Здрав­ствуй, Москва

Глава вторая.
Менты и люди

Я стояла на конечной оста­новке трол­лей­буса № 35 возле метро «Крас­но­прес­нен­ская». Рядом на улице Красная Пресня пристро­ился хорошо поко­цанный мили­цей­ский уазик. Трол­лей­буса не было.
От нечего делать, стала думать о магии крас­ного цвета в отече­ственной истории: «Красная синька», «Красный Октябрь» (фабрики), «Красный треугольник» (завод рези­новых изделий: галоши и ботики на каблуках нашего совет­ского детства), «Красный проле­тарий» (стан­ко­стро­ение), шахта «Красный уголь», и даже совхоз был «Красный хлопок». Не говоря уже о Красных гвоз­диках – крас­нота режима была вопиющей.
Народ выва­ли­вался из метро, и, минуя асфаль­товую площадь, спус­кался к оста­новке по мокрому холми­стому откосу. Серая, и безликая толпа. Взгляд вырвал из потока тел мужчину в очках и с кейсом. Ничего в нем особен­ного не было. Приличный. По виду младший научный сотрудник. Куртка чёрная. Брюки серые. С идеально отгла­жен­ными стрел­ками. Эти стрелки на брюках и привлекли моё внимание. Неужели сам гладит? Или жена?
Адское дело. Терпение нужно, сноровка. У меня так никогда не получалось.
Походка у него была шаткая, нетвёрдая. Когда спус­кался к оста­новке, взма­хивал руками для равно­весия. Там уже собра­лось довольно много женщин с сумками и авось­ками… Они жало­ва­лись, него­до­вали, злились… И трол­лей­буса нет, и дождь соби­ра­ется, и за едой черте куда нужно ездить. И СССР разва­лили… Хасбу­ла­това помя­нули словом недобрым и кратким.
Младший научный сотрудник вдруг буквально застонал в полный голос: «Хас-Булат удалой! Бедна сакля твоя, золотою казной я осыплю тебя! Дам коня, дам кинжал, винтовку свою. А за это за все, ты продай мне страну»
- Пьяный, – поняла я. И тётки рядом сразу всё поняли и тревожно уста­ви­лись на мили­ци­о­нера, направ­ля­ю­ще­гося к нам. Высокий скуча­ющий мордо­ворот. Здоровый. Без единой мысли на лице.
– Поем? Пьём? Безоб­раз­ни­чаем? – спросил грозно!
– Нет, что вы? Поминки души! Отме­чали утрату Родины! А также выпили за возвра­щение алко­голя народу! – просто­душно начал расска­зы­вать граж­данин. И мгно­венно получил кулаком по голове. Упал сразу. Кейс улетел в одну сторону. Очки – в другую.
– Что он сделал? – заго­ло­сили бабы.
– Заткни­тесь, дуры! – сказал страж порядка.
И со всей силой, с прыжка, разбега, с воздуха, не знаю, как назы­ва­ется этот приём, ударил лежа­щего ногой в живот. И пнул два раза.
Тот закричал:
– Нена­вижу! Ненавижу!
И мгно­венно получил еще раз, прицельно, по почкам.
Среди бела дня. Ни за что! На виду у всех! Не боясь и не стес­няясь. Своих людей! Несчастных, неза­щи­щённых, беспомощных.
В это время подошёл трол­лейбус. Откры­лись двери. Но никто не поше­ве­лился. Впервые видела массовый столбняк и оцепенение.
Я не самый храбрый человек на свете, но я чувство­вала только одно:
– Стре­ляться, стре­ляться немед­ленно, выстре­лить и убить!
Подско­чила к мили­ци­о­неру и толк­нула его в грудь. Он очень удивился. Был выше меня на метр, при испол­нении, в форме, олице­творял власть…
Я подпры­ги­вала и толкала, подпры­ги­вала и толкала, ужасно хоте­лось дать в морду. Но не могла дотя­нуться. Схва­тила за руку и укусила.
Мент разо­злился. Жестко взяв меня за плечо, повёл к машине.
– В отде­ление, – сказал води­телю. Женщина хули­ганит. Нару­шает обще­ственный порядок! Пьяная!!!!!!!
В пять минут меня доста­вили в отде­ление милиции на Манту­лин­ской улице № 24. Там, кроме меня, никого не было. Поса­дили в кори­доре перед каби­нетом началь­ника! Оста­вили одну! А я стала орать, стучать, хлопать сиде­ньем, похожие откидные кресла раньше были в кино­те­атрах. Обещала напи­сать в ООН, что наша милиция изде­ва­ется над людьми, в «Изве­стия», «Вечернюю Москву», кричала, что член Союза Журна­ли­стов, требо­вала уволь­нения и нака­зания милиционера.
Потом – устала. Пере­нерв­ни­чала. Все-таки, напала на мили­ци­о­нера. Очень хотела курить. Думала, если сейчас здесь закурю, точно в тюрьму посадят. Но продол­жала орать и угро­жать! Наконец, дверь откры­лась и вышел майор, лет шестидесяти.
– Женщина, вы что так кричите?
– А что ваш мили­ци­онер людей бьёт для собствен­ного развле­чения! Вы что никогда не пили?
Он был, видимо, старый и честный служака, поэтому сказал: «Ну, почему?».
– И вас в это время пинали ногами?
– Нет… – И беседа потекла.
– Работаю с теми, кого направ­ляют в наше отделение.
– Ужас!
– Что делать? Время бандитское…
– Да уж…
Должна заме­тить, одета я была инте­ресно. Розовые джинсы, сереб­ряная куртка, и – писк моды – полу­кеды сереб­ри­стого цвета. У меня друг живёт в Швеции. Присылал пластинки, альбомы, ну, и конечно, шмотки разно­об­разные, в которые когда-то я наря­жа­лась с большим удовольствием.
– Откуда? – спросил.
– Из Ташкента!
– Узбечка?
– Ага.
– Что в Москве делаешь?
– Живу! В Мукомольном…
– Я был в Ташкенте, – мечта­тель­ность прояви­лась в лице. – Тепло, дыни, вино­град, люди привет­ливые. Добрые. Я бы не уехал.
– Тяжело работать?
– Невоз­можно. Людей нет, техники нет, денег нет, порядка нет, сволочи кругом.… Ничего сделать не можем. Даже протокол сейчас соста­вить – маши­нистки нет, бумаги. Шла бы ты домой. Очень прошу…
Я поднялась.
– Реги­страция есть?
– Нет еще.
– Подожди, темно уже, а то снова вернёшься орать тут.
Ушёл в свой кабинет. Минут через десять вернулся: «Жди! Сейчас Коля тебя домой отвезёт».
– Спасибо, товарищ майор!
– Честь имею!
Коля, который сначала доставил меня в отде­ление, привёз домой. На прощанье сказал: «Прорвёшься! Смелость города берет!».
здрав­ствуй, Москва!
Глава третья
Паспорт
«Э-э! Как вы тут живёте? Никто никого не знает».
к/ф «Паспорт»
Я говорю: «Здрав­ствуйте!». Никто не отве­чает. Спра­шиваю: «Как дела?». Сторонятся.
Врубаю клас­сику: «Чудесный у Вас малыш» … Хватают ребёнка за руку и бегут…
Какой породы Ваша собака? – ответ «какой надо» поразил меня, потому что все собач­ники – одна семья!
… Не унимаюсь – улыбаюсь. Шучу. Получая в ответ молчание, гримасы, пожатия плечами. Но людей с Шеле­пихи нельзя назвать ни плохими, ни нелю­ди­мыми, они просто не дове­ряли пришельцам.
А вдруг я пере­одетый азербайджанец…
В Узбе­ки­стане, Италии, Израиле – никого не удив­ляет простое привет­ствие, дружески протя­нутая рука. Скажешь ласковое слово, и ты свой, друг любезный.
А тут была стена.
Может быть, это от климата зависит? А может быть, просто потому, что у меня не было паспорта? Как говорил Райкин — ну какой же ты жилец, если у тебя нет прописки!
Чтобы жить и рабо­тать в Москве нужно россий­ское граж­дан­ство. Для этого необ­хо­дима прописка. Объек­тивно у меня были все права – муж граж­данин России, прописан в собственной квар­тире. Но это задачу почему-то не упро­щало. Раз десять я ходила к началь­нику паспорт­ного стола и каждый раз он смотрел на меня, как будто видел впервые и вопрошал после томи­тель­ного молчания: «ЧТО?».
Прихо­ди­лось каждый раз начи­нать сначала, сейчас я бы сказала: ab ovo!
Он мне:
– Встаньте на учёт…
А я ему: – Я хочу пропи­саться к мужу.
– Зачем Вам Москва, Ташкент – город хлебный. Прихо­дите через две недели.
Я прихо­дила через две недели, и все повторялось.
–Зачем? Ваши все в Израиль уехали.
– Я не могу!
– Почему?
– Я – патриот!
– Вы?
– Да!
– И чего же вы патриот?
– Русского языка.
– Это как?
– Пушкина люблю!
– Книги можно с собой взять! Сейчас разре­шение вышло.
– А я здесь люблю!
– Женщина! Вы так много разго­ва­ри­ваете. Зайдите на следу­ющей неделе.
Я, конечно, прихо­дила. А куда мне было идти? На работу без прописки не брали. Из Союза журна­ли­стов «отчис­лили» за неуплату взносов, которые не прини­мали без прописки. Я пред­ла­гала опла­тить задолж­ность прямо у них в кассе (Никит­ский бульвар, 12), но какие-то правила запре­щали прини­мать взносы от журна­ли­стов из бывших союзных республик.
Я должна была платить в своём Союзе журна­ли­стов, на своей работе. Где меня не было!
Очереди, кори­доры, заму­ченные разно­пле­менные народы, прие­хавшие в Москву за счастьем и, как гово­рили на всех углах, делать бизнес.
- Что? – привычно инте­ре­со­вался начальник паспорт­ного стола. – По какому вопросу?
И я, наконец, удивилась:
– Вы, правда, меня не узнаете?
– Знаете, сколько таких в Москву хотят. А она – не резиновая.
– Я уже в десятый раз прихожу
– Но это же вам нужно…
Логично! Я зави­села от него. Ему было на меня наплевать.
– Пока­жите свиде­тель­ство о браке.
Рассмат­ривая и, долго читая (на двух языках – русском и узбек­ском), он вдруг спросил:
– Ваш муж состоит в браке трид­цать два года года? И вы 32 года?
Нет. Я 64! Знаете, когда год за два! –отве­тила я, соби­раясь гордиться собственным остро­умием в милиции.
Но он меня опередил: – Он что, ненормальный?
– Подраться что ли? – пришла в голову любимая мысль.
Но, скрипя зубами, нежно улыб­ну­лась: – Как остро­умно вы шутите. Вы очень видный мужчина. Статный! Сильный! Очень умный! Женщины, наверное, с ума сходят! Я прямо дрожь чувствую!
– Правда Ваша, сходят! – согла­сился он. И выдал мне справку, что я пропи­сана по адресу прожи­вания мужа.
Меня напра­вили на Петровку, 19, в ОВИР, где всего за 30 дней лишили узбек­ского граж­дан­ства и дали россий­ское. И еще через 40 дней мне выдали молот­ка­стый, серпастый, знакомый до боли в сердце доку­мент – с един­ственным, правда, отли­чием. Вместо слова прописан: «заре­ги­стри­рован».
Я «заре­ги­стри­ро­вана» по месту своей прописки.
Ура!!!…
И я решила это отме­тить. Поехала, наконец, в Москву! В Третья­ков­скую галерею!
Post scriptum
И я пришла…
«С 1986 по 1995 год Третья­ков­ская галерея в Лавру­шин­ском пере­улке в связи с прове­де­нием капи­тальной рекон­струкции закрыта для посе­ти­телей.» Я постояла рядом. Поду­мала, что уже была Третья­ковке, когда жила еще в Ташкенте. И попле­лась домой, на Шеле­пиху – тоже музей… инду­стри­аль­ного простран­ства с жёлтыми тяжё­лыми обла­ками мучной пыли…