Приклю­чения органа с музы­каль­ными часами англи­ча­нина Уильяма Уинроу*

Среди пасса­жиров англий­ского торго­вого судна, вошед­шего в Неву осенью 1745 года и бросив­шего якорь непо­да­лёку от пере­се­чения Большой и Малой Невы, нахо­дился некий господин Уильям Уинроу. На вопрос тамо­жен­ного чинов­ника о содер­жимом ящиков г-на Уинроу тот отвечал, что он-де мастер Уинроу и «прибыл в Санкт-Питер­бурх с собственным своим музы­кальным машином, которая играет целые органные концерты преиз­ряд­нейшим и приятным образом». Среди вещей Уинроу нахо­ди­лась «також другая инстру­мента, то есть орган с клави­кортом (с клави­а­турой. — Ю.С.), которая играть можно обе вдруг или особо посоизволено».
Без боль­шого труда он получил разре­шение выста­вить озна­ченные инстру­менты в доме, стоявшем непо­да­лёку от старого Летнего дворца. Спустя несколько недель инстру­менты были готовы к показу.

Органная и часовая машины англи­ча­нина Уинроу, выстав­ленные во дворце Менши­кова. Рядом — автор статьи Юрий Семенов, кача­ющий мехи органа. 

Часы-орган, изоб­ре­тённые и изго­тов­ленные мастером Уинроу из Лондона, внешне были похожи на пред­на­зна­ча­ю­щийся для укра­шения зала или комнаты англий­ский cabinet из крас­ного дерева, с лёгкими золо­чё­ными план­ками и резьбой; он имел 10 футов в высоту, в нижней поло­вине — 7-8 футов, а в верхней — 5 футов ширины. На переднем плане, под зеркальным стеклом, поме­щался огромный цифер­блат с обозна­че­нием часов, минут и секунд. Кроме него здесь же было изоб­ра­жено движение солнца и вечный кален­дарь, над которым у фрон­тона cabinet’a вращался большой шар, пред­став­лявший суточные фазы луны. Открывая замас­ки­ро­ванный карниз подставки, в которой поме­щался большой орган — так же, как в верхней части часовой меха­низм и связанный с ним второй, малый, орган, — вы обна­ру­жи­вали перед собой клави­а­туру. У подставки для ног выда­ва­лась наружу головка педали. Играть можно было на обоих органах одно­вре­менно или на одном из них, снаб­жённом очень лёгкой, как на клаве­сине, меха­никой, и из 12 различных реги­стров извле­кать все, что даёт орган средней вели­чины. Помимо этого, инстру­мент само­сто­я­тельно исполнял каждый час одну арию, или один концерт, или — после того как он был для этого заведён, в течение многих часов — целые дюжины прекрас­нейших и труд­нейших концертов.
В весёлые зимние месяцы — ноябрь, декабрь и январь — мастер Уинроу каждый день устра­ивал пред­став­ления своих заме­ча­тельных машин для всех жела­ющих их видеть. Англи­чанин сообщал публике, что он привёз «в Питер­бурху для продажи органную и часовую машина» и что «оная изоб­ре­тённая машина еще первая в свете», после чего спек­такль начи­нался. Часы тихонько всту­пали со своей музыкой, мастер Уинроу открывал стек­лянную дверцу, пере­водил стрелку на верхнем правом малом цифер­блате, и мелодии сменяли одна другую 14 раз, и столько же раз мастер пере­ключал рычажки реги­стров органа, так что новая пьеса звучала в присущей только ей одной звуч­ности. Публика в недо­умении ахала, пыта­лась разгля­деть сквозь чугунную литую решётку часов, укра­шенную масками и музы­каль­ными инстру­мен­тами, кто прячется внутри, не веря, что все делают сами собой пружины и шесте­рёнки. Особо ретивые господа требо­вали открыть дверцы, надеясь, что смогут обна­ру­жить спря­тав­ше­гося в глубине корпуса карлика или, быть может, маль­чика. Затем на скрытом втором органе уже играл музы­кант, который пере­ключал руко­ятки, распо­ло­женные слева и справа от клави­а­туры, и, сменяя друг друга, залу напол­няли то мощные, то нежные звуки. Начи­на­лось состя­зание чело­века с машиной. Вот орга­нист ловко играет одну за другой пьесы знаме­нитых сочи­ни­телей, но и автомат стара­ется превзойти его в искус­стве игры, а сам Уинроу в это время расха­жи­вает по залу, говоря, что его часовая машина «играет преиз­ряд­нейшим образом, гораздо превос­хо­ди­тельнее нежели музы­канты руками». Сюрпризом в этом пред­став­лении было появ­ление приде­ланной к задней стенке часов фигурки, изоб­ра­жа­ющей (и весьма похоже) знаме­ни­того англий­ского доктора музыки Генделя. Он двигался и свитком нот в руке непре­рывно и точнейшим образом отбивал такт в каждой пьесе. Успех был полный, и число жела­ющих увидеть и услы­шать музы­кальные пред­став­ления машин Уинроу не умень­ша­лось. Так продол­жа­лось 4 месяца.
Февраля 26 дня 1746 года за окнами послы­шался стук копыт и скрип поло­зьев. Через минуту в дверях залы пока­за­лись гвар­дейцы, вошла импе­ра­трица Елиза­вета Петровна и «всеми­лой­сти­више смот­реть и играние слушать… соиз­во­лила». Вскоре Уинроу был уведомлён о том, «что Ее Импе­ра­тор­скому Вели­че­ству… инстру­менты приятны и купить их наме­рены были». Барон и кавалер И.А. Черкасов запра­шивал Уинроу, не желает ли тот «остаться в России для обучения росис­каго народу?», на что иностранный умелец отвечал, что «понеже [он] усмотрел что [надоб­ность] искос­наго чело­века здесь веема потребна, для чищения, и починки богатых как стенных, так и карманных с репе­ти­циею и протчих при дворе Вашего Импе­ра­тор­ского Вели­че­ства часов которых здесь без посылки в Англию исправ­лять невоз­можно, [то он не откажет] ежели насто­ящий договор [с ним] учинён будет».
После этого разго­вора орга­нист Фалбин приказ имел пере­нести инстру­менты в другие поме­щения, что нахо­ди­лись побли­зости, а именно, в галерею в Летнем доме. Окры­лённый посе­ще­нием «дщери Петровой», разго­вором с Черка­совым и сведе­ниями о пред­по­ла­га­емой покупке машин Ее Импе­ра­тор­ским Вели­че­ством Уинроу уезжает на несколько дней в Кронштадт.
Вернув­шись в Петер­бург, Уинроу тотчас отпра­вился прове­дать, хорошо ли уста­нов­лены его органы на новом месте. Однако двор­цовая стража его не пропу­стила. Тогда мастер отпра­вился к помя­ну­тому Фалбину домой и просил, чтобы тот провёл его в галерею, где стоят органы, «и что[бы] двери органов были запе­ча­таны его [Вилья­мовой] печатью». На что Фалбин отвечал мастеру Уинроу, «что имел он от Ея Импе­ра­тор­ского Вели­че­ства чрез кабинет приказ: чтоб ему двери [инстру­ментов] печа­тать и [мастера Уинроу] недо­пу­щать». Так «инстру­менты оста­лись под смот­ре­нием его [Фалбина]» в Летнем дворце Елиза­веты Петровны.
Закон­чился 1746 год. Прошли еще два года. На новый, 1749 год двор Ее Импе­ра­тор­ского Вели­че­ства, выехав из Петер­бурга 15 декабря, прибыл в Москву 18 декабря 1748 года. Вскоре туда же отправлен был смот­ри­тель органов Фалбин, а Уинроу не на шутку обеспокоился.
26 февраля 1749 года Уинроу пишет письмо милорду Гиндфорду, в котором просит «мило­стиво засту­пить, дабы я знать мог желает ли Ее Импе­ра­тор­ское Вели­че­ство оную машину иметь или нет? В случае же что та машина… неугодна чтобы я получил Указ оную из Госу­дар­ства вывесть; я здесь по четверта года с оной будучи, не могу ника­кого дела по моему мастер­ству найти». Письмо было пере­хва­чено, о содер­жании доложен «екстракт» Черка­сову, который обра­ща­ется за разъ­яс­не­ниями к барону Якову Вольфу, англий­скому купцу и гене­раль­ному консулу. Вольф оправ­ды­вает действия мастера: хотя Уинроу и было сооб­щено, «что органная и часовая машины… Ее Импе­ра­тор­скому Вели­че­ству неугодны», однако, как сооб­щает Вольф, лекарь Френар обна­дёжил Уинроу, дав ему адрес графини Шере­ме­тевой и обещав хода­тай­ство­вать перед ней. Вольф сооб­щает (правда, ошибочно) об имею­щемся разре­шении на вывоз инстру­ментов и закан­чи­вает письмо словами: «покорно прошу ему безсчаст­ному… ево машиню безпо­шлинно из госу­дар­ства отпу­стить». Впервые в бумагах упоми­на­ется пошлина в каче­стве причины задержки машин в Петер­бурге. Раз уж Уинроу утвер­ждал, что его детище, музы­кальная машина, «еще первая в Свете», ни коммерц-коллегия, ни кабинет импе­ра­трицы не знали, какую взять пошлину за ввоз и вывоз из России такой уникальной вещи. Гото­вится импе­ра­тор­ский указ (апрель 1749), но в силу так и не всту­пает. Судя по много­чис­ленным исправ­ле­ниям, текст указа несёт следы явных сомнений, а итоговое содер­жание доку­мента неясно.
25 июля 1750 года Уинроу состав­ляет чело­битную импе­ра­трице, которую с его слов запи­сы­вает на гербовой бумаге Адми­рал­тей­ского ведения магазин-вахтер Иван Петров, где мастер обра­ща­ется к госу­да­рыне со словами: «поныне я здесь жил в сомнении будут ли инстру­менты Вашему Импе­ра­тор­скому Вели­че­ству угодны или нет, отчего тратою времени и буден в чужем Госу­дар­стве ни у каких дел претер­певал немалые убытия». Уинроу просит разре­шить его дело. Будучи уверенным, что теперь все спра­вед­ливо и быстро разре­шится, Уинроу даёт объяв­ление об отъезде в «Санкт-Петер­бург­ских ведо­мо­стях» (№ 77, 25 сентября 1750 года):
«Англий­ской машинной и часовой мастер Вилiамъ Винрове едетъ
отсюда; и ежели имеются на нем чьи долги, или какия дела до нево каса­ются, то сыскать ево можно на Адми­рал­тей­ской стороне близ галер­наго двора в доме Его Сiятель­ства графа Мартына Карло­вича Скав­рон­ского». Из этого объяв­ления мы наконец узнаем имя одного из покро­ви­телей англий­ского мастера, давшего ему приют осенью 1750 года. Но чело­битная Уинроу, судя по всему, не дошла до императрицы.
В 1752 году в судьбе Уинроу по-преж­нему не было никаких перемен. В декабре двор вновь начал соби­раться в Москву. Уинроу смог пере­дать через канц­лера графа Алексея Петро­вича Бесту­жева-Рюмина своё прошение к Ее Импе­ра­тор­скому Величеству.
Весной 1753 года Уинроу сам добрался до Москвы и вновь встре­тился с Бесту­жевым-Рюминым. 3 августа 1753 года Бестужев-Рюмин сооб­щает некоему высо­ко­по­став­лен­ному санов­нику (в письмах канцлер назы­вает его «превос­хо­ди­тельный барон»), что «бедный часовой мастер англи­чанин Винрова… от нестер­пимой край­ности сам сюда [в Москву] приехал», и обра­ща­ется с просьбой «реши­тельное с ним окон­чание сделать». С проше­нием мастер передал и записку, содер­жащую оценку стои­мости машин: «боль­шему аргану фунт стер­лингов 2 600, а малый орган 200». За все вместе мастер запросил 2 900 фунтов стер­лингов (или 15 000 рублей).
Наконец 22 января 1754 года И.А. Черкасов полу­чает сооб­щение о том, что «Ее Импе­ра­тор­ское Вели­че­ство всеми­ло­сти­вейшая госу­да­рыня Указать соиз­во­лила приве­зенную из Англии малую чесовую органную машину осмотрев принять от англи­ча­нина Уинроу в целости за которую ему Уинроу выдать тысячу рублей: да сверх того из монар­ше­ского своего мило­сердия по его иностран­ству внаграж­дение пятьсот рублей а большую чесовую машину выпу­стить за море безпо­шлинно… а ему Уинроу оной высо­чайший Указ объявлен».
Начи­на­ется следу­ющий этап пере­писки и согла­со­ваний между различ­ными ведом­ствами. Генерал-лейте­нант В.В. Фермор полу­чает пред­пи­сание: разыс­кать англи­ча­нина в Москве и доста­вить его в Санкт-Петер­бург, что он и выпол­няет. В Петер­бурге Фермор и коло­кольной игральной музыки мастер И.Я. Ферстер, опре­де­ленный Канце­ля­рией от стро­ений для приёма малой часовой машины, пред­ла­гают Уинроу отре­мон­ти­ро­вать, но почему-то «большую органную машину». Ошибки быть не могло: Ферстер прини­мает от Уинроу с починкой инстру­мент, который «состоят такмо арганы с клавицын таком в которыя играет руками, а не машиною а кроме того при тех арганах как часов так и других никаких машинных штук не имееца». Уинроу полу­чает в каче­стве аванса 190 рублей от Соля­ного комис­сар­ства (10 рублей вычли за проезд из Москвы в Петер­бург). С него взята расписка о выдаче денег, а в кабинет импе­ра­трицы направлен «Покор­нейший Репорт». 19 мая 1754 года двор вернулся в Петер­бург, но Уинроу все еще не выпла­тили основную сумму, озна­ченную в импе­ра­тор­ском указе. 13 июля 1754 года был составлен донос, авто­рами кото­рого высту­пали Фермор и, по-види­мому. Ферстер. Они преду­пре­ждали импе­ра­трицу о вопи­ющей попытке обмана госу­да­рыни путём подлога, т. к. машина, которая «мастером Ферстером принята и состоят в ней токмо арганы с клави­цин­балом, в которые играют руками а не машиною».
Однако кто кого обманывал?
Новым указом от 15 июля 1754 года Елиза­вета Петровна прика­зы­вала: считать большую органную машину «малой часовой органной машиной», «взять оные арганы с клави­цин­балом есть кой она виде»; мастеру же запла­тить за неё… цену малой часовой машины.
Вот он счаст­ливый финал: мастер «прощён» и, веро­ятно, осво­бождён из-под стражи, а импе­ра­трица сэко­но­мила на покупке, заплатив англи­ча­нину вместо 15 000 рублей лишь 1500. Какая интрига, каков режиссёр! Как уже дога­ды­ва­ется чита­тель, часы на самом деле никуда из дворца не исче­зали. Лишь на какое-то время, пока Уинроу нахо­дился в особых покоях, они, конечно, были пере­не­сены в соседнюю комнату и вскоре возвра­щены на своё прежнее место. Как забавно было присут­ство­вавшим наблю­дать расте­рян­ность англи­ча­нина. Ах, «любила очень весе­литься весёлая импе­ра­трица Елисавет!»
Эта история поро­дила неве­ро­ятные слухи вокруг Уинроу и его судьбы. Но Уинроу, скорее всего, благо­по­лучно вернулся в Лондон, где и значился среди часовых мастеров 1760 года. С маши­нами Уинроу и после его отъезда долгое время была пута­ница. Еще в 1757 году кабинет импе­ра­трицы, веро­ятно сбитый с толку высо­чай­шими указами, справ­лялся в коммерц-коллегии, «была ли органная и часовая машина англи­ча­нина Кинрова с ним или с кем другим из Петер­бурга выпущена».
Итак, оба органа Уинроу, нахо­дясь в Летнем дворце Елиза­веты Петровны с 1746 года, то вместе, то порознь участ­вуют в развле­че­ниях двора. Об этом свиде­тель­ствуют, в част­ности, поломка в большом органе, устра­нённая Уинроу в 1754 году, и встре­ча­ю­щееся в доку­ментах упоми­нание о том, что инстру­менты пере­но­си­лись из одних поме­щений в другие.
Что каса­ется музы­кальных забав при дворе Елиза­веты, уместно вспом­нить опыт с некими орган­ными часами, которые нахо­ди­лись в Петер­бурге в сере­дине XVIII века. Здесь жил тогда некий Иоганн Вильде, родом из Баварии, изоб­ре­та­тель необычных музы­кальных инстру­ментов, мастер фокусов и забав. Он освоил игру на многих инстру­ментах, в том числе и собствен­ного изоб­ре­тения. Среди них оказался редкий китай­ский губной орган — шен, с довольно большим звуко­рядом в 16— 18 звуков, на котором Вильде играл арии и маленькие пьесы, причём в полной гармо­ни­зации. Звучание медных язычков, манера испол­нения Вильде, сопро­вож­дав­шаяся немыс­ли­мыми ужим­ками и грима­сами, имели успех при дворе. Чтобы вызвать еще больший интерес, Вильде, как гласит предание, разо­брал шен и уста­новил его бамбу­ковые трубочки на место флейт в часах с меха­ни­че­ским органом. Расчёт Вильде оправ­дался: новый «фокус» привёл в восторг не только придворных, но заин­те­ре­совал и серьёзных музыкантов…
Наступил 1791 год. В апреле Петер­бург жил ожида­ниями небы­ва­лого празд­ника, приго­тов­ления к кото­рому шло полным ходом в только что отстро­енном Конно­гвар­дей­ском дворце. Много удиви­тельных вещей, пора­зивших затем гостей празд­ника, приоб­ре­та­лось в те дни князем Г.А. Потем­киным. Среди них оказа­лись и органы англий­ского мастера Уинроу. Их для князя Потем­кина поку­пает в апреле 1791 года модный петер­бург­ский инстру­мен­тальный мастер Габран, о чём свиде­тель­ствует его записка: «По прика­занию вашей Свет­лости мною куплен Орган за 3 000 рублей». Где и у кого — оста­ётся неясным. (Известно, что в это же самое время Потем­киным был куплен еще один, «большой зеркальный орган» из вещей герцо­гини Кинг­стон.) Габран же готовит оба инстру­мента Уинроу к празд­нику — чинит их и настра­и­вает. Между прочим, Габран также несколько «осовре­ме­ни­вает» орган, удаляя короткую октаву в басу; дверцы органа мастер укра­шает наклад­ками из золо­чёной бронзы по образцу мебели Д. Рент­гена. Место органу опре­де­лили затей­ливое — хоры Ротонды, или так назы­ва­е­мого Куполь­ного зала, куда орган можно было поднять только на специ­альных блоках; поэтому оплату уста­новки Габран огова­ри­вает специально.
Вот как описы­вает органы Потем­кина, звучавшие на знаме­нитом празд­нике в Конно­гвар­дей­ском дворце, поэт Г.Р. Державин: «…наверху вкруг висящие хоры с пери­лами, которые обстав­лены драго­цен­ными китай­скими сосу­дами, с двумя раззо­ло­чен­ными вели­кими орга­нами разде­ляют внимание и восторг усугуб­ляют». Державин, впрочем, ошибался: согласно офици­аль­ному описанию Конно­гвар­дей­ского дворца, сделан­ному в 1792 году, орган, «красным деревом покрытый», был только один и стоял на северных хорах Ротонды. Вот что записал очевидец: «в вершине куполу окру­жала сей зал галерея, на которой стояли часы с орга­нами, кои попе­ре­менно играли музыку слав­нейших сочи­ни­телей, и, быв непри­метны, в каждом входящем возбуж­дали приятные ощущения». Как явствует из того же доку­мента, «на полу­денном же (то есть на южных хорах. — Ю.С.) фигура сделана (то есть обманка. — Ю.С.) в симметрию органу красною краскою выкра­шенная и вызо­ло­ченная, имея по сторонам куклы китайца и кита­инку пред­став­ля­ющия…» Прибы­вавшие на праздник гости прохо­дили сквозь Ротонду, слыша таин­ственно льющиеся сверху, из-под купола, звуки музыки — то играла неви­димая, нахо­див­шаяся за спинами вошедших «малая часовая органная машина» англий­ского мастера, — и разгля­ды­вали нари­со­ванную «краскою» имитацию органов Уинроу. Куклы китайцев в это время раскла­ни­ва­лись с входя­щими. Когда же гости поки­дали праздник, то видели насто­ящий орган.
В разгар празд­ника Потёмкин и Екате­рина уеди­ня­ются. Между ними проис­ходит объяс­нение: ведь тайной причиной, подтолк­нувшей князя к гран­ди­оз­ному пред­при­ятию, было желание в последний раз попы­таться вернуть распо­ло­жение Екате­рины. Поскольку никто не мог преду­га­дать, чем закон­чится разговор импе­ра­трицы и её бывшего фаво­рита, то, согласно преданию, музы­кальный распо­ря­ди­тель празд­ника Козлов­ский, следуя указанию Потем­кина, разучил с певчими 2 кантаты — радостную и печальную. В урочный час свет­лейший должен был подать Козлов­скому условный знак. Наступил второй час ночи. Певчие, подняв­шиеся на северные хоры Ротонды, плотным кольцом окру­жили органы Уинроу, держа в руках наго­тове две партии. С огромной высоты Козлов­ский напря­жённо всмат­ри­вался сквозь гирлянды роз вниз, туда, где из-под сдво­енных колонн должна была появиться императрица.
Екате­рина и Потёмкин вошли в Ротонду. Потёмкин пал на колени и — с хоров поли­лись звуки ламен­таций. Под акком­па­не­мент органа, за которым нахо­дился, веро­ятно, сам Козлов­ский, бывший орга­нист, певчие испол­няли итальян­скую кантату со словами благо­дар­ности, обра­щён­ными к императрице…
По смерти Потем­кина судьба органов Уинроу была впле­тена в историю маль­тий­ского рыцар­ства импе­ра­тора Павла I. Инстру­менты спус­кают с хоров Конно­гвар­дей­ского дворца и пере­носят в так назы­ва­емую Маль­тий­скую капеллу, постро­енную рядом с Ворон­цов­ским дворцом архи­тек­тором Джакомо Кваренги. Там органы Уинроу вновь разме­щают на хорах, правых от входа. Веро­ятно, тогда же, из-за нелепой случай­ности при спуске, была серьёзно повре­ждена передняя часть виндлады (воздуш­ного ящика) в пози­тиве. На хорах церкви, освя­щённой 17 июня 1800 года, органы провели XIX век. В 1877 году, судя по сохра­нив­шимся фраг­ментам петер­бург­ских газет, накле­енных внутри корпуса инстру­ментов, органы подверг­лись частич­ному ремонту. На том же месте инстру­менты Уинроу встре­тили XX столетие. «На хорах справа поставлен хороший орган, пере­не­сённый из преж­него Таври­че­ского дворца», — сооб­щает Д.М. Левшин в 1902 году. В 1909 году капелла приоб­ре­тает новый 15-реги­стровый орган фирмы Walcker (opus 1489) из Людвигс­бурга. В связи с этим было решено старый орган продать. Органы мастера Уинроу выста­вили на аукцион, где они были приоб­ре­тены Эрми­тажем за 1 000 рублей как «Часы Таври­че­ские» («с фисгар­мо­нией», — гласит каран­дашная помета, сделанная при покупке). Часы эти были уста­нов­лены и долгое время нахо­ди­лись на площадке 2-го этажа Теат­ральной лестницы.
В 1985—1987 годах в Специ­альных научно-произ­вод­ственных рестав­ра­ци­онных мастер­ских Госу­дар­ствен­ного Эрми­тажа был отре­ста­ври­рован «большой орган» и корпуса обоих инструментов.
В 1987 году органы Уинроу были уста­нов­лены в Большом зале Менши­ков­ского дворца. Жела­ющие услы­шать звучание старого петер­бург­ского органа, изго­тов­лен­ного еще в 1734—1745 годах англий­ским часовым и машинным мастером Уильямом Уинроу, приходят обычно в бывший дворец князя А.Д. Менши­кова по воскре­се­ньям. И звуки старин­ного органа напо­ми­нают им о минувших временах, славных собы­тиях, соединяя неви­димой нитью наше прошлое и настоящее.

*Уинроу (Винроу, Винрове) Уильям — англий­ский часовщик («машинный мастер»). Работал в Лондоне. В 1718—34 гг. являлся членом Часовой Гильдии.