бессмыс­ленно сражаться с чужой волей. Такие шли на костёр, дыбу, крест…
О том, что он умер, узнали случайно. Увидели полоску света из-за неза­крытой двери.
Зашли.
Он лежал на полу. Вокруг тихо сидели застывшие собаки с опасно торча­щими ушами. Каза­лось, что они улыба­ются, но это был оскал
Вызвали неот­ложку. Бригада состояла из молодых парней и очень полной женщины, которая с порога приказала: 
– Уберите собак, здесь труп человека.
На этих словах собаки прибли­зи­лись к хозяину, взяв его в свой замкнутый плотный круг. 
С каждым звуком, зане­сён­ными носил­ками, шуршащим черным мешком, они придви­га­лись ближе. 
Молча, без воя. 
Стаей!
Потом подползли ещё ближе, облепив холодное тело вожака своими горя­чими мордами и лапами. Распла­ста­лись на нем, замерли… не отпуская и не допуская чужих.

Собаке без задних лап повезло, она умерла в машине по дороге в приют…

КОРНЕЙ ИВАНОВИЧ

Когда человек живет, он до всего дожи­вает – любила гово­рить моя мама. И мы дожили до такой поры, что на фирме моего мужа появился собственный води­тель. Сережа. Немо­лодой, симпа­тичный, вежливый. У него было (явных) только две страсти. Машина и книги. Машина блестела, книги прогла­ты­ва­лись. Москву знал, как «Отче наш». На память. С закры­тыми глазами. Любой дом, номер, подъезд. Улицы, названия, развязки, проходные дворы. Когда-то работал в пятом москов­ском таксо­парке, который долгие годы считался лучшим. 
Я стес­ня­лась своего поло­жения, что я за барыня такая на авто ездить по своим делам. Правда, уже нача­лись врачи и боль­ницы. Ему прихо­ди­лось меня долго ждать! И поэтому без новых книг для него, в машину не сади­лась. Он читал все – даёшь Томаса Манна, читает «Волшебную гору», подки­ды­ваешь Стру­гацких , обсуж­даешь Сонет Цурэна, очень ему нрави­лась Агата Кристи. Ее фраза, что детек­тивы писать легко, приво­дила в изум­ление. И мы это тоже обсуж­дали. Любил Высоц­кого. Галича. Особенно «Стара­тель­ский вальсок». Цити­ровал. Никогда не пел. Жил в Солн­цево. Это важно для марш­рута даль­ней­шего повествования.
По своей радийной привычке, я все время задаю вопросы. Многих это раздра­жает. И однажды, совер­шенно потря­сённая его призна­нием, что он, как Гайто Газданов с удоволь­ствием бы работал ночным такси­стом, спро­сила: Откуда вы все это знаете? Родители?
– Что вы? У меня мама и читать не умела. Сель­ская она… всю жизнь в поле работала
– В школе? Учитель­ница по литературе?
– Нет!
– Сами…
– Меня Корней Иванович научил книги любить
– Какой Корней Иванович?
_ Корней Иванович только один на свете. Чуковский!!!!!!!
Вы были знакомы? Да, он мой друг…
– ???
И услы­шала я такую историю, которую ни за какие деньги не купишь. Не придумаешь…И не услы­шишь, если только не повезёт, так как мне. Я везучая на людей. Есте­ственно, из-за лени, проклятой сразу не запи­сала, как обычно пона­деясь на свою память. Но память тоже стареет, забы­ва­ются какие-то детали, стира­ются слова, инто­нации, исче­зает дух свободной импро­ви­зации, но в целом главное сохра­ни­лось. Так мне кажется…
Ездили мы с ним то на Замо­рё­нова в 19 боль­ницу, то на Пехотную улицу. То еще, черт знает куда. Я ему – про анализы, а он мне – про себя. Мне кажется, мы дружили…
Это сейчас всё Москва, – говорил он, а раньше была деревня Суково, потом посёлок Солн­цево, еще до войны так назвали. Потом посёлок город­ского типа. Кошмарное место. Правда, строили много. И пили. Школа, стадион, кино­театр. Стро­и­тельный комбинат. Скучно. В секцию я не записывался.
Один пацан сказал, что ходит на дачу по воскре­се­ньям. В Пере­дел­кино. Там самовар большой и чай с баран­ками и конфе­тами дают. Всем детям. Мед бывает, варенье. И старик смешной книжки читает и истории инте­ресные расска­зы­вают. Костры летом! Только за вход нужно платить. Я испу­гался. Денег мне никогда не давали. Дорого? – только спросил. Да нет! Нужно принести десять сухих шишек. Для чего? – для само­вара. Все с шишками приходят. И всё? Да! Только слова поганые гово­рить нельзя. Там куль­туре учат… Это как? В рубашке чистой нужно прихо­дить. И это… как его, блять, ногти грызть нельзя. Пойдёшь? И воскре­сенье мы пошли. Набрали шишек. Мне мать рубашку погла­дила. Все забуду, а улицу Сера­фи­мо­вича 3 – никогда. Я боялся, что меня не примут. Детей разных было много. Шумно, весело. Кукольный театр. Все чай ждут.
Новенький пришёл, новенький. Вышел старик и говорит: Давай знако­мится. Как тебя зовут – Сергей, а меня Корней Иванович! Очень приятно. Читать умеешь? Плохо. Класс какой? Шестой! Это, дружок, никуда не годится…Книги дома есть? Нет! Беда, беда. А меня знаешь? Нет! «Муху-цоко­туху» тебе читали малень­кому. Нет! В библио­теку записан? Нет! Ты парень, как жить соби­ра­ешься? Не знаю. Ну, пойдём в дом. Дом был дере­вянный, два этажа, веранда большая. Заходи! Сейчас я тебе кое-что покажу. Комнату, в которую он меня привёл назы­ва­лась кабинет. А рядом библио­тека. Стол пись­менный у окна. Коврик. Фото­графии. Игрушек много. И книги, книги, книги. Я никогда столько не видел. Я вообще не видел, чтобы так жили люди. Светло! Мы жили в бараке. Окна газе­тами закры­вали. Повёл меня в финский домик. Рядом. Там тоже много книг было. Я тебе сейчас сам выберу книгу. Дам с собой домой. Когда прочтёшь – приходи снова. Книгу не пачкать, пальцы не слюня­вить, стра­ницы не заги­бать. Книгу вернёшь. Я проверю. Все понял? А теперь пойдём чай пить с баранками. 
Моя первая книга «Всадник без головы», которую он мне дал. Я ее прочитал за ночь. Ну, может быть, за две ночи. Читай, дружок, это самое инте­ресное, что научи­лись люди делать. Думать, сочи­нять, пред­ска­зы­вать. Все в книгах есть. И ходил к нему до самой армии, а когда я вернулся, он уже умер. Плакал. Теперь на клад­бище к нему хожу. Говорю, не все солн­цев­ские такие. Я – ваш человек…
А потом мне сделали операцию. Машина больше не пола­га­лась. Нужно было много ходить пешком и дышать свежим воздухом… Серёжа исчез из моей жизни, как многие хорошие люди, которые появ­ля­ются зачем-то, может быть, чтобы напом­нить – они есть и всегда были, а потом пропа­дают в суете жизненных дорог и лет…

МЕНТЫ И ЛЮДИ

Я стояла на конечной оста­новке трол­лей­буса № 35 возле метро «Крас­но­прес­нен­ская». Рядом на улице Красная Пресня пристро­ился хорошо поко­цанный мили­цей­ский уазик. Трол­лей­буса не было. 
От нечего делать, стала думать о магии крас­ного цвета в отече­ственной истории: «Красная синька», «Красный Октябрь» (фабрики), «Красный треугольник» (завод рези­новых изделий: галоши и ботики на каблуках нашего совет­ского детства), «Красный проле­тарий» (стан­ко­стро­ение), шахта «Красный уголь», и даже совхоз был «Красный хлопок». Не говоря уже о Красных гвоз­диках – крас­нота режима была вопиющей.
Народ выва­ли­вался из метро, и, минуя асфаль­товую площадь, спус­кался к оста­новке по мокрому холми­стому откосу. Серая, и безликая толпа. Взгляд вырвал из потока тел мужчину в очках и с кейсом. Ничего в нем особен­ного не было. Приличный. По виду младший научный сотрудник. Куртка чёрная. Брюки серые. С идеально отгла­жен­ными стрел­ками. Эти стрелки на брюках и привлекли моё внимание. Неужели сам гладит? Или жена? 
Адское дело. Терпение нужно, сноровка. У меня так никогда не получалось. 
Походка у него была шаткая, нетвёрдая. Когда спус­кался к оста­новке, взма­хивал руками для равно­весия. Там уже собра­лось довольно много женщин с сумками и авось­ками… Они жало­ва­лись, него­до­вали, злились… И трол­лей­буса нет, и дождь соби­ра­ется, и за едой черте куда нужно ездить. И СССР разва­лили… Хасбу­ла­това помя­нули словом недобрым и кратким.
Младший научный сотрудник вдруг буквально застонал в полный голос: «Хас-Булат удалой! Бедна сакля твоя, золотою казной я осыплю тебя! Дам коня, дам кинжал, винтовку свою. А за это за все, ты продай мне страну»
– Пьяный, – поняла я. И тётки рядом сразу всё поняли и тревожно уста­ви­лись на мили­ци­о­нера, направ­ля­ю­ще­гося к нам. Высокий скуча­ющий мордо­ворот. Здоровый. Без единой мысли на лице. 
– Поём? Пьём? Безоб­раз­ни­чаем? – спросил грозно!
– Нет, что вы? Поминки души! Отме­чали утрату Родины! А также выпили за возвра­щение алко­голя народу! – просто­душно начал расска­зы­вать граж­данин. И мгно­венно получил кулаком по голове. Упал сразу. Кейс улетел в одну сторону. Очки – в другую.
– Что он сделал? – заго­ло­сили бабы.
– Заткни­тесь, дуры! – сказал страж порядка.
И со всей силой, с прыжка, разбега, с воздуха, не знаю, как назы­ва­ется этот приём, ударил лежа­щего ногой в живот. И пнул два раза. 
Тот закричал:
– Нена­вижу! Ненавижу! 
И мгно­венно получил еще раз, прицельно, по почкам.
Среди бела дня. Ни за что! На виду у всех! Не боясь и не стес­няясь. Своих людей! Несчастных, неза­щи­щённых, беспомощных. 
В это время подошёл трол­лейбус. Откры­лись двери. Но никто не поше­ве­лился. Впервые видела массовый столбняк и оцепенение.
Я не самый храбрый человек на свете, но я чувство­вала только одно:
– Стре­ляться, стре­ляться немед­ленно, выстре­лить и убить!
Подско­чила к мили­ци­о­неру и толк­нула его в грудь. Он очень удивился. Был выше меня на метр, при испол­нении, в форме, олице­творял власть…
Я подпры­ги­вала и толкала, подпры­ги­вала и толкала, ужасно хоте­лось дать в морду. Но не могла дотя­нуться. Схва­тила за руку и укусила.
Мент разо­злился. Жестко взяв меня за плечо, повёл к машине. 
– В отде­ление, – сказал води­телю. Женщина хули­ганит. Нару­шает обще­ственный порядок! Пьяная!!!
В пять минут меня доста­вили в отде­ление милиции на Манту­лин­ской улице № 24. Там, кроме меня, никого не было. Поса­дили в кори­доре перед каби­нетом началь­ника! Оста­вили одну! А я стала орать, стучать, хлопать сиде­ньем, похожие откидные кресла раньше были в кино­те­атрах. Обещала напи­сать в ООН, что наша милиция изде­ва­ется над людьми, в «Изве­стия», «Вечернюю Москву», кричала, что член Союза Журна­ли­стов, требо­вала уволь­нения и нака­зания милиционера.
Потом – устала. Пере­нерв­ни­чала. Все-таки, напала на мили­ци­о­нера. Очень хотела курить. Думала, если сейчас здесь закурю, точно в тюрьму посадят. Но продол­жала орать и угро­жать! Наконец, дверь откры­лась и вышел майор, лет шестидесяти.
– Женщина, вы что так кричите?
– А что ваш мили­ци­онер людей бьёт для собствен­ного развле­чения! Вы что никогда не пили? 
Он был, видимо, старый и честный служака, поэтому сказал: «Ну, почему?».
– И вас в это время пинали ногами? 
– Нет…– И беседа потекла.
– Работаю с теми, кого направ­ляют в наше отделение.
– Ужас!
– Что делать? Время бандитское… 
– Да уж… 
Должна заме­тить, одета я была инте­ресно. Розовые джинсы, сереб­ряная куртка, и – писк моды – полу­кеды сереб­ри­стого цвета. У меня друг живёт в Швеции. Присылал пластинки, альбомы, ну, и конечно, шмотки разно­об­разные, в которые когда-то я наря­жа­лась с большим удовольствием.
– Откуда? – спросил.
– Из Ташкента!
– Узбечка?
– Ага.
– Что в Москве делаешь?
– Живу! В Мукомольном…
– Я был в Ташкенте, – мечта­тель­ность прояви­лась в лице. – Тепло, дыни, вино­град, люди привет­ливые. Добрые. Я бы не уехал.
– Тяжело работать?
– Невоз­можно. Людей нет, техники нет, денег нет, порядка нет, сволочи кругом… Ничего сделать не можем. Даже протокол сейчас соста­вить – маши­нистки нет, бумаги. Шла бы ты домой. Очень прошу…
Я подня­лась.
– Реги­страция есть?
– Нет еще.
– Подожди, темно уже, а то снова вернёшься орать тут.
Ушёл в свой кабинет. Минут через десять вернулся: «Жди! Сейчас Коля тебя домой отвезёт». 
– Спасибо, товарищ майор! 
– Честь имею!
Коля, который сначала доставил меня в отде­ление, привёз домой. На прощанье сказал: «Прорвёшься! Смелость города берет!».