Анна Альчук и «Клас­си­че­ская Традиция»
(о поэти­че­ском вечере 9 октября 2006 года, в Берлине)

Анна Альчук в салоне «Клас­сики XXI века»

Анна Альчук – член осно­ванной Сергеем Бирю­ковым «Академии Зауми» и лауреат Отме­тины имени отца русского футу­ризма Давида Бурлюка – имеет отно­шение прак­ти­чески ко всем наиболее известным изда­ниям, прово­дящим экспе­ри­мен­тальную (пост-аван­гардную) линию русского стиха. Стихи поэтессы печа­та­лись ещё в самиз­дат­ском «Транс­по­нансе», их можно найти в журналах «Футурум АРТ» и «Дети Ра», в «Журнале ПОэтов» и в альма­нахе «Черновик»…
Публика хорошо воспри­няла поэзию Альчук, однако обсуж­дение обна­жило некую расте­рян­ность слуша­телей. Боль­шин­ство явно затруд­ня­лось найти этим стихам место в лите­ра­туре. Стоит ли удив­ляться… Пульс лите­ра­тур­ного процесса в Берлине почти не прощу­пы­ва­ется, здесь нет разно­об­разия поэти­че­ских течений, нет груп­пи­ровок, выра­бо­тавших какие-либо лите­ра­турные мани­фесты. Видимо, потому публика и пыта­лась дознаться у самой поэтессы, к какому направ­лению она себя относит и что думает о развитии клас­си­че­ской традиции.

Между тем, для писа­теля имеют значение имена, а не абстракции-термины. Любой лите­ратор бессо­зна­тельно избе­гает опре­де­лений: не хочется быть пойманным в эти сети… Или запу­таться в них: в лите­ра­туре нередки случаи, когда «арха­исты» оказы­ва­ются «нова­то­рами», а идущий вперёд поэт – повто­ряет давно прошедшее. Об этом гово­рила и Альчук на встрече. Имена же – с готов­но­стью назвала: Ры Нико­нова и Сергей Сигей, Константин Кедров и Елена Кацюба, Наталия Азарова, Всеволод Некрасов, Генрих Сапгир, Геннадий Айги и Глеб Цвель. А также – пред­ше­ствен­ники: футу­ристы Хлеб­ников, Маяков­ский, Кручёных.
Но почему сегодня лите­ра­турная машина времени возвра­ща­ется именно в тот момент поэти­че­ской истории?
Имеющий уши да услышит.
Слышны были – «маяков­ская» любовь к «хорошим буквам – Р, Ш, Щ», отго­лоски поэти­че­ской «зауми» и «языко­твор­че­ства», «звучарной поэзии» и
«сдви­го­логии» (сдвиг дефор­ми­рует речь, так что она полу­чает двойной смысл). У Альчук слог, как бильярдный шар, разби­вает косне­ющий в инерции стих. Часть слова тяже­леет, обособ­ля­ется, наби­рает разгон – и задает новую траек­торию смысла. «Д-верь» – удер­жи­вает на пороге веры, и полёт «в небо» вдруг обора­чи­ва­ется падением
в (не
Бо
г).
Впрочем, бильярд (игра на побе­ди­теля, точный расчёт) – не самая удачная мета­фора этой поэзии. В стихах Альчук власт­вует почти расти­тельная орга­ника: здесь, как в чаще, слова, слоги и звуки пере­пле­та­ются, борются за суще­ство­вание, разветв­ля­ются и срастаются…
Слово заново ищет свои границы, учится ощущать себя, сопро­тив­ля­ется инерции смысла. (Кстати, о сопро­тив­лении мате­риала писали близкие к футу­ри­стам теоре­тики литературы.)
В 50-е – 60-е авторы «конкретной поэзии» вновь попы­та­лись изме­нить отно­шение к мате­риалу стиха – к слову. Они отка­зы­ва­лись видеть в нём всего лишь инстру­мент идеи и объяв­ляли о любви к слову, «как оно есть». К слову – из быта. Но и – к звучанию слова, к его графике. Так возрож­да­лись визу­альная и голо­совая поэзия.
Пожалуй, текстов исклю­чи­тельно «для глаза» у Альчук не так много. Боль­шин­ство её стихов – по меньшей мере на 50 % «поэзия для слуха». Манера чтения «по слогам» (где неко­торые – ударные – меняют направ­ление стихо­вого потока) позво­ляет уже на слух воспри­ни­мать движение стиха. Слуша­тель, так сказать, усва­и­вает мелодии – контра­пункт же, «логика» созвучий, оста­ётся «на потом», для воспри­ятия глазами. Чтение углуб­ляет – услож­няет пере­жи­вание этой поэзии; однако пред­став­ление о самом порож­дении этого стиха (о живых, орга­ни­че­ских процессах в нём) вполне можно соста­вить уже «в первом прибли­жении» – со слуха.
На одном из вечеров «поп-стар» русской пост­мо­дер­нист­ской критики Вяче­слав Курицын упрекнул поэтессу в том, что в её стихах мало «тела». Кури­цыну возражал один (бывший) питер­ский поэт: язык тоже тело (в дока­за­тель­ство диспу­тант показал собственный язык). Возра­жение спра­вед­ливое: Анна Альчук – одна из тех авторов, у кого поэти­че­ский язык и стиховое слово снова обрас­тают телом, плотью, напол­ня­ются кровью, возвра­ща­ются из царства теней.
Более того, стихи Альчук остав­ляют стойкое ощущение, что слово заново проби­ва­ется к своему двой­нику-логосу и снова стоит на пороге (у «дверей», опять-таки) смысла. Пусть даже этот смысл – ужас «звёз(ды ры)», смерти и Пустоты («Посвя­щение Джиму Морри­сону-Вэлу Килмеру»).
Когда насту­пило время «соро­фе­евых» и лите­ра­туры «для слави­стов», целое чита­тель­ское поко­ление отвер­ну­лось от лите­ра­туры. Не желая потреб­лять то, что было уже много раз съедено и пере­ва­рено… Кажется, поэзия Альчук – для этих читателей.
В строке «Отвори поти­хоньку калитку и войди в тихий сад» Альчук в состо­янии услы­шать неожи­данное: «вой» из «ада», где «тварь» и «кал». Однако она улав­ли­вает в той же строке и «твори», и сад «около див». И оста­ётся впечат­ление, что перед нами не просто театр теней и игра в кости; что слово, разло­женное на элементы, не теряет смысл – приоб­ре­тает новые.
… что разво­пло­щение не отме­няет ни твор­че­ства, ни памяти… Чёрный квадрат – и белый.
Короче, «слова­рево» Анны Альчук – пита­тельно. В этом смысле – поэзия Альчук разви­вает «клас­си­че­скую традицию».

Из рассказов «На скорую ногу»
Обычно мамы расска­зы­вают детям истории перед сном. А мы за день мало что успе­вали, спать ложи­лись поздно – было уже не до историй. Резерв всё же обна­ру­жился: время в дороге! Рассказы «на скорую ногу» оказа­лись корот­кими, зато набра­лось их много: истории о Змеюше-Горюше с тремя голо­вами и тремя языками, о Водяном внуке и Лешем внуке, о времени без чудес, ещё были
«Ужасные И Поучи­тельные Истории» – циклы множи­лись, пере­те­кали друг в друга…

Прогулка

Пора было вести Змеюшу Горюшу на прогулку. Но как? Сам Змеюша никаких труд­но­стей не предвидел.
– А что тут думать? – сказала русская голова. – Пойду так, как есть.
– Ну… – засо­мне­ва­лась мама. – Ты ведь у нас слишком… как бы это сказать… необычный.
– Ну и что? – удиви­лась русская голова. – Гулял же просто так… эээ… этот из фильма… такой маленький, мохнатый, ушастый… как его?
– Tscheburetschek, – сказала немецкая голова. И облиз­ну­лась, закатив глаза.
Вспом­нила, как вчера чебу­реки ела. Очень они ей понравились…
– Да нет, – досад­ливо отмах­ну­лась русская голова. – у него имя, как у девочки.
– Chepukhashka? – неуве­ренно пред­по­ло­жила англий­ская голова.
Саша и Настенька пока­ты­ва­лись со смеху. А когда отсме­я­лись, пере­гля­ну­лись и попра­вили хором:
– Чебурашка!
Мама сомне­ва­лась, что Змеюша может гулять, как Чебу­рашка. То есть «просто так».
В России – нет проблем, даже и в крупных городах люди дома держат то свинью, то козу, то тигра… В Петер­бурге, говорят, видели девушку с медведем. А в Подмос­ковье – моло­дого чело­века с курицей, через трам­вайные пути бежали.

Но это в России. А в Германии насе­ление орднунг любит, порядок, то есть. Если в местах скоп­ления публики неиз­вестный зверь разгу­ли­вать будет, что случится? Правильно, сразу полиция приедет, начнёт выспра­ши­вать, кто да чей да почему без поводка и намордников.
А то в зоопарк заберут или в институт для иссле­до­вания… Кстати, даже и в России зверей хозяева на поводке водят.
Головы пону­ри­лись. Русская засо­пела и пробор­мо­тала что-то вроде того, что у неё хозяев нет.
– А давайте мы его в клетке понесём! – пред­ложил Саша. – Гулять-то надо… Англий­ская голова презри­тельно фырк­нула. Немецкая пону­ри­лась. А русская покрас­нела – явно от гнева – и, похоже, гото­ви­лась к ссоре.
– Да нет, Змеюша ведь наш друг, – вмеша­лась Настенька. – Разве друзей в клетку сажают?..
Настень­кина идея была – выдать Змеюшу за верблюда. Одна голова пусть торчит себе, а другие две прижмутся к спине. Попону набро­сить – чем не верблюд двугорбый? Та голова, что на свободе, может меняться с другими: будут высо­вы­ваться по очереди поды­шать и город посмотреть.
Головы молчали с кислыми минами. Видимо, быть верблюдом Змеюше не хотелось.
Думали, думали, ничего умного не придумали.
И просто поса­дили Змеюшу в корзинку, а на спинку набро­сили покрывальце.
Решили: если кто спросит, сказать, что в корзинке три ящерицы.

* * *
День был весенний, тёплый. Змеюша в восторге вертел головами.
Змеюша, давай мы тебя потеплее укроем, – ворко­вала Настенька. Немецкая голова глянула вопро­си­тельно. Русская на пред­ло­жение не обра­тила внимания. Англий­ская с досто­ин­ством отказалась:
– No, thank you, it’s warm enough!
Случи­лось так, что последние Змею­шины слова услышал один ребёнок. Он, кстати, давно уже проявлял интерес к корзинке. Глазел на головы, прислушивался.
Когда англий­ская голова произ­несла своё: «…warm enough!» – ребёнок вздрогнул и отшат­нулся. Глаза его расши­ри­лись, и он заорал в ужасе:
– Es ist ein Wurm! Und er spricht!
Все дети, что играли побли­зости, броси­лись врассыпную.
– Эй, да вы что?! Какой червяк? – кричал им вдогонку Змеюша-русич. – Я просто иностранец, гость!
Тот ребёнок, что всех пере­пугал, огля­нулся на Змею­шины крики. И закричал ещё громче:
– Ghost! Ghost!
(Он опять всё понял не так…)
– Я не приви­дение!!! – надры­ва­лась русская голова. – Я тебе русским языком говорю: я гость!
Но пере­пу­ганные дети были уже далеко…
Саша и Настенька попле­лись с корзинкой в парк, там никого не было. Но весеннее настро­ение Змеюши уже подпортилось…
Возвра­ща­лись, когда начало темнеть.
Змеюша был грустный, сжался в комочек. А когда пере­хо­дили дорогу, и вовсе уткнулся голо­вами Настеньке в бок.
Саша и Настенька дога­да­лись: Змеюша боится машин. Видимо, думает, что это хищные звери. Бегают в поисках добычи, урчат, глаза светятся. А вон тот – оста­но­вился и заглотал человека…
Первая вылазка не слишком удалась.

Приме­чания:
No, thank you, it’s warm enough! – Нет, спасибо, мне тепло! Es ist ein Wurm! Und er spricht! – Там червяк! И он говорит! Ghost! Ghost! – Приви­дение! Привидение!

Как Б вышел из себя

Мальчик Б рассер­дился на девочку А и чуть было её не стукнул. Но вовремя удер­жался. Он ведь уже знал, что нельзя давать волю рукам. Тем более если под рукой оказы­ва­ется девочка… Но Б кипел от гнева и должен был выпу­стить пар! Короче, ему нужно было что-то сделать. Срочно. Не медля ни минуты.
И тогда Б вышел из себя. То есть Умный Б вылез из тела Б. И побежал прочь, пыхтя, как паровоз.
А тело Б разбу­ше­ва­лось. Сорвало с себя рубашку, бросило на пол и пнуло так, что рубашка улетела далеко-далеко…
Все стара­лись держаться от забияки (то есть от тела Б) подальше. Никому не хоте­лось попасть буяну под руку. Толпа зевак наблю­дала за ним из укрытия.
И только девочка А не расте­ря­лась. Она сразу поняла, что проис­ходит, и крик­нула вслед Умному Б: «Б, приди в себя!»
Кричать пришлось долго. Потому что Умный Б успел убежать далеко.
Когда он наконец услышал и обер­нулся, он увидел страшную картину. Его тело разма­хи­вало руками, стучало кулаком по стене, топало ногами и орало. Умный Б, конечно, тотчас развер­нулся и помчался к месту происшествия.
Поймать разо­шед­шееся тело оказа­лось непросто… Девочка А бегала вокруг и давала советы: «Приди в себя! Возьми себя в руки!» Зеваки из толпы вошли в азарт и начали ей помо­гать, на разных языках: «Hold your horses! Nimm dich zusammen! Keep your shirt on!»
Умный Б прислу­шался – и поступил, как советовали.
Он излов­чился – и запрыгнул в себя. Отыскал вожжи, натянул их и громко крикнул: «Тпру-у!» Взмы­ленное тело дёрну­лось и оста­но­ви­лось. Оно хлопало глазами и шумно дышало. От него валили клубы пара…
Затем Б ухватил себя обеими руками за уши и потряс, будто мокрую шапку-ушанку. Тело наконец наде­лось как следует и теперь сидело как влитое.
Отды­шав­шись, Б поднял рубашку, отряхнул её и натянул на себя. И посмотрел по сторонам.
Зрители поти­хоньку разбре­да­лись. Ничего инте­рес­ного больше не происходило.

Приме­чания:
Nimm dich zusammen! [нем.; буквально: собери себя] – собе­рись! овладей собой!
Hold your horses [англ.; буквально: придержи лошадей] – легче на пово­ротах! не выходи из себя! Keep your shirt on [англ.; буквально: оста­вайся в рубашке] – не кипя­тись! владей собой!