СМЕРТЕЛЬНЫЙ НОМЕР

В Одессе много парик­ма­хер­ских, но только в той, что нахо­дится на улице Тирас­поль­ской, один-два раза в месяц мастера мужского салона не расхо­ди­лись после работы. Они ожидали чело­века. Он «давал» для них гастроль, как гова­ривал заведующий.
Кресла для клиентов пово­ра­чи­ва­лись спин­ками к зеркалам, и на них восседал почти полный состав заве­дения: сторожа и убор­щицы, касте­лянша, кассиры, стажёры и сами мастера, в основном – молодые женщины. Все они были ухожены и хорошо одеты. Холёные пальцы, унизанные коль­цами и перст­нями, не знали стирок и кухни. От женщин пахло доро­гими духами и покро­ви­тель­ством состо­я­тельных любовников.
Пошеп­тав­шись в каптёрке, здесь можно было купить дефи­цитную коробку конфет, фран­цуз­ские духи и многое из того, что не появ­ля­лось на прилавках магазинов.
В крайнем кресле сидел заве­ду­ющий, Михаил Яковлевич Шульман, низко­рослый человек с обрюзгшим лицом. Несмотря на все старания мастеров салона, его зачё­санные назад редкие волосы не скры­вали большую лысину. Его губы всегда улыба­лись, а маленькие глазки насто­ро­женно, с подо­зре­нием осмат­ри­вали собе­сед­ника. Это сбивало с толку боль­шин­ство его подчи­нённых. Только старший мастер, Степан Нико­ла­евич Царёв, красивый элегантный брюнет лет сорока, с лёгкой проседью на висках, един­ственный обла­да­тель бело­снеж­ного нейло­но­вого халата, легко улав­ливал настро­ение шефа. Он имел влияние на заве­ду­ю­щего и его распо­ло­жение исполь­зовал на благо салона, получая больше парфю­мерии и прочих мелочей, необ­хо­димых для работы. Злые языки гово­рили, что распо­ло­жение началь­ника было не беско­рыстным и стоило мастерам по рублю в день.
Царёв имел обширную клиен­туру: чинов­ников высо­кого ранга, женихов перед свадьбой, дельцов разного калибра и даже дирек­тора «Привоза». Все они обслу­жи­ва­лись вне очереди, остальные – по записи, но всё равно прихо­ди­лось томиться в ожидании по несколько часов.
По случаю пред­став­ления заве­ду­ющий выписал на салон лишнюю буты­лочку дефи­цит­ного одеко­лона «Шипр». Такой жест стоил ему больших усилий – Шульман был чело­веком прижи­ми­стым и расто­чи­тель­ства в своём хозяй­стве не допускал. «Гастроль» ожидали не только работ­ники заве­дения, но и я – один из последних клиентов. Ожидая «артиста», все весело пере­го­ва­ри­ва­лись, шутили и посмат­ри­вали на часы. Словом, вели себя так, как ведёт себя публика в цирке перед выходом шпрех­штал­мей­стера. В дверь постучали.
– Арик, – вспо­ло­ши­лась убор­щица тётя Варя и пошла открывать.
– Вам бы такую пунк­ту­аль­ность, – ухмыль­нулся заведующий.
Арик – высокий, худой, плохо одетый человек лет пяти­де­сяти, поздо­ро­вался и, ни на кого не глядя, прошёл в угол салона. Он снял пиджак, фуражку и бросил их на свободный стул. Сквозь расстёг­нутую рубаху прогля­ды­вали кост­лявая грудь и несвежая майка. Серые волосы рассы­па­лись по плечам, каза­лись нечё­са­ными и давно не мытыми. Много­дневная щетина на впалых щеках ещё больше его старила.
Одним движе­нием рук Арик собрал волосы в пучок и завязал их на затылке тёмным шнурком. Зрители апло­ди­ро­вали. «Артист» стоял, безвольно опустив руки, и смотрел себе под ноги. А когда поднимал глаза, взгляд был тусклым, равно­душным, словно в салоне он был один и всё, что здесь проис­ходит, к нему не имеет ника­кого отно­шения. Но в какие-то моменты пелена равно­душия спадала, и тогда его взгляд стано­вился внима­тельным и печальным. Весь его облик говорил, что он из другого мира и он прекрасно это сознаёт, как и своё место в жизни. Я понимал, что его тяготит эта обста­новка и люди, которые его окру­жали. Но ему почему-то очень нужно было быть здесь, и ради этого он готов вытер­петь все унижения. Ощущение, что я где-то встречал этого чело­века, удер­жи­вало меня и застав­ляло смот­реть это печальное зрелище. Между тем зрители начали волноваться:
– Давай, артист, давай – кричали они. – Начинай, не тяни резину, нам ещё домой добираться.
Заве­ду­ющий подал знак. Арик вышел на сере­дину салона и стал разми­наться. Он тяжело, с хрипотцой, дышал, лицо его покрас­нело, вены на шее взду­лись. Успо­коив дыхание, артист пере­ми­нался с ноги на ногу, как это делают футбо­листы перед выходом на поле.
– Реквизит, – крикнул Царёв.
Тётя Варя рассте­лила коврик и у одного края поста­вила маленькую буты­лочку с какой-то зеле­но­ватой жидкостью.
– Готов? – спросил старший мастер.
– Готов, – почти неслышно ответил Арик.
– Дамы и господа, – торже­ственно начал Царёв, – прошу внимания! Этот человек много лет гастро­ли­ровал где-то очень далеко на севере в лучших мужских салонах. Эти заве­дения охра­няли люди в военной форме, то ли от медведей, то ли от морозов, – публика захи­хи­кала. – А морозы там были сильные, но ему было жарко от работы.
Артист побледнел, прикрыл глаза и сжал кулаки. Пальцы рук впились в ладони. Зрители апло­ди­ро­вали и топали ногами. Ведущий поднял руку:
– Господин артист, не буду напо­ми­нать условия, на которых мы заклю­чили с вами контракт. – Слово «контракт» он произнёс с фран­цуз­ским прононсом, но почему-то ударение сделал на первом слоге. Гово­рить в «нос» и грас­си­ро­вать он считал признаком хоро­шего тона.
Арик поднял глаза и кивнул головой. Вдруг наши взгляды встре­ти­лись. В этот миг я его узнал. Это был мой одно­классник в далёком сибир­ском селе и одно­курсник по универ­си­тету, Арик Сироткин. Его губы тронуло что-то похожее на улыбку – он узнал меня.
– Господа! – продолжал Царёв. – Прошу соблю­дать абсо­лютную тишину. Итак – смер­тельный номер!
Испол­ни­тель аттрак­циона подошёл к коврику.

Староста пятого класса Арик Сироткин развёл сажу водой и на куске старой фанеры написал: «Всё – для фронта, всё – для победы!» – и привязал её ивовыми прутьями к дереву у кромки убран­ного пшенич­ного поля, где его класс собирал колоски. Издали фанера слива­лась с пожух­лыми крас­ками пред­зимья, а чёрные буквы, каза­лось, висят в осеннем небе. Нестройная шеренга школь­ников растя­ну­лась по полю. Было холодно, ноги вязли в набухшей от дождей земле.
Арик был крепким, рослым маль­чиком и почти не уставал. Чтобы чем-то развлечь одно­класс­ников, шутил, а иногда надевал старые рука­вицы и колесом прохо­дился перед ребя­тами. Весёлый подро­сток мечтал о подвигах и жалел, что по мало­лет­ству не берут на войну. Он много читал, был роман­тиком. Отец, уходя на войну, подарил ему солдат­ский вещмешок: «Ну-ка, примерь! Смотри, Анюта, наш сын – совсем взрослый, – и, похлопав его по спине, добавил. – Пока я буду воевать, вот тебе защитник и советчик. Детство закончилось…»
Они бежали из окру­жённой Одессы. Бомбёжки паро­хода и эшелона не пугали его. Он быстро взрослел и уже опекал мать, которая часто болела и с трудом приспо­саб­ли­ва­лась к сель­ской жизни.
…Война закон­чи­лась. Сирот­кины уезжали на родину. Перед отходом поезда классная руко­во­ди­тель­ница сказала: «Сироткин, без тебя в классе будет скучно. Думаю, ты найдёшь своё место в жизни».
И моя семья, пере­жившая войну в том же селе, верну­лась на родину через полгода.

Арик Сироткин успешно учился на юриди­че­ском факуль­тете. Он хотел стать адво­катом. В те времена одно­курс­ники изредка соби­ра­лись в доме у какого-нибудь студента – потан­це­вать, поиг­рать в префе­ранс и пооб­ни­маться с девчон­ками. В назна­ченный день хозяин квар­тиры шутливо говорил: «Соби­ра­емся у меня на “Малый Совнарком”». В те годы книги Ильфа и Петрова почти не изда­вали, но студенты цити­ро­вали их по памяти.
В разгар очередной вече­ринки в дверь громко заба­ра­ба­нили. Хозяин побежал откры­вать. Квар­тира запол­ни­лась людьми в штат­ском во главе с офицером. «Всем оста­ваться на месте! – крикнул он. – Бляд­ством и картами хотите прикрыться? Впустить понятых!» – Он обошёл квар­тиру и сказал. – Вы здесь под власть копаете, а нам, ночь – не спать».
Начался обыск. Вскоре квар­тира превра­ти­лась в свалку книг, бумаг, разбитой посуды. В ту ночь несколько десятков студентов были аресто­ваны. Их обви­няли в планах свер­жения совет­ской власти и создании сионист­ской орга­ни­зации и прави­тель­ства в подполье с условным назва­нием «Малый Совнарком». Всех «подполь­щиков» приго­во­рили к двадцати пяти годам лишения свободы. После смерти «отца народов» все они были реабилитированы.
На юриди­че­ский факультет Сироткин не вернулся. Закончил геоло­ги­че­ский и уехал рабо­тать на Крайний Север.
Однажды в экспе­диции, на привале, один из рабочих долго объяснял, почему Гитлер нена­видел евреев, и что он, рабочий, может его понять. Сидящие вокруг костра люди ему не возра­жали. Сироткин отозвал его в сторону:
– Фашисты убили сорок шесть моих родствен­ников. Сейчас ты узнаешь, что я думаю о Гитлере и о тебе, – и со всей силой въехал ему кулаком в переносицу.
Рабочий беззвучно свалился и ударился головой о бревно. Через два часа он умер. Суд присудил Сирот­кину макси­мальный срок. Знако­мясь с личным делом заклю­чён­ного, начальник колонии заметил: «Он ещё и сионист, подлюка. Инте­ресно, с каких это пор жиды убивают право­славных? Наши «клиенты» на нарах этого не поймут. Я ему не завидую».
Зави­до­вать Арику, действи­тельно, не прихо­ди­лось. Редкий вечер закан­чи­вался без изби­ения, и только крепкие кулаки спасали его. Сидя на цементном полу в карцере, он с теплотой вспо­минал людей, с кото­рыми сидел в первый раз. Учёные, инже­неры, священ­но­слу­жи­тели, люди твор­че­ских профессий… Они не давали спуску уголов­никам. Атмо­сфера, созданная этими людьми, помогла выжить и не сломаться.
Однажды к нему подошёл священ­но­слу­жи­тель (кото­рого Арик ещё весной вытащил из-под рухнувшей сосны и помог отнести его в боль­ничку), и спросил:
– Отрок, не иудей ли ты?
– Да, отец! Я – еврей.
Священник всплеснул руками и печально сказал:
– Я тебе завидую, хоть это и грех. Господи, прости. Временно мы на земле, отрок. А Богом избран­ному народу в царствии небесном райские кущи обещаны.

Только к концу второго срока, когда «шестёрки» донесли пахану, что Арик прочёл много книг и знает уйму баек, отно­шение к нему изме­ни­лось. Изде­ва­тель­ства прекра­ти­лись, его стали ставить на лёгкие работы, кормили, дали место в тёплом углу барака, рядом с паханом. Смот­рящий потреблял только одеколон «Шипр» и щедро угощал Арика. Но что-то в нём изме­ни­лось. Словно стер­жень, который много лет не давал ему согнуться, надло­мился. Он стал равно­душным и затор­мо­женным, а когда закан­чивал расска­зы­вать очередную байку, долго молчал, уста­вив­шись в одну точку.

– Первая попытка! – объявил Царёв.
Арик стал спиной к поло­вику. Сделав несколько глубоких вдохов, поднял руки и стал медленно выги­бать спину, одно­вре­менно сгибая колени. Худые ноги, обтя­нутые мятыми брюками, дрожали от напря­жения, каза­лось, не выдержат вес длин­ного туловища.
– Осто­рожно, Аришка. Осто­рожно, – шептала старая убор­щица. – Не торо­пись, соколик. Не торопись.
Лицо её было печальным, в глазах стояли слёзы. Остальные зрители шумели, заключая пари, громко обсуж­дали его шансы.
Ладони «артиста», запро­ки­нутые за голову, медленно прибли­жа­лись к полу, а ноги всё сильнее сгиба­лись в коленях. Вдруг, потеряв равно­весие, он рухнул на спину. Зрители захло­пали. Острая жалость к сокурс­нику и отвра­щение к устро­и­телям этого бала­гана заста­вили меня пристальней всмат­ри­ваться в их довольные, весёлые лица. И крикнуть:
– Прекра­тите! Что вы делаете?
Но в салоне вдруг исчез воздух, и я стал погру­жаться в душную темноту. Руки тряс­лись и стали чужими. Я сунул под язык таблетку нитроглицерина.
Ожирев от чаевых, эти люди забыли о жалости.
– Вторая попытка. – грас­си­ровал Царёв.
Арик ещё минуту лежал на коврике. Стряхнув пот со лба, он довольно легко поднялся на ноги.
Постоял. Расслабил мышцы и рывком отки­нулся назад. В этот миг его тело каза­лось собранным, гибким и молодым. В полёте, а это был именно полёт, он прогнулся и, призем­ляясь, одно­вре­менно коснулся пола паль­цами ног и ладо­нями. Спина, прямые ноги и руки обра­зо­вы­вали почти правильную дугу. Мелкая дрожь снова стала сотря­сать его тело, а тётя Варя шептала:
– Молодец, Арик. Ещё немного, соколик, ещё немного.
Лицо артиста стало пунцовым, майка взмокла. Почти прижав затылок к спине, он медленно сгибал руки. Буты­лочка с жидко­стью была уже под подбо­родком. В этот момент шнурок на голове развя­зался, и волосы серой завесой закрыли лицо. Арик на минуту замер и осто­рожно тряхнул головой. Из волос, закры­ва­ющих буты­лочку, проклю­ну­лось горлышко. Стало тихо, и только убор­щица шептала:
– Господи, помоги!
Каза­лось, Арик услышал шёпот старой женщины, и это придало ему силы. Резко согнув руки, он едва уловимым движе­нием схватил зубами горлышко и, оторвав ладони от пола, встал на ноги. Зрители захло­пали. Арик открутил крышечку и с жадно­стью стал выса­сы­вать содер­жимое. Запах одеко­лона «Шипр» поплыл по салону.