Туфли на проводах, туфли в памяти

Вместо преди­словия…
Вам, наверно, прихо­ди­лось видеть туфли или крос­совки, висящие на проводах в разных городах мира? Я встречал их в Тель-Авиве, в Берлине, в Риге и в Риме, в Париже, в Гамбурге и Киеве. Этому явлению есть много объяс­нений. Кто-то говорит, что висящая на проводах обувь, это знак того, что рядом торгует нарко­дилер, кто-то объяснял мне, что это, всего лишь, знак расста­вания с детством. Прихо­ди­лось мне слышать и версию о том, что висящие на проводах туфли – напо­ми­нание о кучах обуви, возвы­шав­шихся возле крема­то­риев в годы Второй Мировой войны. Точной версии я не знаю и до сих пор. Но, собственно, мой рассказ вовсе не об этом, хотя и об обуви.
Когда я изучал журна­ли­стику, руко­во­ди­телем моего курса был профессор Ноах Альперин. И на одном из уроков Ноах сказал, что у каждого есть своя история, есть истории, которые каса­ются многих. Есть истории, которые хочет услы­шать журна­лист. И мастер­ство журна­листа заклю­ча­ется как раз в том, чтобы «подвести» чело­века к рассказу его истории в таком ключе, который инте­ре­сует журналиста.
Это было сложно для пони­мания. Слова, конечно, понятны, но как это сделать? И как понять – что знает человек, что он готов расска­зать и что из его рассказа может стать «исто­рией»?
Иногда Ноах устра­ивал нам «лабо­ра­торные». Так он называл прогулки по улицам в поисках тем. И вот как-то раз, продолжая разговор о том, что «у каждого есть своя история», Ноах пред­ложил мне прове­рить это на живом примере. Мы оста­но­ви­лись возле небольшой мастер­ской сапож­ника на улице Менахем Бегин. Ноах спросил меня, могу ли я понять по лицу, откуда приехал этот пожилой сапожник. Он был явно магри­бинец – или из Марокко, или из Ливии. И тогда Ноах сказал мне:» Я хотел бы, чтобы ты пого­ворил с ним и потом написал рассказ о Холо­косте, по мотивам его «истории». На первый взгляд, это каза­лось невы­пол­нимым. Но… я поста­рался. Рассказ полу­чился, оценка была достойной. А сейчас, спустя несколько лет, я нашел его и хочу пока­зать вам.
Йоси жил на самой окраине Варшавы, на Абра­мов­ской улице. Ходил в сина­гогу, в ту, что возле церкви Святого Иоанна, а потом возвра­щался в свою мастер­скую, на той же Абра­мов­ской улице. Он рано остался без отца, через год после бар мицвы. Все что ему доста­лось в наслед­ство – маленькая мастер­ская и навыки, через подза­тыль­ники вбитые в него отцом. Он «чинил» туфли, шил сапоги, клеил подошвы. Эта мастер­ская позво­ляла ему кормить себя, мать и младших сестер. Правда рабо­тать прихо­ди­лось с утра и до позд­него вечера, но зато работа была.
Шли годы. Рос Йоси, росло и его мастерство.
Как-то в старом отцов­ском сундуке Йоси нашел женские туфли. Они были сильно изно­шены, каблуки сломаны, но верх, сделанный из красной кожи, сохра­нился совсем не плохо. Йоси смотрел на них несколько дней, пока ему в голову не пришла идея – сделать из них детские боти­ночки. На новые туфли кожи бы не хватило, а вот на детские – вполне. Так как заказа на такие боти­ночки у него не было, он делал их не спеша, тщательно и с любовью. Через дней десять они были готовы. Боти­ночки полу­чи­лись, как игру­шечные. И в день, когда они были готовы, уходя домой, Йоси гордо выставил их в окне мастерской.
На следу­ющий день, когда Йоси пришел в мастер­скую, у окна стояла милая девушка. Ее лицо пока­за­лось ему знакомым. Увидев сапож­ника, она улыб­ну­лась и спро­сила – не прода­ются ли эти боти­ночки? Именно такие она хотела бы купить своей племян­нице. Завя­зался разговор и Йоси вспомнил девушку – Мириам рабо­тала у конди­тера Пашель­ского. Слово за словом и Мириам купила боти­ночки для племян­ницы. Через день она пришла снова, чтобы побла­го­да­рить Йоси, потом зашла еще раз. В следу­ющий раз Йоси сам зашел к Пашель­скому, и пригласил Мириам прогу­ляться… Вскоре они поже­ни­лись. Потом… потом была жизнь, которая кати­лась и крути­лась, мелькая калей­до­скопом лет, и к фото­гра­фиям детей добав­ля­лись фото­графии внуков.
Война пришла нежданно. Война всегда приходит нежданно. Никто её не ждёт. Потом было гетто. Посе­девший Йоси сам толкал по обле­де­нев­шему тротуару тележку с телами своих внуков. Железное колесо, слово колокол церкви Святого Иоанна, отби­вало «аминь-аминь». Йоси шел и бормотал про себя молитву. Тротуар был пуст. В это раннее промерзшее утро, немногие могли вылезти из кучи тряпья, служившей им постелью.
Через три дня он отвез Мириам. Еще через день маму. В первый день весенней капели он отвез на клад­бище гетто свою старшую дочь.
Потом пришли русские. И тогда Йоси узнал, что его сын погиб еще год назад. Но у него была еще одна дочь, которая перед войной уехала в Лондон. Оста­ва­лась надежда. Но летом 45-го пришло офици­альное письмо от прави­тель­ства Вели­ко­бри­тании, и не оста­лось даже надежды.
В начале 46-го Йоси уехал в Израиль, в Тель-Авив. В своей жизни хорошо делал только обувь. Поэтому он снова открыл мастер­скую на улице Левински. В Тель-Авив Йоси приехал без вещей, не оста­лось фото­графий, не оста­лось маленьких домашних мелочей. Оста­ва­лась лишь память, потому, что даже надежды уже не было.
И тогда он сделал туфли. Его руки хорошо помнили ногу Мириам, и он сделал туфли для покойной жены. Потом он сделал туфли для мамы, потом – для детей и для внуков.
В небольшом пыльном окне в два ряда выстро­и­лись туфли. Женские, мужские, детские. Очень скоро все соседи знали – эта обувь не прода­ется. Эти туфли, они как фото­графии, они напо­ми­нание о том, что когда-то было жизнью старого сапож­ника Йоси. Эти туфли и были его семьёй.
Кто-то забра­сывал туфли на провода. Йоси каждый свой рабочий день начинал с того, что бережно вытирал несу­ще­ству­ющую пыль с туфель, стоящих в два ряда в не очень чистом окне. Каждый день.
А по субботам и по празд­никам он подходил к окну своей мастер­ской, и, если рядом никого не было, тихо разго­ва­ривал со своей семьей.

Наверное, вы обра­тили внимание на небольшую неточ­ность в первой части моего рассказа. Вроде бы беседа прохо­дила с уроженцем Северной Африки, а рассказ о Варшаве. Вот как раз вторая часть и должна отве­тить на этот и другие вопросы.
Старый сапожник, к кото­рому я подошёл, оказался не таким уж и старым. Звали его Цахи, и он, как уже было сказано выше, был родом из Туниса. Поэтому, когда я подошёл к его мастер­ской и, после неболь­шого вступ­ления о погоде и ценах на фала­фель, попросил расска­зать любую историю о Холо­косте, молоток в его руке нервно задрожал.
– Ты же не изде­ваться надо мной пришёл? – спросил Цахи, явно сожалея, что теряет собеседника.
– Нет конечно, – ответил я – извини, что тебе так пока­за­лось. Но я думаю, что у каждого еврея, будь он из Польши или из Туниса, должна быть своя история о Холокосте.
Цахи заду­мался… Он молчал минут пять. Потом он сказал, что я не по годам мудрый. Ну, откуда ему было знать, что я всего лишь повторил слова своего учителя. И Цахи заго­ворил. Он рассказал о своей службе в армии Израиля, о битве за Наблус в шести­дневной войне, в которой он за один день из рядо­вого стал коман­диром роты. Но я ожидал… Иногда для журна­листа (если это не очень громко сказано о том, чем я зани­маюсь), терпение так же важно, как и для сидя­щего в засаде снай­пера. И даль­нейший рассказ Цахи я привожу от первого лица, потому, что это будет правильно. Так мне кажется.

Рассказ Цахи.

Мы прие­хали из Туниса в 1952-м году. «Мы» – это я, вось­ми­летний пацан, худой и вечно голодный, моя мама, сестра, которая была на десять лет старше, и бабушка с дедушкой. Читать и писать я тогда не умел, так как отец мой умер, когда мне было года три-четыре, и некому было меня учить.
Вскоре после приезда сестра вышла замуж и уехала жить к мужу в Иеру­салим. Потом тяжело заболел и умер дед. Он и так был очень старый. Настолько старый, что мог проси­деть на пороге дома целый день с закры­тыми глазам, не сказав ни слова. Сколько я себя помнил – дед всегда был очень старый. А когда он был молодой, он был сапож­ником. Но тогда меня еще не было. И отец мой был сапож­ником, но и этого я не помнил. А меня научить уже было некому.
В школу ходить мне не хоте­лось. Меня опре­де­лили в первый класс, а там все надо мной смея­лись. Поэтому я уходил из дома и целыми днями болтался по улицам Тель-Авива. Торговцы на рынке Ха-Тиква и на рынке Левински уже знали меня. Кто-то угощал апель­сином, кто-то – шуармой или фала­фелем. Иногда меня просили отнести чей-то заказ – все равно я бегал бесцельно по город­ским улицам.
Пару раз я относил заказы сапож­нику Йоси, чья небольшая будка стояла неда­леко, на улице Левински. И каждый раз, когда я наблюдал, как он рабо­тает, мне каза­лось, что я вспо­минаю отца. Мне каза­лось, что я вижу его мастер­скую на рынке Джар­джиса, рядом с портом, мне каза­лось, что я вижу маленькие гвоз­дики, зажатые меж его потрес­кав­шихся губ, каза­лось, что я слышу, как отец цокает языком от удоволь­ствия выпол­ненной работы.
И я стал прихо­дить к Йоси просто так. Один раз он спросил меня, почему я не в школе. Мне нечего было отве­тить, и я промолчал. Я приходил, садился в тени лимон­ного дерева, которое посадил сам Йоси, и смотрел, как он рабо­тает. Я слушал, о чём он говорит с клиен­тами, с прохо­жими. Меня удив­ляло, что иногда он вовсе не брал денег за работу, а иногда говорил:» Отдашь, когда будет.»
Так прохо­дили дни, недели. И однажды вечером Йоси пришёл к моей маме.
– Госпожа Далия, Вы же знаете, что Ваш сын не ходит в школу и целыми днями гуляет по городу, – начал разговор Йоси, отпив глоток кофе, прине­сён­ного бабушкой.
– Знаю, конечно знаю, господин Йосиф, – отве­тила мама, – но что я могу сделать, он совсем меня не слушается.
– Я давно смотрю за Вашим сыном и мне кажется, что он хороший парень. Я готов взять его в ученики. Я буду его учить и грамоте, и ремеслу, если он пообе­щает мне, что вернётся в школу, – Йоси говорил так, как будто речь шла если не о его сыне, то о ближайшем родственнике.
– Никакая плата мне не нужна. Все что он зара­бо­тает – будет прино­сить домой. Поду­майте, и если вы все согласны, то пусть Цахи приходит утром в мастерскую.
Утром я пришёл…
– Садись, Ицхак, – сказал мне Йоси, – теперь твой стул рядом с моим. Мы теперь напар­ники. Когда есть работа – рабо­таем, когда нет работы – учимся.
Через месяц я вернулся в школу. Я научился читать и писать. А еще я научился слушать. Каждый день Йоси расска­зывал мне о своей жизни, о своей семье. А еще он расска­зывал о Варшаве, о других городах, которые он видел.
Когда мне испол­ни­лось трина­дцать, Йоси взял меня и маму и повёз в Иеру­салим. Моя бар-мицва прошла у Стены Плача, самом святом месте для каждого еврея. В авто­бусе, по дороге в Тель-Авив, я спросил Йоси, почему он никогда не плачет о своей семье, это ведь не стыдно даже для мужчины.
– Я никогда не называл тебя Цахи, только Ицхак. Ты всегда был взрослым, даже когда тебе было восемь лет. Но есть вещи, которые можно понять только тогда, когда пере­жи­вёшь их. Я свои слезы уже отплакал. А теперь есть ты и пришло время смеяться (имя «Ицхак» на иврите озна­чает «засме­ётся» или «он будет смеяться»).
В день моей свадьбы Йоси отдал мне ключ от мастер­ской. Вот от этой самой, в которой мы с тобой сейчас разго­ва­ри­ваем. У меня три сына и две дочери. Стар­шего сына зовут Йосиф, старшую дочь – Мириам. Второго сына я назвал Яковом, в честь отца.
Знаю ли я что-то о Холо­косте? Наверно не знаю. Йоси не расска­зывал, как именно умерли его близкие. Но благо­даря ему я умею читать и я читал об этой Войне, я смотрел кино. Так что, кое-что я знаю. И у меня есть сын Йосиф и дочь Мириам…