---

Эка Азнаури

Когда мне исполнится семьдесят семь

I.

Мудрость часто приходит с Возрастом. Но иногда Возраст приходит один.
                      (известное наблюдение)

Прочитав пред­став­ля­емую книжку, чита­тель будет удивлён тому, что напи­сана она доктором фило­софии, профес­сором с пяти­де­ся­ти­летним стажем препо­да­вания. А может, и возра­ду­ется тому, что и в 77 лет можно найти осно­вания для опти­мизма, если регу­лярно прини­мать «таблетки от уныния». 
Автор подни­ма­ется по годам своей жизни как по ступенькам родного ей универ­си­тета, в котором прора­бо­тала несколько десятков лет. Что греха таить, возраст профес­си­о­нально, интел­лек­ту­ально, эмоци­о­нально мало востре­бован, а Душа мало кого интересует… 
Как призна­ется сам автор, хорошей бабушкой она не стала: её жареные пирожки внуки не едят (востре­бован другой тип пищи), а физику школь­нице-внучке объяс­нить может только с позиции теории квантов. Это, может и хорошо – знать Ньютона и Планка, – грамотная бабушка, но объек­тив­ность старения берет своё. 
Книгу будут читать и те, кому за 50, ну и конечно же те, кому 77. Счаст­ли­вого прочтения и тебе, дорогой чита­тель, какого бы возраста ты не был. Похоже, что автор тебе доверяет. 
На первой полосе обложки – портрет автора, напи­санный внучкой маминой косме­тикой за 10 минут. Внучке испол­ни­лось 14 лет, бабушке – 72 года. Портрет отра­жает то удив­ление, которое выразил автор, узнав, что физика Макса Планка давно известна внучке.

Сочи­нение третье­класс­ницы на тему 
«Кто такая бабушка?»

«Бабушка – это такая женщина, у которой нет своих детей. Она любит маленьких девочек и маль­чиков, которые дети других людей. Дедушка – это тоже бабушка, только мужчина. Он ходит гулять с маль­чи­ками, и они разго­ва­ри­вают о рыбалке и других вещах. Бабушкам ничего не надо делать, только прихо­дить в гости. 
Они старые и поэтому им нельзя бегать и много прыгать. Но они могут отвести нас на ярмарку и у них должно быть много денег, чтобы пока­тать нас на кару­сели. Если они с нами гуляют, то они оста­нав­ли­ва­ются, чтобы посмот­реть на всякие вещи, например, на красивые листья или на гусениц. Они никогда не говорят: «Пошли быстрее». Они носят очки и могут выни­мать свои зубы. 
Бабушки не должны быть очень умными, только отве­чать на такие вопросы, как: «Почему собаки гоняют кошек?» или «Где у червяка голова?». Когда они читают нам книжки, они ничего не пропус­кают и не говорят, что эту сказку мы уже читали. Каждый должен стараться, чтобы у него была бабушка, потому что они един­ственные взрослые, у которых есть свободное время для детей.
    Из элек­тронных писем, кото­рыми развле­ка­ются пожилые люди начала 21 века, рассылая их друг другу.

 

Я посвящаю эту книгу моей бабушке и бабушке моих детей

О цифре 77 и экаизме как идеологии

В моей моло­дости суще­ство­вало понятие «партийное пору­чение». Учёных посы­лали на фабрики и заводы «подни­мать поли­ти­че­скую грамот­ность насе­ления». Комму­нисты делали это бесплатно. Это было пору­чение Партии. 
Мой брат – не комму­нист (известный в респуб­лике кино­ре­жиссёр) имел специ­фи­че­ский допол­ни­тельный зара­боток: бюро пропа­ганды при Союзе писа­телей посы­лало его со своими филь­мами, ну, например, в ЖЭКи. Ему платили за вечер четыр­на­дцать тогдашних рублей плюс семь­десят семь копеек. 
Вот эти семь­десят семь копеек мне не давали покоя всю жизнь. В какой-то степени это были «трид­цать известных миру сереб­ря­ников», кото­рыми был возна­граждён Иуда, поце­ло­вавший Иисуса. Позднее – «Семь­десят семь» стало для меня числом сакральным. 
«Мудрый создаёт – и не исполь­зует, побеж­дает – и не кичится. Не насту­пает – потому не может осту­питься» (Дао Дэ Цзин).
Экаизм – понятие, не принятое в обще­ственной, а тем более – научной прак­тике, хотя корре­ли­рует оно с поня­тием «акмеизм». Акмеизм (от греч. akme – высшая степень чего-либо, расцвет, зрелость, вершина – одно из течений в русской поэзии начала XX века (Сереб­ряный век), сфор­ми­ро­вав­шееся как реакция на край­ности символизма). 
Возможно, что, реагируя на символы, в которых утопают сегодня мои внуки, они и подошли к осознанию того, что у бабушек с дедуш­ками были свои ценности, адек­ватные их времени, многими из которых они готовы гордиться. Процесс этот выра­зился, отнюдь, не в форме признания авто­ри­тета старости, а в отри­цании тех неко­торых ценно­стей, в которых живёт бабушка, считая их очень важными. 
Таким образом, под экаизмом (от моего имени) принято (в нашей семье) пони­мать систему ценно­стей, которую демон­стри­рует поко­ление бабушек, плохо разби­ра­ю­щихся в том, чем отли­ча­ется айпод от айфона или айфон от айпеда. Но при этом их продол­жает беспо­коить мысль о том, умеют ли внуки отли­чить Бабеля от Гегеля, а Гегеля от Гоголя? 
Экаизм – это тот багаж знаний и навыков, который бабушки приоб­ре­тают с возрастом. Часть из него можно спокойно выки­нуть. Другую имеет смысл обла­го­ро­дить, разло­жить по полочкам памяти, грамотно клас­си­фи­цируя, а потом дели­катно и дози­ро­ванно разда­вать тем, кто приходит на смену. Но… «лошадь можно привести к водопою. Захочет ли она пить…»

Первые камни в фунда­мент того, 
что сфор­ми­ро­вало мой сегодняшний 
экаизм

Я бы не бежала от экаиста. 
Он вреден для здоровья и даже жизни, 
поскольку стресс, который провоцируется 
его мелан­хо­лией, не добав­ляет сил 
и не продле­вает жизнь. Но…

В феврале 1943 года снега в нашем благо­датном «хлебном городе» выпало неви­димо. Двадца­ти­сан­ти­мет­ровый, он несколько дней лежал на двускатной узкой крыше наших заме­ча­тельных дворовых ворот. Они были сделаны «своими руками», как и многое, что дела­лось в годы войны.
Две высокие тяжёлые дере­вянные створки запи­ра­лись изнутри таким же дере­вянным широким засовом. В одной из створок была вмон­ти­ро­вана маленькая калитка. Долгие годы войны она не запи­ра­лась, так же, как и наши квар­тиры во дворе.

Они лепи­лись слева, умень­шаясь в высоте, начиная от ворот. Окнами на улицу жил дядя Мухаммед. Это у него через несколько лет появи­лись первые много­томные сочи­нения клас­сиков, которых считала нужным изда­вать Власть. Основным чита­телем библио­теки, как через много лет пока­зали специ­альные тетради, в которых мы – дети с его двора – запи­сы­ва­лись, беря очередной томик, была я. Здесь жили двое моих ровес­ников – один был старше меня на год, другой – младше. И тоже на год.
Дальше жила семья мини­стра мясо­мо­лочной промыш­лен­ности. Дородная тетя Катя (Катынка), дядя Дусенкул, сын Анри и дочь Лера. Мне было чуть больше четырёх лет, когда тетя Катя попро­сила маму, чтобы я с её води­телем привезла откуда-то сметану. Машина подпры­ги­вала и юлила, удер­жать в каждой руке по стакану, полному сметаной, было невоз­можно. Меня нака­зали серьёзно и надолго. Было неспра­вед­ливо. Годы были голод­ными. Я просто обли­зы­вала руки, зали­ва­емые сметаной.
Дальше жили мы. Двор был длинный, здесь жили те, кто работал в одной специ­аль­ности. Одним из специ­а­ли­стов был мой папа, гидро­геолог, полу­чивший высшее обра­зо­вание в Ленин­граде. Эта специ­аль­ность в пустынной и жаркой Средней Азии была востре­бо­вана необык­но­венно. Но о моей семье – потом.
Наис­косок от нас, ближе к дувалу (забору), росло странно прямое и высокое дерево – белая черешня (нижние ветви были обло­маны голодной военной детворой). Под ним стояла скамейка, которую смастерил дядя Мухаммед.
Была ранняя весна. Я, «Тот, что старший» и «Тот, что младший» лепили что-то из глины и весе­ли­лись, как умели. Но из квар­тиры мини­стра вдруг раздался женский плач. Тетя Катя полу­чила изве­щение: под Москвой погиб её родной брат. Это было начало октября 1943 года.
Мы никогда не видели её брата, но, не сгова­ри­ваясь, как-то молча, стали лепить… посылку Гитлеру из чёрной глины. Не помню, послали мы эту метку или нет, но помню, что я (4 года) случайно в эту глину поло­жила шлепок красивой корич­невой… случайно, конечно. «Тот, что был помладше» (3 года) молча стянул с себя ботик и больно стукнул меня по голове. Он не знал, как сделать больно Гитлеру. К нашей, вытя­нутой в линейку квар­тире примы­кала одна комната, которая служила местом прожи­вания семьи Гоги­нидзе. Их было трое. Пожилая, грузная краса­вица, её дочь тетя Лена, рабо­тавшая «специ­а­ли­стом», и сын дочери – Вовка Гоги­нидзе, старше меня лет на восемь. Учился плохо, оста­вался в каждом классе. Но мне нравился.
Перпен­ди­ку­лярно к стыку нашей и их квар­тиры росло большое, уже старое абри­ко­совое дерево. Оно сильно клони­лось в сторону сосед­ской крыши. Это давало Вовке осно­вания считать его своим. Абри­ко­сами он не угощал. Ел их прямо с крыши.
Летом высоко в кроне дерева он подве­шивал им же изоб­ре­тённый «гамак». Там он «учил уроки» … Лет через сорок я узнала, что живёт он в Москве и что у него появи­лась странная болезнь – за поручни в обще­ственных местах он держался через носовой платок…
Не помню, как звали старую, выжи­вавшую из здра­вого смысла бабушку-грузинку, но она всем вокруг расска­зы­вала, что наша «семья очень богатая, а «золотую» сково­родку специ­ально выкра­сили в чёрный цвет». «Конспи­рация, гово­рила она, незна­комое для меня слово. И добавляла:
«Я знаю, они умные и богатые». Мне то и другое очень льстило… Позже в их квар­тире стала жить австрий­ская семья Платенов. Муж возил Ленина, и о нем много писали после­во­енные газеты.
И еще… Семья мини­стра въехала в удобную, хотя и треугольную квар­тиру, позже. Раньше в ней жила семья Капланов. Не помню никого, кроме двой­няшек: «Тася» и Нина. С Ната­льей встре­ти­лась через 25 лет в Ташкент­ском универ­си­тете. Мы обе служили доцен­тами. Только кафедры были разные.
Но тогда, в войну, их семью высе­лили как «врагов народа». Последние два слова мама моя произ­но­сила с приды­ха­нием. Похоже, она им симпа­ти­зи­ро­вала. Сегодня они живут в Баварии, а я пере­пи­сы­ваюсь с их снохой.

Справа от входа во двор шла сплошная, не очень высокая глино­битная стена. Это был забор с соседним двором. Там я впервые побы­вала в 1955 году, когда зашла к одно­курс­нице… А тогда, в войну, мы очень боялись этот большой пест­ро­языкий, как бы комму­нальный, двор. Там «води­лись хули­ганы». Один из них – Рыжий Алик был грозой округи. Если я его встре­чала, то пере­хо­дила улицу.
Но через 50 лет Алик оказался прекрасным стома­то­логом. Грузный и грустный, он тихо соби­рался в Израиль. В те годы прихо­ди­лось это делать тихо. Там уже давно жила его сестра. Я помнила ее. Это была яркая рыже­во­лосая краса­вица. С ней у меня связана совсем уже взрослая история…
Надо сказать, что забор наш в одном месте был как-то сверху выщерблен. Через него легко можно было пере­ле­зать. Однажды это ловко сделал Рыжий Алик и пошёл к Вовке Гоги­нидзе. Вскоре Вовка Гоги­нидзе повторил его «финт». Я считала, что он дружит с Рыжим Аликом. Но он «дружил» со всем даже не с ним, а с его старшей сестрой. Об этом я тоже узнала через 50 лет.
После семьи мини­стра в квар­тире стали жить две сестры дирек­тора Самого Глав­ного Специ­а­листа: тетя Барно и тетя Мапрат (мы её звали Верой). У тёти Барно роди­лась Гуля, её обшитые круже­вами и бусин­ками (от сглаза) капоры шила Вера. Сам директор со своей семьёй жил в «Доме специ­а­ли­стов». Но это уже был последний год войны – 45-й.
В апреле мне стук­нуло семь. В мае кончи­лась война. У меня была уже двух­летняя очень живая сест­рёнка с пышными кашта­но­выми кудряш­ками… О каштанах я судила не по рассказам. Они росли на проти­во­по­ложной стороне улицы возле немецкой кирхи.
Через полгода у меня должен был родиться брат, а через два года и последняя сест­рёнка. Нас было четверо. Папа кормил в те после­во­енные годы семью из семи человек. Однажды я все-таки соскоб­лила верхний слой «золотой» сково­роды… Она и там была чёрной. Но Гоги­нидзе уже жили не в нашем дворе…
А мы и сестры Глав­ного Специ­а­листа пере­ехали в свои дома, которые были построены рядом в конце нашего длин­ного двора.

Карла Маркса, 121

Бабушка с дедушкой жили на той же самой улице. Была большая хозяй­ская терраса, поде­лённая пополам. В левой её части жили мы. На входе в комнату слева была большая фанерная проходная.

Зимой там было холодно. Справа дверь. В комнате висели три порт­рета: большой и в красивой рамке – бабушки в 18 лет, большой и красивый усатый молодой человек, лет 20, слева меньше и не столь пафосный – дедушкин.
Повзрослев, я узнала, что дедушка Акакий был нам совсем даже и не родной. Невы­со­кого роста, очень тихий, он ходил в санда­лиях из добротной светлой кожи. Перед сном он снимал и, акку­ратно разгла­живая, скла­дывал одетые друг на друга несколько пар носков.
Мы любили с сест­рёнкой прихо­дить сюда. Бабушка нас кормила свежим хлебом, а в два блюдечка насы­пала сахара («мы – кутята», гово­рила сест­рёнка). Мы макали хлеб в сахар и запи­вали чаем. Это было вкусно. Но у бабушки один раз в неделю был ритуал. Дед откуда-то привозил индейку, бабушка жарила картошку. В жизни мы не ели ничего вкуснее.
Иногда мы оста­ва­лись ноче­вать. А однажды я забо­лела, это было в тот день, когда мама, не сдав в очередной раз свой «сопромак» (бедная бабушка так назы­вала предмет «сопро­тив­ление мате­риала»), бросила на спинку моей кровати свою рыжую лису. Мне было очень жарко, и я пыта­лась объяс­няться с лисой.
Я пони­мала, что она хитрая, но не злая. Она пони­мала, что я больная, значит, безза­щитная. Что-то она сделала такое, чего я испу­га­лась. Мне пришлось закри­чать. Прибе­жали все. Ничего не поняв, разбре­лись по своим делам.
«Бредит» – сказала бабушка. Но лису не убрали, а она продол­жала на меня смот­реть в упор двумя краси­выми стек­лян­ными буси­нами глаз. Мы прихо­дили к бабушке нарядные. У мамы «был вкус» и она умела шить. Бабушка, стройная и энер­гичная, тут же нас пере­оде­вала в пиджачки и рубашки «дяди Автан­дила». Они нам были до пола, рукава бабушка акку­ратно заво­ра­чи­вала. Мы одевали рубашки на трусики и с завя­зан­ными мамой боль­шими бантами на голове шли смот­реть лапту. Оста­нав­ли­ва­лись мы у калитки на улицу, дальше шла большая пыльная площадка. По воскре­се­ниям её заранее зали­вали, высы­хала она минут через пятна­дцать. Жарко было нестер­пимо. На площадке соби­ра­лась разная детвора из соседних дворов. 

Инте­ресно было рассмат­ри­вать все. Справа жили два друга – масте­ровые: дядя Аракел (армянин) и Кодир-ака (узбек). У них были раздельные мастер­ские. Обоим было лет по 70. Они делали и прода­вали гробы. После того как утром откры­ва­лись двери мастер­ской, каждый ставил около неё гроб, сделанный им нака­нуне (сэмпл – сказали бы сейчас), обитый чёрной мате­рией. Никто не воспри­нимал это как нечто необычное… Не воспри­ни­мали и мы – дети.

Соби­ра­лись ребята быстро. Также быстро дели­лись на две команды. Попе­ре­менно один человек из команды пере­бегал на сторону против­ника. Капитан команды должен был успеть расстре­лять бегу­щего рези­новым мячом. Наверно, это была не лапта. Но мы с сест­рёнкой это назы­вали так.
Игра всем надо­едала быстро. её сменяли
«Бояре» (Бояре, а Бояре, а мы к вам пришли… Молодые-молодые, а мы к вам пришли…). Пылища была такая, что бега­ющих по площадке мы не разли­чали. Но было инте­ресно. Быстрее всех бегал Борька – хозяй­ский сын. На год старше меня. Гово­рили, что я «ему нрави­лась». Мы с сест­рёнкой стояли в раме калитки, не решаясь шагнуть вперёд. Это было един­ственное зрелище нашего раннего воен­ного детства…

Дядя Автандил

Сын бабушки, мамин брат. Его моби­ли­зо­вали, когда мне было несколько месяцев. Где служил – мы не знали. Писал мне письма. Гордился – племян­ницей… Письма сохра­ни­лись, так же, как и фото­графия его девушки. Весной 41 года его должны были демо­би­ли­зо­вать. В мае от него пришло письмо о том, что «наш друг немец что-то заше­ве­лился на границе». Прие­хать дядя Автандил пока не может. Больше от него мы никогда ничего не получали.
Потом в резуль­тате нескольких запросов бабушке отве­тили, что Автандил Маха­радзе «без вести пропал» в первые дни войны. На конверте был обратный адрес: Брест-Литовск. Несколько деся­ти­летий спустя, когда мы с мужем по дороге в Польшу оста­но­ви­лись в Бресте, я увидела знаме­нитое захоронение.
Имя на могиле, потом следу­ющая надпись:
«Могила неиз­вест­ного солдата». Вот здесь и похо­ронен дядя Автандил, думала я. Но потом пошли сплошные неиз­вестные солдаты, и я поняла. Немцы накрыли бомбовым ковром весь Брест. Вряд ли кто-нибудь уцелел…
Но тогда в 43 году бабушка жила ожида­ниями. Какая-то соседка расска­зала, что видела «Авика» в теплушке вагона. Их везли на Восток. Слава богу, гово­рила мама, значит жив. Значит, был в плену, вторила бабушка. Значит, сейчас в лагере, подхва­тывал дед.
Но оттуда возвра­ща­лись. Восем­на­дца­ти­летний мальчик – «дядя Автандил» – так и не вернулся. Но тогда в 44 году бабушка хранила все его вещи, одевая их только на нас, когда мы с сест­рёнкой прихо­дили к ней в гости.

Дед Акакий

Деда мы любили. У него был только один родственник, племянник – дядя Коба, сапожник. Я долго носила сшитые им черные лаки­ро­ванные туфельки.
После войны в городе появи­лись «Амери­канки». Так назы­вали обычные пивные… Чтобы зара­бо­тать на жизнь, дед уехал в Бостандык и на маленькой станции «Барраж» открыл «Амери­канку». Папе стало легче. Но всю жизнь помню его в одних и тех же серых брюках…
Мне было лет 13, и я была в пионер­ла­гере. За мной неожи­данно приехал мамин двою­родный брат. Ничего не сказав, он привёз меня домой. Лагерь я не любила и приезду домой была рада. Но около ворот на скаме­ечке сидели мои братишка с сест­рёнкой, которой было года три. «Дедушку убили», – невнятно сказала сест­рёнка. Братишка (он был старше её на два года) «неза­метно» толкнул локоть в её бок.
Бабушка с дедушкой отдали деньги за поло­вину дома, которую арен­до­вали (такова была дого­во­рён­ность). Хозяин, Нерсес-дядя, решил дом им не прода­вать, а деньги – не возвра­щать. Они запла­тили чело­веку, который и убил моего деда. Нет чело­века – нет проблемы. Бабушка пере­ехала жить к нам.

Станция «Барраж»

Во время войны в посёлок «Искандер» (так здесь назы­вали Алек­сандра Маке­дон­ского) регу­лярно, раз в неделю, приезжал сани­тарный поезд с ране­ными. Его конечная оста­новка была станция «Барраж». Наверно, там был госпиталь.
Медсестрой на поезде тогда рабо­тала тетя Соня. Однажды она везла конту­женую женщину, которая оказа­лась из Тбилиси. Все в ней гово­рило о её непро­стом проис­хож­дении. Не гово­рила об этом сама тетя Муся. Так встре­ти­лись два одино­че­ства и стали жить вместе, мало зная прошлое друг друга.
Это потом я узнала, что тетя Соня вовсе и не русская, что роди­лась в тюрьме. А мама у неё цыганка. Тетя Муся из богатой армян­ской тбилис­ской семьи. Служила в ВЧК и вызы­вала на допрос свою любимую племян­ницу Лиду. Когда нача­лась Великая Отече­ственная, ушла добро­вольцем на фронт.

Я помню их первую квар­тиру с боль­шими окнами с двух­слой­ными марле­выми зана­вес­ками. Шторы на дверях тоже были марлевые, с помпо­нами. Комната была одна. Было очень чисто и светло. Играл патефон. Тетя Муся была рада каждой нашей встрече, тетя Соня вела хозяй­ство. Мы лущили фасоль, которую выра­щи­вала тетя Муся, тетя Соня вози­лась с цыпля­тами и гото­вила машх­урду (или машки­чири) – машевую кашу с рисом.
Шёл 1944 год. Часто вече­рами около клуба кого-то убивали. Это насильно пере­се­лённые чеченцы реаги­ро­вали на новую обста­новку. Возвра­ти­лись они в свою Вайнахию только через 30 лет. Мы боялись их. Они открыто носили ножи. Но ценили в них верность другу и обычаям. Это мы слышали от взрослых.
Дед был еще жив. Он привозил нас – маленьких, сюда, в горы. Детям нужен был чистый воздух, свежие яйца и домашняя сметана. Тетя Муся подошла к нему. Услышав знакомые грузин­ские инто­нации, дед радостно повер­нулся к ней – он был счастлив снова слышать родную речь. 
Эти две, в общем-то, чужие женщины прошли через всю мою жизнь. Мы их потом хоро­нили. Сейчас, когда я соби­раюсь в Ташкент на остав­ленные там могилы, я понимаю, что непре­менно побываю и в Барраже, на могилах моих любимых тёти Муси и тёти Сони.
Моя кудрявая сест­рёнка, прозванная тётей Мусей «Теваном» (был такой разбойник в каком-то кавказ­ском эпосе), ела своими пухлыми ладо­шками сливочное масло, только что сбитое из молока, разма­зывая его по щекам и вытирая рот о тех, кто был рядом.
Через год кончи­лась война. Девя­того мая мы шли по улице Пушкин­ской в Ташкенте (мама, бабушка, тетя Муся и я). Тетя Муся несла на плечах сест­рёнку. Креп­де­ши­новое голубое платьице вздёр­ну­лось, обна­жи­лись трусики и толстенькая попка ребёнка.
Все были счаст­ливы. В гастро­номе на Пушкин­ской мы купили «А ну-ка отними» – конфеты того времени. Все плохое, каза­лось, позади… Тотальная эйфория объеди­няла идущих по улице. Сзади кто-то сказал про ребёнка, что, мол, красивая девочка… Тетя Муся тут же отре­а­ги­ро­вала, сказав по-грузински: «Если у тебя глаз плохой, то положи его на мягкое место ребёнка». Сзади нам отве­тили взрывом хохота. Грузин тогда в Ташкенте было много.
В Барраже жили и братишка, и сест­рёнка. Братишка, видев, как взрослые сажают карто­шину, а вырас­тает ведро, посадил деньги. Но весной деньги не проросли. Младшая сест­рёнка однажды вбежала в дом с большим ножом и оторванной бретелькой сара­фана. Она срезала подсолнух у соседей, которые её неожи­данно заме­тили и спустили с цепи громад­ного пса… По вечерам мы ходили в кино, разре­шение спра­ши­вали у тёти Муси, деньги – у тёти Сони.
Потом после войны они выстроили себе свой дом сами. Ближе к шоссейной дороге, но неда­леко от сема­фора. Я пыта­лась красить у них фрон­тоны… А подушка, которая была вышита мною крестиком, долгие годы лежала у них на диване.
Но больше всего меня потря­сала их корова. Стадо гнал пастух, корова, подходя к дому, спокойно пере­хо­дила узенький мостик через чистый арык, захо­дила во двор и прохо­дила на своё место. Через полчаса нам давали парное молоко, которое я нена­вижу до сих пор.
В последние мои ташкент­ские годы в Барраж стала приез­жать на Пасху и моя свекровь.

Папин дом

Взял папа деньги у сестры. Не успел и не сумел вернуть. Дом простоял восемь лет. Потом приехал буль­дозер и дом рухнул за считанные минуты. Для бабушки это была очередная трагедия. Состо­яние папы я не помню… Но взду­мала его «лечить».
«Вот ты верный комму­нист. Почему госу­дар­ство так обошлось с твоим домом? Хорошо, во время войны ты был в Иране, а не на пере­довой… И не погиб, как дядя Автандил… В этом же нет твоей вины. В Иран тебя отпра­вили комис­саром, не по своей воле ехал… И скажи – почему ты 20 лет носишь одни и те же брюки? Ведь у тебя ясная голова, ты отлично сооб­ра­жаешь и дело своё делаешь профес­си­о­нально… Весь двор говорит об этом, а они «специ­а­листы». Мама гово­рила, что тебя реко­мен­до­вали в заме­сти­тели мини­стра, а ты не пошёл… Почему?»
Папа отвечал неуве­ренно и нехотя: «Честно надо жить… чтобы перед людьми было не стыдно… не могу я обма­ны­вать государство…»
«Папа, но ты же пони­маешь, что нашему госу­дар­ству на нас напле­вать. Оно бабушке даже пособие не выда­вало за потерю кормильца. Неужели сын её отдал жизнь для того, чтобы сегодня буль­дозер ломал крышу над её головой?» Мама и бабушка пошли по знакомым. Вскоре нашли малень­кого чело­века в этой цепочке «связей». Цепочка оказа­лась длинной. Не на каждое звено хватило накоп­лен­ного. Но, что-то женщины сделали, потому что за снесённый дом мы полу­чили в центре трёх­ком­натную квартиру.

---