Путь наверх
Испо­ведь начи­на­ющей поэтессы.

Со мной всегда случа­ются странные истории. Вот, например, как я стала поэтессой! Моя подру­женция Наташка лихо пишет всякие смешные стишки, а рассказы уж совсем, и вообще она фан-девка. Ее лите­ра­турная деятель­ность, связанная, в част­ности, с неудо­вле­тво­рён­но­стью мужем, набрала скорость, и моя подруга попала на какой-то графо­ман­ский конкурс-фести­валь – то ли «Пушкин в Бретани», то ли «Пушкин в Ментоне», то ли Лермонтов на бриган­тине, которая, есте­ственно, подни­мает паруса.
В общем, там она позна­ко­ми­лась с кучей пишущих козлов, мужского, женского и сред­него рода, и привезла какой-то приз. Кажется, Пушкин стоит на носу бриган­тины, которая держит курс на Африку. Еще она привезла с собой ворох визитных карточек, на которых была напи­сана вся ошелом­ля­ющая правда об участ­никах: что они члены всего, что имеется в словес­ности и в бессло­вес­ности, доктора наук, почётные члены и авторы десятков книжек. На неко­торых значи­лось просто и весомо: такая-то – ПОЭТ! А я как раз в последний год активно писала стихи, и Наташка сказала, что хорошо и что просмат­ри­ва­ется даль­но­бойный потен­циал, как у межкон­ти­нен­тальной ракеты.
Тогда я стала писать роман и напи­сала 17 страниц, и тоже – хорошо! Типа: он ее любит, а она ему всю жизнь не даёт, но хочет дружить. А не даёт потому, что какого-то ощущения близости с ним нет, то ли кожей, то ли внут­рен­но­стями, как говорят наши собратья амери­канцы. А тогда и нет того, чего бы я хотела достиг­нуть с тобой, милый, ну что ж – может быть, в следу­ющей жизни. Он, конечно, этому верит и еще более прони­ка­ется тем, какая она сложная и ненор­мальная. А на самом-то деле – просто лень, да теперь и некогда: я ведь теперь писа­тель, а для этого мне нужно моё собственное каче­ственное время и моё простран­ство, как в журналах пишут.
Одеваюсь я хорошо, но, в основном, для себя, а когда у них, то есть у героев романа, слюни капают на грешную землю – это только снова влечёт меня в «Блумин­г­дейл» или в «Зару» на шоппинг-терапию. Так назы­вает это ушлая Наташка.Она мне поре­ко­мен­до­вала послать мои произ­ве­дения на конкурс-фести­валь в Европу, в Мюнхен, и сразу в двух номи­на­циях – поэзия и проза! Вот оторва! Меня приняли, и я взяла с собой две пары узких джинсов, платье, почти мини, и поле­тела, задрав хвост. Наташка поре­ко­мен­до­вала, что для дела очень важно выгля­деть наме­кающе секса­пильно, т.е. для процесса отбора, а если старые козлы выберут, то и для процесса полу­чения премии, когда делают фото, вешают в интер­нете, а потом другие козлы сладо­страстно упива­ются твоим вдох­но­венным видом в мини-платье. Что-то я много про козлов, профес­си­о­наль­ному писа­телю так нельзя.
Муз Поэзии напри­летал воз и маленькая тележка. В основном были какие-то тётки с текстами о былой неудав­шейся любви, которая, очевидно, случи­лась очень давно и, может, и не с ними, или о ностальгии по каким-то дере­вьям и вообще расти­тель­ности на сред­не­рус­ской возвы­шен­ности, но в основном в степях Украины (без подводной лодки). Расти­тель­ность и поля были какие-то неживые, не шумящие и не щемящие, а пере­дранные с картинки на обложке «Родной речи». Да они и были, по большей части, какими-то бывшими учитель­ни­цами. Молодые поэтески, зака­лённые в интер­нетных графо­ман­ских бата­лиях и обменом слад­кими гадо­стями в «Живом Журнале», вели себя более неза­ви­симо, будучи уверены в своём аван­гар­дизме и постмодернизме.
Небольшие прослойки мужиков пред­став­ляли собой курьёзное зрелище: пожилые сума­сшедшие (хоте­лось иметь непо­да­лёку скорую помощь!), все больше проду­ци­ру­ющие какие-то пародии и подра­жания, или молодые люди, бесполые и худо­сочные, особенно на фоне полно­весных форм одес­ских учительниц. Несколько «живых клас­сиков» с публи­ка­циями в толстых журналах, о чём они посто­янно напо­ми­нали, а также кто с кем, когда пил, – члены жюри, – держа­лись вместе, много пили, явно изде­ва­лись над рядовой поэти­че­ской массой. У них модно было ругать Кушнера, вспо­ми­нать о заду­шевных встречах или пере­писке с Брод­ским и расска­зы­вать небы­лицы об эска­падах Женьки Рейна. В процессе этой твор­че­ской актив­ности они разде­вали меня глазами. Пару раз, в пьяном виде, пыта­лись это сделать не только глазами, но я кокет­ливо отби­лась – не без помощи танко­об­разных одесситок.
Я твёрдо помнила Наташ­кины настав­ления в случае чего беречь себя для роковой встречи, которая может, кстати, и оказаться полезной, что случа­ется в судьбе поэтессы. Приятное, так сказать, с полезным. Один из «мэтров», непо­нятно как сюда попавший, был какой-то мафи­озник с Украины со странной фами­лией Суконный, в чёрной рубашке, темно-сером галстуке и всегда в костюме, в то время как остальные великие были в джинсах и майках и с похмелья. Суконный оказался автором пяти поэти­че­ских книг и двух романов, веро­ятно, изданных в его же дочерней орга­ни­зации. На обложке романов рассти­ла­лась широкая укра­ин­ская степь с оскалом небо­скрёбов на гори­зонте, крупным планом лицо дивчины с крутой косой, румя­ными щеками и в фирменных темных очках «Ягуар», которые она, очевидно, нашла в степи, собирая колоски. В отда­лении выри­со­вы­ва­лись очер­тания ковбое­об­раз­ного самого Сукон­ного, похо­жего на Юла Брин­нера из «Вели­ко­лепной семёрки». Суконный упорно приставал, обещая златые горы, не знаю уж, чего, но, когда я ему соврала, что мне нет 18-ти и по законам этой страны его могут поса­дить, он почему-то поверил и пред­ложил меня удоче­рить. Я вежливо откло­нила это лестное предложение.
Мы все по очереди высту­пали, в то время как «живые клас­сики» сидели за пласти­ковым столом прези­диума и поса­сы­вали из флакона из-под стола, по-моему, дешёвый бренди и все маслянее смот­рели на меня по мере повы­шения содер­жания алко­голя в их орга­низмах. По-моему, резуль­таты конкурса были ошелом­ля­ю­щими! Первую премию, не денежную, но какую-то стату­этку-памятник мест­ному пиву (которое так любил сам фюрер), полу­чила дама средних лет с пышным назва­нием Элео­нора Мандула, бывшая препо­да­ва­тель­ница лите­ра­туры, а ныне экскур­совод с зычным голосом, натре­ни­ро­ванным пере­кри­ки­вать живую жизнь на старинных гулких площадях Центральной Европы. Она энер­гично прочла что-то о бездушных евро­пейцах, которые не могут, как ни старайся, понять глубинную русскую куль­туру еврей­ского насе­ления России и окраин, а заодно и родного русского народа-бого­носца. Элео­нора также была заме­ча­тельна тем, что когда-то у неё произошла судь­бо­носная встреча с Евту­шенко. Мандула тогда была свежая и бойкая, и Евту­шенко ей что-то наго­ворил, что за деся­ти­летия обросло цвети­стыми подроб­но­стями вроде: «Это и Борис Леони­дычу бы полю­би­лось, а уж ему-то палец в рот не клади, это я вам говорю». Я на минуту закрыла глаза и пред­ста­вила себе палец Мандулы, зажатый лоша­диной челю­стью Пастер­нака. И тут же открыла глаза, чтобы не видеть этого.
Вторая премия, такой же пивной бочо­ночек, но поменьше и покрытый не золотой краской, а сереб­ряной, полу­чила Виктория Прудов­кина. Она изда­вала свой альманах поэзии то ли в Чикаго, то ли в Фила­дельфии. Он, альманах, т.е. сама Прудов­кина, учредил свою собственную премию за лучшие стихи, которые ежегодно и едино­гласно полу­чала сама Виктория. Злые языки в виде еще одной тётки из Чика­дельфии шептали, что премия состав­ляет 300 долл. А доноры все Прудов­кины кореши из русских мага­зинов и рекламных газет. Сереб­ряная призёрша объявила перед своим выступ­ле­нием, что она задами не живёт, хотя ее собственный, с трудом втис­нутый в тугую юбку зад как раз говорил об обратном, если только зад может гово­рить. Дело было в том, что Прудов­кина отка­за­лась от уста­релой прак­тики рифмо­ван­ного русского стиха и писала верлибром, что она и сооб­щила с фран­цуз­ской гнусавостью.
Выяс­ни­лось, что в прежней жизни она препо­да­вала фран­цуз­ский в школе где-то в Херсоне и даже пробо­вала свои силы во фран­цуз­ском стихо­сло­жении, но читать ее там было некому. По-види­мому, часть членов жюри, а особенно Суконный, были впечат­лены широтой размаха прош­ман­дов­кина свобод­ного стиха, а особенно объё­ми­стой грудью, живущей своей собственной волно­об­разной жизнью в тонкой гипю­ровой блузке, – и она полу­чила серебро. В ее верлибре коло­си­лись какие-то леса, водо­падом ниспа­дали страсти (в это как раз вери­лось) и томи­лись девы, ждущие всю жизнь ЕГО (оказа­лось – Бога!), очевидно, так и остав­шись девами. Третью премию, брон­зовый бочонок, полу­чила молодая поэтесса Мари­анна Кекел­кина, развитая девушка в вель­ве­товых джинсах и обтя­ги­ва­ющей майке с надписью, таин­ственной для боль­шин­ства: EAT ME! Кекелка горди­лась тем, что еще до отъезда с Родины ходила на какой-то семинар в Москве, то ли Третья­ков­ского, то ли Пани­ков­ского. Она писала «размытой строкой», споты­ка­ю­щейся в прозу, с тканью, тут и там прошитой рифмами сикось-накось. Кекелка полу­чила специ­альный приз жюри «За наве­дение мостов между Западом и Востоком». Кекелка все твер­дила, что у неё приняли подборку в журнал «Ураль­ские сумерки» и что скоро мы все бросимся ее читать. Почему Кекелка была уверена, что я все брошу и начну искать эти «Сумерки» и впиваться в ее строки – непонятно.
И тут, пред­ставьте, – мне прису­дили специ­альный приз за фило­соф­скую глубину строки! По-види­мому, мои высоко открытые ноги сделали своё дело. Оказы­ва­ется, мэтры обра­тили внимание на мою строчку «Когда я покупаю огурцы, я думаю все время о тебе!». Они пред­по­ло­жили, что я говорю о Боге и что это блестящее прояв­ление поиска ДУХА везде, в простом, в лопухах ежедневной жизни. В будущем году привезу стих про синенькие – посмотрим, что они тогда скажут! После этого пошли выпи­вать, вместе с «живыми клас­си­ками»! Один из, самый знаме­нитый, заду­шевно объяснил, что я не полу­чила главных призов только потому, что у меня в текстах встре­ти­лись вагина и зовущие соски!* Что, мол, в традиции русской поэзии это невоз­можно. Хотя неясно, почему все эти осени, снега, берёзы и разлуки – возможны.
Самый знаме­нитый выпивал по маленькой стопочке, распускал вокруг меня паутину и все время расска­зывал о знаме­нитом литобъ­еди­нении, который он когда-то основал, посто­янно называя умень­ши­тель­ными именами нескольких знаме­нитых писа­телей, которые, очевидно, под ним ходили. Вскоре он упал под стол и успо­ко­ился, крепко заснув, чтобы снова, проснув­шись, немед­ленно расска­зы­вать про свой клуб, с кото­рого и пошла совре­менная поэзия. Мне одно­вре­менно и было стре­мена, и нрави­лось, что классик похра­пывал у моих ног в замшевых сапожках. От горя и нена­висти к призёрам я напи­лась – мы все сидели за одним столом и зака­зали водки.
Рядом уверенно поме­стился незна­комый мне рослый, видный классик, который, выпив, начал разма­хи­вать руками и громко вещать – и в резуль­тате выбил у меня из рук стакан, накло­нился все подби­рать и вот тут-то, совсем пьяная, я в приступе благо­дар­ности начала его цело­вать. Я хотела было продол­жить стоя наше близкое теперь знаком­ство, но под давле­нием веса клас­сика стала падать на пожилую пару за соседним столом, не имеющую ни малей­шего отно­шения к русской поэзии. Меня подхва­тили поэтессы-сорат­ницы и пота­щили укла­ды­вать в мой номер, где отмы­вали в рако­вине и давали аспирин. Одна из соратниц гово­рила, что обяза­тельно нужно выпить литр солёной воды, и тогда будешь как огурчик. Огурцом я стано­виться не хотела, а хотела посмот­реть, куда бы меня завела судьба сегодня вечером с рослым клас­сиком. Но сорат­ницы не пустили, пообещав, что так могут и изнасиловать.
На следущий день во время много­ча­со­вого пере­лёта на эконо­ми­че­скую родину меня мучило алко­гольное отрав­ление: от всего этого немец­кого пива, копытец на вертеле и капусты. Так что, для окру­жа­ющих мужиков, судя по моим муче­ни­че­ским глазам, я выгля­дела совсем как безумная поэтесса. Рядом сидели две весомые когти­стые амери­кан­ские девицы, явно из нью-йорк­ских «джапих», и все время пере­лёта через Атлан­тику смот­рели женский журнал, где были пред­став­лены несколько десятков задов кино­звёзд, и надо было угады­вать, где чей пред­ставлен зад – Анже­лины Джоли или Джей Ло и т.п. Я тоже краем глаза пыта­лась развлечь себя этой благо­родной задачей и отвлечься от тошноты, но большую часть времени провела между своим местом и туалетом.
Встре­тивший меня муж был очень недо­волен, что сидел не солоно хлебавши, не понимая, что и я верну­лась не солоно хлебавши. Мол, целую неделю его не кормили, не выслу­ши­вали и не давали. Почему это всегда произ­но­сится во множе­ственном числе, непо­нятно. А я-то одна…
Я пыта­лась вести себя, как сове­то­вала Наташка, как насто­ящая поэтесса, не обращая внимания на рычанье мужа и нытье дочери, с ее настро­е­ниями и броса­ньем трубки из-за того, что противный Брэд уже два часа не звонил и не посылал тексты.
Мы с Наташкой собра­лись у неё в кондо, распили бутылку «Грей Гуза», заку­сывая копче­ными миндаль­ными ореш­ками и кешью (орехами), выку­рили пачку «Парла­мент лай», сняли колготки и в конце сове­щания решили, что на следу­ющий год я снова поеду на фести­валь, победю Элео­нору Мандулу и проверю рослого инте­рес­ного клас­сика на вшивость. Наташка сказала, что пока­зы­вать козью морду мужу, стер­воз­ность и публичное пьян­ство – это черты насто­ящей женщины-поэта. – Стер­воз­ность? – спро­сила я.– В первую очередь! – твёрдо сказала Наташка и пока­зала проку­ренный палец с красным секса­пильным ногтем всему мужскому полу!
* В заклю­чении мы приводим полный текст стихо­тво­рения, на которое ссыла­ется автор.

В доме твоём читала стихи до рассвета,
Когда уходила на службу твоя жена,
И ты слушал меня, как Тютчев бы слушал Фета,
И ты говорил, что я такая одна.
Я читала про ночь при луне и другие ночи,
Про первый поцелуй и то, что идёт за ним,
И ты тогда начинал волно­ваться очень
И даже жене по полчаса не звонил.
Я читала про Родину, ее золотые колосья,
Про свой город, кото­рого, к счастью, ты не видал,
И про третьего мужа, кото­рого звали Ося,
Но он был русский и поэтому страшно страдал.
Мы с тобой оста­ва­лись как будто одни на свете,
Ты мне стано­вился беско­нечно родным и близким
И на вопрос, что нашёл во мне как в поэте,
Ответил честно: «Твои зовущие сиськи».