Воспо­ми­нание об утке по-пекински

Алла Киреева, жена Роберта Рожде­ствен­ского (до сих пор не могу назы­вать ее вдовой) спросила:
– Ты помнишь, как мы ходили в ресторан «Пекин»?
– Помню.
– Напиши для меня.
– А зачем тебе?
– Хочу себя прове­рить. Пишу книгу…
Мы с Аллой дружим больше шести­де­сяти лет. У нас вот так. Бывает же – оба дожили. Просьба друга – закон. Попробую вспомнить.
В те, уже очень далекие годы, любой ресторан был заве­де­нием изыс­канным, элитарным, «Пекин» тем более. А поход туда – целым собы­тием. Потому и запомнился.
У нас был столик на пятерых, точнее, на шестерых, но один стул пустой. Компания была вот какая: мы с Аллой и три великих поэта: Евту­шенко, Рожде­ствен­ский и Соколов. Правда, тогда они еще не были вели­кими поэтами, были просто Женька, Роберт и Вовка, но талант уже дал о себе знать. Все мы учились в Лите­ра­турном инсти­туте. Странное время: три четверти студентов были взрос­лыми и очень быва­лыми – войну прошли, и писали, в основном, о ней. Их имена уже тогда полу­чили вполне заслу­женную извест­ность, хотя сидели с нами за теми же убогими столами и неохотно зубрили тексты к тем же зачетам. Фрон­то­викам было куда труднее, чем нам, вчерашним ученичкам – мы еще не забыли школьные пред­меты, ту же лите­ра­туру или язык, им же прихо­ди­лось все усва­и­вать заново. Студен­че­ское брат­ство всех урав­ни­вало, все на «ты». Друнина была Юля, Ваншенкин Костя, Вино­куров Женя, Асадов Эдик, Стар­шинов Коля. И будущий классик Гамзатов просто Расул, и герой Одес­ской водо­качки Поженян просто Гриша, и участник штурма рейхс­тага Субботин просто Вася, и сильно обго­ревший в танке Орлов просто Сережа. Лишь много позже я понял, как же нам тогда повезло: драго­ценный опыт воен­ного поко­ления мы полу­чили просто в подарок от судьбы.
Итак, ресторан. Чья была идея, уже не помню – наверное, настой­чиво пред­ложил Женя: он уже был (с восем­на­дцати лет) членом Союза писа­телей, много печа­тался, был абсо­лютно уверен в своем будущем и мало нуждался в деньгах. Зака­зали мы шикарную восточную экзо­тику: круто прожа­ренную утку по-пекински и коньяк из вишни, вкусный напиток, по-моему, синего цвета. Гуляй, душа! Однако, пили не так уж и много: тради­ци­онная писа­тель­ская болезнь, которая позже сильно ударила Володю Соко­лова и краем задела Роберта, в те студен­че­ские годы еще знала свое место – скромно стояла поодаль, ждала своего часа.
Ресторан был не то, чтобы пустоват, но и не пере­полнен: после­во­енная голо­духа затя­ну­лась, не хотела уходить из Москвы. Зарплаты были низкие, даже не знаю, кто мог позво­лить себе ресторан. Наверное, чинов­ники в коман­ди­ровке, офицеры от майора и выше (они тогда полу­чали прилично), торгаши с неко­торой опаской, артисты, писа­тели, адво­каты – словом, хозяева жизни средней руки. Ну и молодые лите­ра­торы – обмы­вать публи­кацию. На эту гиги­е­ни­че­скую проце­дуру уходил порой весь гонорар.
Разговор пона­чалу был гастро­но­ми­че­ский, обсуж­дали дико­винную утку и благо­родный вишневый напиток. Потом гово­рили о стихах. В основном, держал площадку Женя. Он тогда быстро разви­вался, и как личность, и как поэт, его уже в ту пору отли­чало редкое твор­че­ское трудо­любие и то бесстрашие мысли, которое вскоре сделало его голосом эпохи. Соколов, вообще, говорил мало, он был не из ораторов, тончайшая лирика, которую он писал уже в студен­че­ские годы, требо­вала внут­ренней тишины. Роберт, веро­ятно, самый умный из нас и уж точно самый остро­умный, говорил мало по двум причинам. Во-первых, он заикался, поэтому в дискуссии ввязы­вался редко, хотя порой одна его меткая фраза сразу закан­чи­вала спор. Во-вторых, его роман с Аллой был в самом разгаре, он то и дело огля­ды­вался на нее с забот­ливым беспо­кой­ством – мол, все ли у тебя в порядке? Они еще не знали, что эти студен­че­ские отно­шения продлятся всю их даль­нейшую жизнь. Слава Богу, вышло именно так. Не могу назвать другую, столь же счаст­ливую, твор­че­скую семью.
Когда было выпито прак­ти­чески все, Женя почему-то принялся поддраз­ни­вать Володю Соко­лова: якобы, он слышал у кого-то строчку «Снег сгребаю валенком». Вовка обиделся – строчка эта была из стихо­тво­рения о школьной любви «Снежная коро­лева», которое сегодня, шесть деся­ти­летий спустя, я без особого риска назову гени­альным. Видимо, Женин уникальный темпе­ра­мент даже в самой мирной ситу­ации требовал конфликта. Впослед­ствии бесша­башная зади­ри­стость вела Женю от скан­дала к скан­далу, пока не сделала Евту­шенко первым поэтом эпохи: дрях­ле­ющая дикта­тура посте­пенно привыкла к тычкам и опле­ухам моло­дого стихо­творца и стала воспри­ни­мать их как неизбежность.
Мы с Соко­ловым жили на одной улице, Двадцать пятого октября, ныне Николь­ской, я в полу­под­вале возле Красной площади, Вовка в другом конце, рядом с площадью Дзер­жин­ского, ныне Лубян­ской. Домой шли вместе. Володя бубнил что-то обиженное про Женьку. А я тогда еще не знал, что в будущем веке буду вспо­ми­нать, как провел очень вкусный вечер с тремя вели­кими поэтами.