Вещи и запахи

Лучшая книга, которую написал покойный Даниил Гранин-это книга о забытых вещах и о старом Ленинграде.
Мне иногда кажется, что я ужасно древняя. Я хорошо помню, как по дворам ходили старьёв­щики. Их назы­вали Халат-Халат. Это были татары. Они поку­пали старые вещи, любую рухлядь за копейки. Они входили в наш двор колодец и кричали с акцентом
«Старьеее берееем,»
И женщины в халатах и бигудях выно­сили старые тряпки и начи­на­лась отча­янная торговля.
По дворам ходили и точиль­щики. Они несли на плечах свой точильный станок.
«Ножи тооочим», – кричали они.
И им выно­сили ножи и ножи от мясо­рубок. Они вертели колесо и сыпали искры.
Папа служил под Ленин­градом в Грузино. До Токсово ходила элек­тричка, а от Токсова шёл паро­вичок. Я ездила к папе в часть на кани­кулы. В поезде пахло сырой шерстью и углём, которым его топили. В вагон входил слепой с пово­дырём и гармошкой. Он пел жалост­ливые песни, а мальчик собирал деньги.
«Как умру, похо­ронят» и так далее.
Ленин­град­ские парадные пахли коша­чьей мочой. Неис­тре­бимый запах. А летом реки и каналы, которые не чистили, пахли гнилой водой.
Я помню инва­лидов у Кузнеч­ного рынка. Тех, которых назы­вали само­ва­рами, которых потом вывезли на Валаам. Они ката­лись на дере­вянных досках, и соби­ра­лись у церкви. А потом они исчезли.
Мы ездили с папой на Валаам. Мне было лет 12. Трофейный немецкий теплоход. Все в бронзе и бархате. А на Валааме мы отошли в сторону, и я их увидела, само­варов. Они лежали на траве. Не было у них их досок, на которых они пере­дви­га­лись. Это был такой ужас, что сцена стоит до сих пор у меня перед глазами.
На Обводном канале была бара­холка. Бабушка ездила туда прода­вать старые вещи. Тогда ничего не выбра­сы­вали. Один ее прия­тель по Витебску делал сапоги с картон­ными подмёт­ками. И продавал на бара­холке. Его поймали и били. Каждый выживал как мог. Потом его поса­дили и бабушка носила в тюрьму пере­дачи. А когда его выпу­стили, то выдали справку: такой-то пере­стро­ился и твёрдо встал на путь исправления.
Мои роди­тели, зная этого земляка, умирали от смеха.
А бабушке было всего 52 года. Она рано стала бабушкой.
Летом весь город был в топо­лином пуху. мы его поджи­гали и он трещал.
На чердаках суши­лось белье. Оно пахло свеже­стью. Особенно зимой.
До сих пор люблю запах свежего хлеба. Я любила тёплый чёрный хлеб нама­зать толстым слоем масла и с люби­тель­ской колбасой и крепким сладким чаем.
Сегодня мы ели на завтрак Морта­деллу. Она похоже пахнет. Но вкус другой. нет запаха детства.
Почему-то вспом­нила это. Взяла книгу Гранина и нахлы­нули волной запахи и вещи.
И комок в горле…

Мои друзья хоть не в болонии

Друзья мои, кто помнит свои первые часы?
Сегодня, когда часы такой же атрибут моды, как и многое другое, трудно себе пред­ста­вить, какая это была ценность, изящные часы с браслетом.
Маль­чики полу­чали их от отцов и берегли. Были в моё время трофейные часы. Ведь возвра­щав­шимся с войны солдатам можно было привезти что-то из-за границы. А часы были самым лёгким и удобным. У мамы были золотые часики, лёгкие и красивые. Швей­цар­ские. А мои первые часы пода­рила мне бабушка. Они были безумно дорогие. 250 рублей на старые деньги. «Заря», с брас­леткой. Я ими горди­лась и все время смот­рела, который час.
Вещи носили долго. Пальто не шили, а строили. И оно сопро­вож­дало многих почти целую жизнь.
Однажды мы с подру­гами встре­тили на Невского нашего одно­класс­ника Борю Х. Он шёл из бани. на нем было нэпма­нов­ское пальто, подбитое лисами и шапка пирожком. И старинный кожаный саквояж. Они шли с папой. Папа был какой-то артельщик. С нами тремя случи­лась от смеха исте­рика. Я так и вижу нашего Бореньку в этом наряде на осле­пи­тельно солнечном Невском.
Боря утонул в Израиле, купаясь в Кесарии.
Улица была мрачно серого или чёрного цвета, как и лица. Это пора­жало редких иностранцев.
Еще появи­лись китай­ские плащи. Они тоже были серые.
Но зато дамы оделись в китай­ские кофточки неземной красоты. Они были бледно-голубые, бледно-розовые, бледно салатные. И с вышивкой
Фасон кимоно, с приспу­щен­ными плечами. Они выгля­дели экзо­ти­чески на фоне серости жизни.
А кто помнит слово макинтош? Это тоже были плащи, которые носили осенью. Я еще помню ботики и галоши.
Такие пальто намо­кали в дождь и в авто­бусах и трам­ваях пахло псиной. От мокрых пальто шёл пар. А если учесть, что народ мылся только по субботам, то и запах в транс­порте был не самый приятный. Но никто этого не замечал. Другого не было.
И вдруг в начале 60-х годов фарцов­щики стали прода­вать плащи Болонья. Легкие, непро­мо­ка­емые. И мне, о счастье, повезло, папе пода­рили знакомые финны для меня синий в чёрную клеточку плащ. Ни у кого такого не было. Я носила его с достав­ши­мися по случаю финскими же ярко-крас­ными чулками и англий­скими туфлями на шпильках. И чувство­вала себя почти иностранкой.
Не было еще колготок. Носили капрон. Он был со стре­лочкой и без оной. А как быстро он давал стрелу. Были даже специ­альные машинки для поднятия петель.
Город был пустынным. Машин почти не было. Тем более частных. Если посмот­реть фото­графии и фильмы того времени, пора­жает отсут­ствие на улицах машин. Только авто­бусы и трол­лей­бусы и трамваи.
Когда в Ленин­граде открыли первую линию метро, мы с папой поехали смот­реть станции. Они были совер­шенно роскошные. Такой сталин­ский ампир.
Телефон был в те времена тоже роскошью. Я до сих пор помню наш номер Ж-32651. Были буквы еще в начале номера.
Ощущения прошедших веков, так стре­ми­тельно все изме­ни­лось. И лишь память сохра­няет голоса друзей, звонивших по этому номеру.