---

---

НА БОЛОТЕ

Каждый вечер, в 17 часов зимой, а летом в 20, старика можно видеть сидящим на присту­почке своего дома. Проез­жа­ющие мимо, кричат ему привет­ливо: «Здрав­ствуй, Коля! Не помер ещё?» Старик в ответ трясёт головой и желто пегая борода несколько раз подпры­ги­вает, прежде чем опять улечься на грудь и обрести покой.

Летом и зимой он одет одина­ково, тулуп и валенки. Летом тулуп распахнут и валенки одеты на босу ногу, это видно, когда он вытас­ки­вает грязную, жёлтую ступню и поче­сы­вает ее о лежащий чурбачок. Палка, на которую опира­ется его голова – выда­ю­щаяся. Грубо выре­занная руко­ятка пере­ходит в изящно поднявшую голову змею, хвост которой, обвивая палку, спус­ка­ется до земли, придавая допол­ни­тельную устой­чи­вость. Еще в ней имеется секрет – желобок, в котором Коля хранит остав­шиеся от деда золотые.

Детство у Коли было непро­стое. После того как мать умерла, и отец взял молодку с двумя малень­кими детьми, хозяй­ство быстро начало подни­маться. Мужчины, отец с дедом, да и благо­дарная молодка, рабо­тали от зари до зари, не жалея даже малень­кого Колю. Несча­стья нача­лись, когда деда от непо­сильной работы пара­ли­зо­вало, а в район пришел приказ о раску­ла­чи­вании. Отца в селе не любили за крутой нрав и дружбу его первой жены с местной колду­ньей. Но жену давно прибрал Бог, колдунья в селе не появ­ля­лась, хотя ходили слухи, что она по-преж­нему живёт на болоте. Отдал дед Коле золотые, когда пришли их раску­ла­чи­вать. Дед уже к этому времени не вставал, и когда в избу вошли члены сель­со­вета, усиленные крас­но­ар­мейцем, дед заво­зился на печи и закряхтел. Коля, хорошо его пони­ма­ющий, выхватил из-под подушки свёр­точек, и шмыгнул вон из хаты. Сидя в укрытии, он видел, как кинули на подводу связан­ного отца, видно тот вздумал сопро­тив­ляться, сверху забро­сили деда и двух маленьких ребя­тишек, детей его мачехи, саму мачеху привя­зали к задку подводы, туда же примо­тали веревкой корову, а лошадей степенный сель­со­ветчик повел под уздцы, изредка покри­кивая на них: «Не балуй». С трудом, всем миром вытолк­нули застрявшую в колее подводу, и каваль­када трону­лась. Кольку пробо­вали искать, но решили, что тот сам прибежит следом за отцом.

Колька, просидев в укрытии пару дней и насмот­рев­шись на разбой, учиненный одно­сель­ча­нами, когда со двора тащили все: посуду, кур, инвен­тарь, сундуки, из которых торчали празд­ничные платья матери, не выдержал, и, плача, побежал на болото к мате­риной подруге Кленихе, которую сель­чане недо­люб­ли­вали и побаивались.

Понятия дружбы в деревне не суще­ствует. Люди заходят друг к другу по делам, иногда посплет­ни­чать, но нежности между ними, как правило, не бывает.

У матери вышло по-иному. Сонька рожда­лась, когда Колька был уже взрослый, лет пяти. Клениха прини­мала роды. Колька забился за печь, боясь высу­нуть нос, но зато все слышал. Кричащая истошно мать, вдруг замол­чала, натужно кряк­нула, мужским хриплым голосом, и тут вся изба напол­ни­лась коша­чьим писком и довольным урча­ньем Кленихи. Потом остался только кошачий писк, потом тишина. И тут Колька услышал тихое бормо­танье. Клениха читала какие-то заго­воры. Бормо­танье преры­ва­лось постуком и топотом. Колька высунул голову и стал наблю­дать, что проис­ходит в избе. За окном насту­пили сумерки, но в хате темно не было.

Кольке поме­ре­щи­лось, что посреди хаты подпры­ги­вала не знакомая с детства старуха, а кто-то страшный, кост­лявый, много­рукий и много­го­ловый. Он мелькал то слева, то справа одно­вре­менно, и маленькая девочка, что была у него в руках, зажму­рив­шись, летала по хате, как будто молния. Видел он такие круглые и свер­ка­ющие сполохи, зале­та­ющие иногда в хаты. Мать вдруг захо­хо­тала, тихо и страшно и, припод­няв­шись с кровати, ловко поймала летящий маленький комочек.

Ну что, окре­стили мы ее с тобой, – услыхал Колька чело­ве­че­ский нормальный голос. – Теперь у нас и Сонька есть. В хороший день она у тебя роди­лась, благо­датный. Вот, у тебя вся команда и собра­лась, Вера, Наденька, а с тобой полнота Боже­ственная. Соби­райся, скоро надо ехать.

Тащи Кольку, – дело­вито распо­ря­ди­лась мать.

Колька здесь, чего тащить, вон он за печкой, наблюдает.

И что, он все видел?

Не бойся. Это – к лучшему. Надо только объяс­нить. Сестер будет любить крепче, а то вырастет, фыр-р-р, и улетит в город. А так при них будет.

Какие сестры, – слабо удивился Колька. – Что ли Сонька эта? Остальные ведь померли! Ходим же по воскре­се­ньям к ним на клад­бище, еще с батей кресты резали весной. И Верка, и Наденька обе мерт­венькие родились.

Он сгреб несколько щепочек, заме­ня­ющих ему солда­тиков и угрюмо опустив голову, вылез из-за печки.

Мам, ты как? Лучше тебе?

Мать посмот­рела на него вскользь и вдруг заре­вела в голос.

Ой, детушка, опять у тебя сест­рички не будет. Прибрал ее Господь.

Ой, беда, беда. – Вторила лживая Клениха.

На кого ты нас поки­нула, дитятко моё, – стараясь пере­кри­чать, голо­сила мать.

Тут в избу ворвался отец и заорал:

Пошла вон, ведьма чертова, преду­пре­ждали меня мужики, нечисть поганая. Как ты, проклятая, припрёшься, так жди смерти. И ты убирайся с глаз долой, – повер­нулся он к матери. – А все ты, пусть она да пусть, – чуть не плакал огромный мужик, – всех девок мне загу­била. Вста­нешь – уходи. А я сей же час иду за отцом Трофимом. А тебя – повер­нулся он к Кленихе, – сожгу, не побоюсь властей, а потом и кол осиновый вгоню, чтоб больше честных людей не смущала. Кольку не отдам – орал мужик, разма­хивая своими огром­ными воло­са­тыми кулаками.

Колька пискнул и бросился к матери.

Маманька, – зашептал он, – скажи, что Сонька живая, я же видел, что она живая, скажи тятеньке, а то прогонит, а я не могу без тебя, маманька, скажи ему.

Мать торже­ственно молчала, пере­бирая паль­цами края ряднины, на которой лежала, изредка искоса погля­дывая на замершую в углу Клениху. Мужик уловил движение в углу, с ревом развер­нулся и, схватив табу­ретку, шагнул в направ­лении Кленихи. Но как ни махал он табу­ретом, как ни шарил страш­ными кула­ками воздух, Клениху ему было уже не схва­тить, потому что исчезла она из избы, только полыхнул в том углу сноп с огнен­ными искрами, да мать опять страшно засмеялась.

 Тут весь гнев отца обра­тился на Колю. Он сгреб его, приподнял над мате­рин­ской лежанкой и грубо, с силой кинул к порогу. Коля от страха намочил штаны, и резво пополз через порог, взвиз­гивая и пришеп­тывая: «тятенька, тятенька, не трогай маманьку».

Очнулся он в избенке Кленихи, придав­ленный периной, лежащий в обнимку с тощим клени­хов­ским котом, который, урча от удоволь­ствия, лизал ему губы. Отодвинув перину и оттолкнув кота, он, припод­няв­шись на локте, осмотрел комнату и встре­тился глазами с сидящей непо­движно у окна Кленихой.

Впервые он так близко и так внима­тельно ее рассмат­ривал, тем более она сидела просто­во­лосая и без своей обяза­тельной каца­вейки. «Да она моложе маманьки, – с удив­ле­нием понял Коля, – и красивая какая».

Золотые волосы спелой волной падали вдоль лица на спину, темные, теплые глаза были мечта­тельно прикрыты и белая, алебаст­ровая шея тихо пока­чи­ва­лась в такт мелодии, которую она само­заб­венно мурлы­кала. «Ну, дела, – подумал Колька, – да она как маманька».

Ты не старуха? – удивился мальчик.

Очухался, – обра­до­ва­лась Клениха, – нет, мы с твоей маманькой ровес­ницы, только она замуж за этого вахлака пошла, погна­лась за богат­ством, вот и мается. Хорошо если не прибьет, а то так и норовит руки распу­стить. Спи, золотко моё.

– А как там маманька, не помрёт?

– Не помрёт твоя маманька. Надо было Соньку с собой забрать, опло­шала я, теперь хлопот не оберёшься, оживляя.

– А она что, померла? – испу­ганно поин­те­ре­со­вался мальчик.

– Ну, это как посмот­реть, – значи­тельно произ­несла Клениха. – Если слева направо, то мерт­венькая, а наоборот – живее живого.

Коля уже знал, что суще­ствует право и лево, и даже знал, какая рука у него правая.

А как это? – все же пере­спросил он. Очень ему вдруг захо­те­лось, чтобы было наоборот. – Давай посмотрим, вдруг живая.

– Ладно, подни­майся, ты все-таки их брат, тебе легче будет справиться.

Коля мигом поднялся и побежал, на ходу удив­ляясь, как это Клениха идёт по росной траве, не зама­чивая ног.

Оказа­лись они на болоте. Подойдя к тому месту, где мертвые деревца сирот­ливо торчали из редких кочек, они опусти­лись на колени у неболь­шого бочажка, и вдруг Коля почув­ствовал, что между ним и ближайшим деревцем возникло незримое препят­ствие, как будто воздух сгустился и затвердел. В свете луны увидел он другого маль­чика, сидя­щего напротив, а рядом трех маленьких девочек, обнявших его за шею. Самая крохотная была голенькой, и серьезно ковы­ряла в носу.

Кто это там? – испу­гался Коля.

Да ты, не бойся, это конец света и начало нового. Это место встреч. Когда про него узнают, тут будет стол­по­тво­рение. Это я его открыла. – Горде­ливо призна­лась Клениха, – теперь и ты знаешь, а раньше только твоя маманька.

Кто это там?

Да ты, с сестрами.

А что я там делаю?

Наве­щаешь их. Им там скучно.

И маманька навещает?

Ну да, она там, в общем-то, и живёт. Там родить нельзя, вот она сюда и ходит. Родит и туда их, там и рОстит. А здесь похо­ронит. Ее девки не для нашего мира, а ты – для нашего. Вот и придётся тебе бегать туда-сюда. Когда помрешь, пойдешь к ним. А пока устра­и­вайся. Все мы здесь временно. Хоть род людской и рассчитан на 600 лет, мы как птенцы перед бурей. Сминает нас ураган жизни, а кого минует, тот в потоке погибнет, или сгорит в жарком столбе, а если предо­хра­нится от этих бед, сам себя человек сомнет, или от обжор­ства или от пьян­ства, а то от зависти или злобы, словом от внут­ренних болезней. Ладно, не плач, что я на мальца наки­ну­лась, хотя вот, объяс­нила тебе, и самой легче стало. Я ведь тоже оттуда, да и мать твоя тоже. Там мы в родстве близком, а по эту сторону у каждой из нас своя задача. Твоя мать рожать должна, а я – лечить. Хотя с каждым разом все труднее мне справ­ляться. Раньше хотели поре­шить, так как считали, что я коров силы лишаю, теперь, что деток твоей матери уморила, чудно. Здесь совсем не пони­мают, что такое жизнь. Каждый её знает на свой манер.

Так за разго­во­рами прохо­дило у них время. Виделся он с сест­рен­ками, и даже успел с ними сдру­житься. Играя и тетешкая маленькую, он с удив­ле­нием следил за мета­мор­фо­зами, с ней проис­хо­дя­щими. Приво­дили ее на берег сестры, а если он хотел пойти с ними, в их мир, старшая каким-то образом лишала его возмож­ности двигаться, и они убегали, смеясь. Маленькая тоже бежала следом, хотя по всем земным законам она должна была еще лежать в колы­бельке и пускать пузыри.

Вдруг, в один прекрасный день они привели с собой мать. Коля кинулся ей на шею, и мать была с ним нежна. «Значит, перешла мать, надо к отцу возвра­щаться» – рассудил Коля, да и мать насто­я­тельно просила его об этом.

Отец отходил его вожжами за столь долгое отсут­ствие, но потом прижал к себе и замер, вбирая запах детских волос.

С дедом в это время Коля очень подру­жился. Дед его и азбуке учил и молитвам, а иногда, припод­нимая рубашку, разгля­дывал дико­винные знаки на детском тельце и печально качал головой. «Не для нашего мира, как мать твоя. Говорил я отцу, нельзя было брать ее за собой, не послушал. Надо было простую, как Тонька у Ники­тича, а то без роду, без племени, нашёл ее на болоте и сразу в дом, женюсь, прости Господи. А она может нежить? Как Клениха, ее подруга, тфу, доброго слова не стоит, а туда же, лечить берется». Коля молчал и чувствовал себя виноватым.

Через неко­торое время отец взял овдо­вевшую рабо­тящую Тоньку с двумя маль­цами. Дед, когда сади­лись за стол, накла­дывал им с добавкой, и ласково говорил, обра­щаясь к Коле. «Помощ­ники тебе вырастут, ты их береги». Потом деда пара­ли­зо­вало. Врача не было, а от услуг Кленихи дед кате­го­ри­чески отка­зался, как ни плакал отец и ни просил Коля…

Коля пере­се­лился к Кленихе окон­ча­тельно, после того, как сгинули увезённые в неиз­вестном направ­лении его родные, а поскольку арест проис­ходил у Кольки на глазах, он хоть и делал у Кленихи всю мужскую работу, заго­тав­ливал дрова, косил, чинил избу, но был угрюм и стал заго­ва­ри­ваться. Два раза посе­щала его падучая, и Кленихе пришлось долго его лечить, пока Коля встал на ноги. В эти тяжелые дни от него не отхо­дила мать, она зажи­мала руками его вихра­стую голову и угова­ри­вала потерпеть.

Время шло. И однажды сестры привели к нему чужую девочку. Коле она не понра­ви­лась, но Клениха обра­до­ва­лась ее появ­лению. Она с гордо­стью шепнула Коле: «Это для тебя». «Для меня значит для меня» – обре­чённо подумал Коля, начи­на­ющий посте­пенно привы­кать к сложным законам этого непро­стого места.

Он был младше девочки и отно­шения их скла­ды­ва­лись непросто. Но в один прекрасный момент его сердечная боль начала таять и он почув­ствовал к ней такую нежность, которая как лампада высве­тила прелесть этого уеди­нён­ного места: чахлых пере­ле­сков и клюк­венных кочек на болоте.

А когда Коле испол­ни­лось трина­дцать лет, его подруга уже ждала ребенка. Особенно радо­ва­лась мать. Она с гордо­стью толкала локтем Клениху и смущен­ного Колю, и через поло­женное время около дома Кленихи появи­лась свежая могилка. Коля поставил на ней крест, убрал цветами, а летом, когда дочка немного подросла, она полю­била играть на своей могилке, украшая ее лилиями и кувшинками.

Жизнь текла ровно и предсказуемо.

Иногда мать прино­сила Коле со своей стороны разные инте­ресные вещи, вроде вечного огня или нити для отпу­ги­вания лисиц, но долго держать их на этой стороне было нельзя, и Коля с сожа­ле­нием должен был с ними расста­ваться. Един­ственно, что позво­лено было оста­вить – хитон, который можно было носить в самые звер­ские холода.

Но в один прекрасный день на поляну ввалился отряд бойцов. Оказы­ва­ется, в Колином мире уже больше года шла война. Когда командир увидел пасто­раль Колиной жизни, он потерял дар речи. Первый порыв у него был – расстре­лять. Потом неста­ре­ющая Клениха облас­кала коман­дира, накор­мила бойцов, подле­чила гангрену у стар­шего сержанта, вынула пулю из живота у лейте­нанта, подула на раны и мозоли, заживляя их, а Коля наловил им рыбы и тете­ревов, поэтому расста­лись они лучшими друзьями.

После их ухода пропала Клениха, и когда Коля вошел в избушку, он обна­ружил там полный разгром. Травы были рассы­паны по полу, и было видно, что Клениху волоком вытас­ки­вали из хаты. Пере­вер­нутый стол валялся около двери, где ему никак не пола­га­лось быть, скамья была сломана и выбро­шена за порог, а половик, который Клениха вязала всю зиму, вообще исчез.

«Похи­тили, украли – в панике подумал Коля. – Что делать? В погоню»- решил он. Прихватив дубину, он вначале кинулся к барьеру, чтобы преду­пре­дить мать и спро­сить у нее совета. Но, отодвинув пова­ленные деревья, он увидел семью в полном составе. Там был отец и дед, молодой и на своих ногах, мать с сёст­рами. Вдруг он увидел, как сзади легкой тенью скользит знакомая фигура с распу­щен­ными золо­тыми воло­сами. «Значит, перешла» – совсем не удивился Коля. Теперь они все там.

Он подошел, обнял отца, покло­нился деду. Дед выглядел живее живого. От пара­ли­зо­ван­ного старца оста­лась только шарка­ющая походка, но и она была неза­метна, так как дед скользил по траве, не склонив травинку, и над водой, не оставляя следов. Дед рассказал Коле, как их убили. Подвода привезла их в райцентр, на главную площадь перед почтой. Тех, кто не мог идти, – свалили на одну подводу и, завезя в овраг, расстре­ляли. Тех, кто мог ходить, погнали до станции, а потом загру­зили в закрытые вагоны и повезли. Отец умер в дороге. Сейчас он наде­ялся на встречу с Тоней. Коля, стес­няясь, спросил у матери, как она отно­сится ко второй отцов­ской жене. Мать засме­я­лась и дала Коле подза­тыльник. «Здесь совсем все другое, – произ­несла она задум­чиво, – отно­шения скорее брат­ские, вся любовь оста­лась там. – Она махнула рукой в сторону деревни. – Почему мы бере­ме­неем у вас? Нет там возмож­ности такой, впрочем, сам скоро увидишь. Что чело­вечий век? Кома­риный нос».

Так вопрос оказался исчерпанным.

Но примерно через месяц, поздним вечером, из-за барьера разда­лись крики и на поляну стали выва­ли­ваться толпы народа.

Коля, расставив руки, бегал по кочкам, пытаясь оста­но­вить наплыв, но на пятна­дцатом чело­веке отошел в сторону и удру­ченно сел на пова­ленное дерево. Пробив­шаяся к нему мать расска­зала, что весть о кори­доре просо­чи­лась, и сюда двига­ются толпы. Люди, слепо щурясь, подхо­дили к Коле, ощупы­вали его лицо и разо­ча­ро­ванно отхо­дили. Когда поняли, что он пред­став­ляет живых в един­ственном числе, начали выкри­ки­вать просьбы опове­стить родных. Вначале Коля запи­сывал имена и адреса. Тех, кто говорил на другом языке, он оттал­кивал, злясь и нерв­ничая. Потом, исписав несколько листов бумаги, плюнул и отошел в сторону. Около болотца от стены, разде­ля­ющие два мира, мертвые могли рассчи­ты­вать на три метра простран­ства, дальше для них хода не было. Только Колина жена да мать могли удаляться от этого места на кило­метр. Поэтому на маленьком простран­стве кружи­лись и разма­хи­вали руками до 50 человек, а толпа все росла и росла.

Тут, в основном, были военные: рядовые и постарше в звании, и много обна­женных детских и женских фигур с осве­щен­ными полной луной синими лицами – это из лагерей, объяснил ему отец.

Все они просили, требо­вали, взывали к мило­сердию и совести Коли, а он, расте­рянный, сидел на пова­ленном дереве и чуть не плакал от бессилия, не понимая, что те от него хотят. Подо­шедший дед долго молчал, наблюдая, потом покачал головой и объяснил Коле, что проис­ходит. «Нашли-таки они проход, как уж это полу­чи­лось, и кто не доглядел, это не наше дело, а теперь они все думают, что ты, – дед погладил Колю по плечу, – храни­тель прохода, вот и просятся назад».

 Подошла мать и села рядом, успо­ка­ивая и утешая. Она объяс­нила ему, что он ничем не может им помочь, разве только сооб­щить родным, где они похо­ро­нены, чтобы те смогли когда-нибудь прие­хать к ним на могилку. Коля повздыхал и смирился. Ночью, сделав набег на почту и запа­сясь каран­да­шами и бумагой, он утром обре­чено пришел к барьеру и скоман­довал «Все в очередь». И начал писать письма. Каждое письмо зани­мало у него, непри­выч­ного, по несколько часов, очередь не исся­кала. Он плакал от бессилия и уста­лости, он в гневе ломал каран­даши и рвал бумагу, он кричал и зашвы­ривал письма под деревья, он пере­стал есть и спать, а очередь не исся­кала. Мать и жена соби­рали ему ягоды, поили молоком, расти­рали руки, а потом ему взялся помо­гать генерал. Он диктовал ему слова по буквам, которые Коля запи­сывал вкривь и вкось на пожел­тевших стра­ницах, и дело пошло.

В письмах были приветы, последние рвущие душу слова прощания, дава­лись ориен­тиры могил. Генерал – военная жилка, бывший смер­шовец, до послед­него наводил цензуру, но, когда Коля, почув­ствовав, что люди от этого очень стра­дают, попро­бовал отка­заться от его услуг, генерал заплакал и продик­товал Коле свое письмо, уже не обращая внимания на пресло­вутую секретность.

Поток стал исся­кать на пятом месяце. То ли еще обна­ру­жи­лись барьеры, то ли мертвые блюли дого­во­рен­ность не распро­стра­няться по поводу Коли.

Когда последние мертвые исчезли, и он смог, наконец, обнять своих деток, поце­ло­вать жену и мать, вышла Клениха и они устроили военный совет.

Для того чтобы разо­слать все письма, нужно было пере­се­литься в город и несколько лет зани­маться только ими. Что же делать, посе­то­вали родные, придется переход временно закрыть, чтобы у мертвых не было больше соблазна, а Коля пусть испол­няет свой долг.

Коля показал деду и не поки­дав­шему их гене­ралу свер­точек с золо­тыми моне­тами, генерал одобрил план и Коля, приодев­шись, отпра­вился в Москву. Деньги он разделил на несколько частей, одну из которых спрятал в прихот­ливую палку, сделанную в неза­па­мятные времена деду прия­телем Кузьмой. Коля выглядел коло­ритно – типичным дере­вен­ским ходоком, которых тогда много было в Москве. Ранняя седина и длинная борода делали его похожим на попа-расстригу. Приду­мали ему легенду, по которой шел божий человек из мона­стыря и попал в окру­жение, что было обычным делом. От себя генерал написал письмо, что Коля доблестно сражался, когда дивизия проры­ва­лась из окру­жения, что генерал видел Колины доку­менты и подтвер­ждает их подлин­ность, а то, что их в данный момент нет в наличии, так то война, все бывает.

Несет он письма бойцов, попавших в окру­жение, все цензурой прове­рено, нужно их отпра­вить. А Колю за герой­ские дела пред­ста­вить к награде, не меньше ордена Ленина. Просьба выпра­вить паспорт и помочь устро­иться в Москве.

Колю, как ни странно, пропу­стили патрули, ни у кого он не вызвал недо­верия, и вот уже он в Москве. Побродив по городу, зашел в баню, в парик­ма­хер­скую. Банщик попался ушлый, помог обме­нять золотой и устроил его на постой к своему родствен­нику. Деревню Коли немцы не зани­мали, а то, что он был из семьи раску­ла­чен­ного, так много воды утекло, тем более по харак­те­ри­стикам выхо­дило, что он комсо­молец и активист.

Карты Москвы было тогда не достать, Коля составил свою, благо границы были почти в пределах Садо­вого кольца. Не на много шире.

И пошел Коля разно­сить свой печальный привет. Прини­мали его хорошо, угощали, если было чем, и все верили его рассказам, как нашел он чемодан с пись­мами на месте свер­ну­того госпи­таля, и не позво­лила ему совесть бросить этот чемодан.

Прошел год. Москов­ские письма были разне­сены, иного­родние отправ­лены по почте. Коля попра­вился, оброс вещами, регу­лярно ходил в баню и парик­ма­хер­скую. За Колей стала ухажи­вать вдова стар­шего лейте­нанта, от кото­рого Коля привез ей последнюю весточку. Коля не особенно сопро­тив­лялся. Вдова была женщина богатая, рабо­тала зав. столовой, имела свою жилпло­щадь. А домой не хоте­лось. Свыкся Коля с сытой и лёгкой город­ской жизнью, решил, что от добра добра не ищут, так и скоротал с ней зиму.

А летом выяс­ни­лось, что баба брюхата и к зиме родила. Как водится, Коля похо­ронил дочку. Следу­ющим летом Коля вдруг затос­ковал, тем более что стали прихо­дить ему письма с пометкой адресат выбыл. Таких оказа­лось больше сотни и Коля, поце­ловав жену, отпра­вился разво­зить их сам.

Три года ушло на беско­нечные поездки. Денежки в посохе таяли, Коля начал стареть и болеть, и однажды, зимой, стало ему так худо, что в одной из сибир­ских дере­вень пришлось ему слечь.

Поль­зо­вала его местная знахарка. Придя в избу, где он был на постое, чтобы поста­вить кринку на живот, она вдруг закре­сти­лась и с криком «меченый-меченый» выско­чила из избы. Когда Коля снова открыл глаза, рядом сидела мать и ничуть не изме­нив­шаяся Клениха. Его завер­тели, заще­ко­тали, Коля хрипло засме­ялся и понял, что вот оно счастье, – рядом. Мать, скло­нив­шись, шептала: «Нашла, слава Богу, а тут дочка твоя к нам приби­лась, теперь с тобой позна­ко­мится, вот счастье, опять мы вместе, дед стос­ко­вался, ждет». «Мама, у меня дедовы монетки еще оста­лись, я их осто­рожно тратил. А как вы меня разыс­кали?» «Ты меченый, и таких, как ты, – мало. Очень у тебя судьба сложная, связы­вать два мира. Тут неда­леко тоже проход обра­зо­вался. Народ ждет. За те письма тебе очень благо­дарны. Тебя любят и ценят. Пому­чайся здесь ещё немного. Зато там у тебя будет другая жизнь, апостоль­ская. Ведь не всякий апостол столько пере­страдал за народ, сколько ты». «Мам, но ведь война то кончи­лась, не могу я больше так жить, я ведь старый, тяжело мне». «Крепись, деточка. Вста­нешь, пойдем к здеш­нему барьеру. Теперь много ката­строф, люди умирают внезапно, как живым то это пере­жить? Потру­дись еще, деточка, а потом мы заберем тебя с собой. Больше то никто не может это сделать. Но у тебя есть край, пока хоть один дедов золотой в палке бренчит – значит нужно идти».

Коля заплакал и открыл палку. Там он насчитал еще с десяток. Подняв­шись через силу, он пошел к барьеру, сопро­вож­да­емый матерью и Кленихой. Но по дороге у него возникло сильное иску­шение. Он вытащил из палки золотые и, размах­нув­шись, кинул их в реку. Кинул и испытал облег­чение. Все. Теперь он свободен. Какое счастье, вернется в Москву и заживет с вдовушкой. Пойдет рабо­тать и может, наконец, родит маль­чишку. Пред­ставляя себе все это, он, не оста­нав­ли­ваясь и не замечая ничего вокруг, шел к барьеру. Когда до него оста­ва­лось несколько шагов, он услышал знакомый гомон и первого увидел деда. Дед стоял, задум­чиво глядя на него, и молчал. Выцветшие глаза, изуро­до­ванные работой руки, вдруг пробу­дили в Коле такое чувство вины, что он охнул, присел и кинулся к месту, где так дерзко бросил дедово наслед­ство. Подбегая к реке, он вдруг увидел своих сестер, повзрос­левших и похо­ро­шевших, которые, ныряя, доста­вали со дна монеты и пере­да­вали их двум его дочкам. Дочки тоже выгля­дели взрос­лыми. Он подошел, обнял их, забрал монетки, которые еще хранили их тепло, пере­считал, сложил в трость, и, глубоко вздохнув, пошел к барьеру.

Так вот, когда проез­жа­ющие по деревне бросают друже­любные взгляды на старика, они не пред­по­ла­гают, какую роль сыграет тот в их случайной смерти, они не знают, что в трости еще звенят два золотых и пока они целы, жизнь Николая будет подчи­нена опре­де­лен­ному ритму. Но у него уже есть помощник. Родил-таки Коля маль­чика, кото­рому тоже угото­вано это непро­стое дело. И вот уже маленький Коля бегает вместо отца на болото, а Коля большой днем пишет письма, которые ему диктует малыш, а летом в 20 часов и зимой в 17, мимо дома проходит неза­метная старушка, которая эти письма заби­рает. И уже целая орга­ни­зация, которая все множится и множится, разносит их по адресам.

Так что надей­тесь и ждите. Однажды дойдет очередь и до вас.

---