---

Нисим Бессмертный

«Меня утешает лишь одно: то, о чём я написал, дурак читать не будет, а умный и подавно. 
И ты не смей читать».
        Из неот­прав­лен­ного письма П.Я. Чаадаева брату Михаилу
        (Спецархив города Сараевска)

Кака

Сколько лет Нисиму, в Горе­мычном толком никто сказать не может. Впрочем, как и сам Нисим. Потому как он не помнит…

Аккурат на праздник Песах в местечко Горе­мычное (в 23-м пере­име­но­вано в Счаст­ливку) чёрный «Ситроен» доставил Пред­се­да­теля ГубЧК това­рища Жуха­рова и оста­но­вился возле сина­гоги. Жухаров вылез из машины и по крыльцу взбежал в молельный дом.
За всю историю местечка чекист стал первым гоем, своим приходом осквер­нившим синагогу.
Войдя в молельный дом, Жухаров сдвинул в сторону раввина, руко­во­див­шего бого­слу­же­нием, и по-хозяйски занял его место.
– Това­рищи евреи! Реше­нием уезд­ного Совета рабочих и крестьян­ских депу­татов отныне ваша сина­гога будет назы­ваться «Красным Анти­ре­ли­ги­озным Клубом Атеи­стов». Сокра­щённо – «КАКА». Вопросы будут?
Вопросов не было.
– Тогда, кто «за», поднять всем руки! – приказал Жухаров.
Прихо­жане посмот­рели на раввина. Тот за кончики подёргал пейсы, снял кипу, вытер лысину платком и робко поднял руку. Прошептал на идише: «Всевышний, прости нас грешных» …
Прихо­жане прого­ло­со­вали. Все, кроме одного.
Жухаров вздёрнул брови.
– Ваше имя, гражданин?
– Нисим.
– А ну-ка встать, когда перед тобой стоит начальник ВЧК! – закричал чекист.
Непро­го­ло­со­вавший иудей продолжал сидеть.
– Он не может, – объяснил раввин. – Он увечный. У него сломана нога и руки перебиты.
– Чем?
– Косой.
– На сено­косе? Какой в апреле сенокос?!
– Я вам позже объясню, товарищ граж­данин начальник…
– Хорошо, потом доло­жишь. А сейчас приступим к лекции.
– Этот гой будет нас учить!.. – провор­чали прихожане.
– Итак, для начала задаю вопрос: кому принад­лежат слова «Религия для народа – опиум»? И для евреев тоже, – добавил от себя чекист. Выждав паузу, ответил: – Ленину! Ребе, – обра­тился он к раввину: вы согласны с Лениным?
– Конечно, я согласен! – Подтвердил раввин и произнёс на идише молитву, якобы, обра­щённую к вождю. (К счастью для раввина Жухаров идиша не знал). «Прости, Отец наш, ибо мы грешны перед тобой. Помилуй, нас, Владыка наш, ибо преступны мы. Ведь Ты — добрый Бог. Благо­словен Ты, Господь мило­сердный и всепрощающий».
Прихо­жане вторили раввину.
– Верно! – заявил чекист, сделав вид, что пони­мает идиш. – Кстати, знаете ли вы, что все свои статьи на эту тему товарищ Ленин написал исклю­чи­тельно на идише?
– Знаем, товарищ граж­данин начальник. Мы их по шабатам в сина­гоге обсуждаем.
– Ну, то-то же! – похвалил Жухаров.
Но тут лекция неожи­данно прерва­лась. К сина­гоге на взмы­ленном коне подлетел крас­но­ар­меец в пыльном шлеме, соскочил с седла и ворвался в синагогу.
– Товарищ пред­се­да­тель ГубЧКа! Велено сказать, что в вашем каби­нете вас дожи­да­ется Феликс Эдмун­дович Дзержинский.
– Дзержинский?!
– Так точно! Он.
– А ты не пере­путал часом?
– Никак нет! Вот вам крест, не пере­путал. Невы­со­кого росточка, пышные усы, как у това­рища Будён­ного, в очках и с тросточкой. Хромает. Вылитый Дзер­жин­ский. Я как раз в сортир бежал по кори­дору, ну и напо­ролся на него. «Куда торо­пишься, солдат?». Я расте­рялся: как сказать Дзер­жин­скому, что бегу в сортир? Говорю, что направ­ляюсь в Красный уголок на политчас. Занятие ведёт Жухаров? – спросил Дзер­жин­ский. Никак нет, отвечаю. Он в сина­гоге на молитве. Евреев агити­рует за коммунизм.
– А по какому делу он приехал, Дзер­жин­ский не сказал? – Спросил Жухаров.
– Он мне не докладался.
– Опять, небось, с инспек­цией … – Чекист с досады сплюнул на пол синагоги.
– Това­рищи красные евреи! Лекцию придётся закруг­лить. В городе меня Дзер­жин­ский дожи­да­ется… Вот только как до города добраться? – Жухаров почесал затылок. – У меня в машине колесо спустило.
– А вы возь­мите моего коня! – Пред­ложил красноармеец.
– А как же ты?
– Пёхом пошагаю. Вчера това­рища Орлова за доблестную службу сапо­гами награ­дили. А они не лезут на него. А завтра ему нужно ехать в Харьков на съезд отлич­ников чеки­стов. Вот он и приказал мне сапоги его до завтрева разнашивать.
– Только гляди, не пере­ста­райся. Ты вот что, – Жухаров почесал затылок. – В город ты нескоро возвер­нёшься, пёхом сорок вёрст – не шутка. Как только в город добе­рёшься, ко мне зайди. Я тебе за это время успею Грамоту оформить.
– Служу трудо­вому народу! – Прогор­ланил вестовой.
– Каков орёл! – Жухаров вскочил в седло.
На крыльцо вышел раввин. Протянул чекисту свёрток.
– Товарищ граж­данин начальник, в честь празд­ника могу я попро­сить вас пере­дать това­рищу Дзер­жин­скому пасхальную мацу? Пусть не побрез­гует. Она кошерная.
– Надеюсь, кровь младенцев в мацу не наме­шали, инородцы? – Гоготнул чекист и натянул поводья. – Ты, раввин, не обижайся. Пошутил я. Так и быть, давай твою мацу, передам това­рищу Дзержинскому.
Жухаров принял от раввина свёрток и, огрев коня кнутом, исчез за поворотом.

Рыба еврей­ской национальности

Теперь, почему Нисим не смог голо­со­вать за КАКУ.
Начнём с истории пяти­летней давности.
Прибли­жался Песах. Нака­нуне празд­ника Нисим выловил в речке Горе­мычке огромную поро­ди­стую щуку и зафар­ши­ровал её к пасхаль­ному столу. Нисим был убеждён, что насто­ящую еврей­скую гефилте фиш можно приго­то­вить исклю­чи­тельно из щуки.
В те времена в речке Горе­мычке щук было вдоволь. Руками загребай. Это потом, назло евреям, черно­со­тенная банда местных «ихтио­логов» истре­била щук как чуждый право­славным рыбий класс, оставив в речке только пескарей и кости­стых карпов. Именно к такому выводу впослед­ствии пришёл Нисим.
А тогда, как и сейчас, Нисим, отмечал пасхальный Седер. Стол уставил яствами во главе с графин­чиком кошерной водки. Дождался темноты и, как только зажглась на небе первая звезда, приступил к чтению пасхальной Агады.
Седер, как всегда, отмечал в полном одино­че­стве. Много лет назад он схоронил жену Ахаву. Завести детей молодая пара не успела. Жениться вновь Нисим не захотел. С тех пор жил холостяком.
Завёл традицию: как только прочи­тает Агаду, подходил к окну, выгля­дывал одиноких путников и приглашал к пасхаль­ному столу.
Вот тут-то в дверь и посту­чали. На пороге стояла незна­комая старуха в чёрном бала­хоне, на голову, по самые глаза, нахло­бучен капюшон.
– Я к тебе, Нисим, – сказала гостья. – Пустишь?
– Конечно, заходи и садись за стол! Только сними свой чёрный балахон. Ты ведь не хоро­нить меня пришла, а веселиться.
– Погоди, Нисим, не суетись, – прервала его старуха. – Сейчас не время весе­литься. Я и вправду хоро­нить тебя пришла.
– Ты кто?! – вскричал Нисим.
– А ты еще не понял? Я смерть твоя с косой.
– Но я не звал тебя!
– А это мне решать, за кем прийти.
– Ну что ж, – сказал Нисим, – Перед смертью выпить не грешно.
Опри­хо­довал рюмашку, крякнул, закусил форшмаком. Налил старухе:
– Выпей за компанию…
Старуха оттолк­нула рюмку:
– На работе я не пью.
– Тогда вместо тебя я выпью.
Пока он допивал вторую рюмку, старуха подняла косу и замах­ну­лась на Нисима. Но тот был начеку и резко опро­кинул стол. Со стола слетела щука и шмяк­ну­лась на пол с такой неве­ро­ятной силой, что у неё отле­тела голова. Заше­ве­ли­лись жабры и вспу­чи­лись глаза. Из брюха вылез фарш.
Вслед за щукой в обнимку с форшмаком стре­ми­тельно поле­тела вниз старуха. Нисим выхватил у неё косу. Распла­став­шись по сосед­ству с рыбой, старуха обхва­тила сапоги Нисима, и жалобно взмолилась:
– Не губи! – И поползла к двери.
– Забери косу, старая тетеря! И чтобы больше я никогда тебя не видел. Когда нужно будет, сам вызову тебя. – И с силой пнул её в кост­лявый зад.
Старуха кое-как пере­ползла через порог и сгинула в ночи…

…Спустя два года Смерть снова объявилась.
Разгне­ванный Нисим рванулся к печке, взял кочергу, согнул её в петлю, надел железный ошейник на шею обезу­мевшей старухи и туго затянул узлом. Старуха захри­пела, выпучив глаза как фарши­ро­ванная щука. Нисим выволок её на улицу и поволок к реке. Горе­мычное с ума сошло. Такого на селе отро­дясь никто еще не видывал, чтобы старуху Смерть, как ослицу, тащили на ошей­нике. Жители со страху захло­пы­вали ставни, детишек затал­ки­вали в хаты, скотину заго­няли в хлев. Собаки, поджав хвосты, мета­лись по местечку и визг­ливо зали­ва­лись лаем. Право­славный люд яростно крестился, евреи возды­мали руки к небесам, мусуль­мане вали­лись на колени и бились головой о землю, моля Аллаха о спасении. И даже боль­шевик Козлов, от греха подальше, схоро­нился в подполе.
Кост­лявая, вконец выбив­шись из сил, рухнула в придо­рожную канаву. Нисим взвалил её на плечи и потащил к высо­кому обрыву над рекой. Отыскал тяжёлый камень, привязал к старухе и столкнул её с обрыва. Но старуха благо­по­лучно привод­ни­лась. Напо­следок крик­нула Нисиму:
– Накось, выкуси! – И поплыла на супро­тивный берег.

Теперь вернёмся к эпизоду, с кото­рого начали рассказ. Нака­нуне вечером, в пасхальный Cедер, настырная старуха в третий раз пришла к Нисиму.
– Ты?! – взревел Нисим. – Да когда ж ты сдох­нешь, наконец?!
– Сегодня сдох­нешь ты, – отве­тила старуха. – Видано ли, чтобы Смерть трижды к клиенту прихо­дила?! Тоже мне Иван Царевич! Но уж сегодня ты от меня не улиз­нёшь! Аид, владыка царства мёртвых, приказал живьём тебя к нему доста­вить. Хочет лично на тебя взгля­нуть, какой ты из себя герой. А уж потом на глазах Аида я тебя прикончу. Живо соби­райся, путь неблизкий!
Нисим был жаден до острых приклю­чений. Когда еще живьём он побы­вает в Царстве мёртвых и лично позна­ко­мится с Аидом? А там будь что будет… Двум смертям не бывать, а одной не миновать…
– А знаешь, старая, – сказал Нисим, – пожалуй, я готов отпра­виться к Аиду.
– А куды ж ты денешься? Для храб­рости выпей на дорожку. У Аида выпить не придётся. Он на дух не пере­носит алко­гольные напитки.
Нисим после­довал совету. Напра­ви­лись к реке.
На берегу суши­лась лодка.
– Твоя? – спро­сила Смерть.
– Моя.
Старуха фыркнула:
– Корыто, а не лодка. Того гляди, перевернёмся.
– Пере­вер­нёмся, выплы­вешь. Ты живучая. Других лишаешь жизни, а самой-то жить охота.
– У меня профессия такая.
Старуха вынула из бала­хона крест и пере­кре­сти­лась. «Господи, прости меня» …

Нисим сел за вёсла, старуха уселась впереди. Чтобы путь показывать.
– Ну что, поплыли? – Спросил Нисим.
– С богом! – Отве­тила старуха. – Только не балуй, гляди! На воде бало­вать опасно.
– Будешь ты меня учить!
– А ты поогры­зайся у меня!
Плыли долго. Примерно часа через четыре старуха приказала:
– Видишь речку справа? Свора­чивай в неё!
– Что еще за речка?
– Мухоморка.
– Впервые слышу о такой.
Старуха возмутилась:
– Стыдно, коль не знаешь родного региона!
– Я в этих краях сроду не бывал. У меня и в Горе­мычном дел по горло.
– По горло, гово­ришь? Ну-ну… – Оскла­би­лась Старуха, попле­вала на лезвие косы и подолом бала­хона тщательно её протёрла. На лезвии запля­сали лунные блики.

Царство мёртвых не место для живых

Плыли молча. Каждый думал о своём. Мухо­морка петляла меж полей и перелесков.
Нисим вконец выбился из сил, с трудом ворочал вёслами.
– Тоже мне, мужик… Вёслами рабо­тать – это тебе не щуку фаршем наби­вать. Давай местами поме­ня­емся. Ты не гляди на мой преклонный возраст. Я с вёслами справ­ляюсь шибче твоего.
Проплы­вали мимо какого-то селения.
– Видал, как тут живут?! В грядках бабы с тяпками, задни­цами кверху, а мужики зады свои на лавках греют. Горилку хлещут и цигар­ками дымят.
– Знакомое тебе село? – Спросил Нисим.
– Кобы­лово-то? Глаза б мои его не видели! Уж сколько я тут мужиков пере­ко­сила, не сосчитать…
– Мужиков косила, а баб не трогала?
– Которые блюли себя, не трогала. Только мужиков.
– Это почему же?
– Потому как мужики здесь – блядуны сплошные. Пере­щу­пали всех баб в селе. За одним, Хомой, весь год охоти­лась, а засту­кать не могла. Хитрый оказался лис. Ночью к нему в хату пробе­русь (днём Аид рабо­тать запретил) – спит себе, котяра, хоть бы хны, с женой в обнимку. Тогда я в тайне от Аида днём в село прокра­лась. Засту­кала! За огоро­дами в овраге. Гляжу, он, боров, девку месит, точно тесто дрож­жевое. Ну, тут я его и прихва­тила. Да так, что он с девахи не успел сползти. Охнуть не успел.
Нисим, на что не робкого десятка, и тот поёжился.
На пригорке обозна­чи­лось новое село. Старуха сообщила:
– Село Удавка. На двадцать три двора кобелей всего-то было пятеро. Троих я прибрала, двоих дюжих жеребцов оста­вила. Для приплоду. Без них какая жизнь для баб? Им размно­жаться надобно…
– А я гляжу, не такая ты и дура. Разби­ра­ешься в селекции.
– А вот скажи мне: Бог велел всем размно­жаться, а про любовь ни слова не сказал. Почему, как думаешь? – затеяла дискуссию старуха.
– Одно дело любить, другое дело размно­жаться, – рассудил Нисим. – Одной любовью приплода не полу­чишь. В этом деле секс необходим.
– А ты, гляжу, тоже не дурак, – подвела черту старуха.
Поплыли дальше.
– А ну причаль! – прика­зала старуха.
– Зачем?
– Говорю, причаль. Здесь я распоряжаюсь.
Нисим причалил к берегу.
– Зано­чуем здесь, в Коще­евом лесу.
Нашли поляну для ночной стоянки.
Нисим распо­ло­жился под кустом крапивы, Старуха – поодаль, под сухой корягой. Предупредила:
– Взду­маешь бежать, без башки оставлю. Коса моя, как бритва. Прошлым летом я этой косой комара яиц лишила. Теперь евнухом летает, – хихик­нула старуха. – Ладно, спи, давай…
Но Нисиму не спалось. Он смотрел на звёзды и о чём-то размышлял.
Позвал старуху.
– Не спишь? Вот ты скажи мне, старая карга, на кой тебе живых людей мерт­ве­цами делать? Давно ты этим промышляешь?
Старуха помол­чала, а потом отве­тила. (Нисим был первым из её клиентов, кто спросил об этом. И это ей польстило).
– Давно. Когда на графьев Потоцких – Вацлава и Войцеха – батра­чила. А было мне тогда шест­на­дцать. Не девка, а наливное яблочко. Зигрфид, сын стар­шего Потоц­кого, пялил на меня глаза, точно бык на тёлку, проходу не давал. Особенно в покосную пору. Любил смот­реть, как ловко я косою управ­ляюсь. Сначала налю­бу­ется, а потом затащит в стог, завалит на спину и давай насиль­ни­чать. А вволю надру­гав­шись, штаны свои с лампа­сами натянет и улыба­ется, кобель: «Спасибо, убла­жила, милая». И на бакен­бардах кудряшки подби­вает. Ну, не гад ползучий! Вот тогда-то мой терпёж и лопнул. Уж не помню, как реши­лась: замах­ну­лась косой, и головы, как не было. Снесла, вместе с бакен­бар­дами. Корчится, визжит, как резаный кабан.
На крик сбежа­лись косари, и давай за мной гоняться. Откуда ни возь­мись, прибе­жали Вацлав с Войцехом. Догнали в роще, прида­вили к дереву, и давай душить. Вот тут-то коса, моя помощ­ница, опять меня спасла. Опом­ни­лась, а поздно. Что я, дура, сотво­рила?! Головы в траве валя­ются, друг на дружку пялятся, языки из них повы­ле­зали. А обратно их на место не приста­вишь. Прихва­тила я косу, обтёрла сара­фаном и бегом в соседнее село, к крёстной бабке Анто­нине. Она меня в коров­нике запрятала.
Ночью то ли во сне приви­де­лось, то ли наяву, пришёл ко мне Аид, пове­ли­тель преис­подней. Вручает мне косу из дамас­ской стали и униформу с капю­шоном. «Соби­райся, Марфа. Сил и ловкости в тебе неме­ряно, с косой умеешь управ­ляться. Опре­делил тебе я Лихо­де­ев­ский уезд. Регион вконец запу­щенный, в санации нужда­ется. Найди местечко Горе­мычное, обос­нуйся в нем и заступай на вахту. Наводи порядок. У тебя полу­чится. Вон как ты Потоцких поре­шила. Любо-дорого глядеть. Так что в нашем деле опыта тебе не зани­мать. А власти все равно тебя достанут, от них не спря­чешься. Никакая бабка Анто­нина не поможет. Засудят, как серийную убивицу, и на пожиз­ненную каторгу сошлют. В кандалы обуют. Там ты и сгниёшь».
Вот такая вот история… А что прика­жешь делать? С тех пор и промышляю в Горе­мычном. Сегодня за тобой пришла. Поду­мала, заси­делся в стариках, пожил доста­точно, не надоело? Пора и на покой. Думала, спасибо скажешь. А ты на моё добро вон как отвечаешь…
– Пути Господни неис­по­ве­димы, – фило­софски заключил Нисим.

Путе­ше­ствие к Аиду было долгим. Старуха и Нисим меня­лись вахтами на вёслах. Нисим Старуху люто нена­видел. И эта лютость все прибавлялась.
Наконец, бере­говой пейзаж резко изме­нился. Леса и рощи смени­лись урод­цами-дере­вьями, похо­жими на карликов. Поля превра­ти­лись в серо бурые простран­ства. Почер­нела синева небес.
Старуха объявила:
– Приго­товься, всту­паем в Царство мёртвых. Плывём по Ахерону. Впереди две реки оста­лись: Стикс и Лета.
Нисим со страхом огля­делся. Встречным курсом к ним прибли­жа­лась утлая лодчонка. На вёслах восседал беззубый сгорб­ленный старик. Это был Харон, пере­возчик теней умерших.
Харон притормозил.
– Здрав­ствуй, старая! Давно тебя не видел. Всё в Горе­мычном трудишься?
– Тружусь, будь оно неладно, это Горемычное…
– Да уж слыхал. Аид за проф­не­при­год­ность грозится рассчи­тать тебя. Какого-то Нисима третий год скру­тить не можешь.
– Да вот он, в лодке. Аид надумал пока­за­тельный турнир устроить. Кто кого – я Нисима или он меня.
Харон зыркнул на Нисима.
– Ишь, каков налим! Ну-ну, ни пуха, ни пера тебе, старуха.
– К черту. А сам ты как? Всё на перевозках?
– На пере­возках…. Работы нынче много. Вот в Брюха­тино плыву, за новой партией теней.
На том и разминулись.
По обоим берегам пустоши смени­лись скалами. Высо­чен­ными, до самых туч. Скалы вдоль и поперёк были распи­саны туристами:
«Микола из Наха­ловки», «Здесь были Ося с Кисой», «Настюха, я тебя люблю. Валерий»; «Привет от полтав­ских альпи­ни­стов!» … «И почему люди не летают? Раски­нула бы руки и взмыла ввысь! Кате­рина из города Калинова».
Но чем ближе подплы­вали к рези­денции Аида, тем заметнее меня­лась тема­тика автографов.
«Всех нас не пере­бьёте, ироды!», «Мы из Крон­штадта!», «Галина, береги детей!», «Самое дорогое у чело­века — это жизнь». «Нет, весь я не умру!», и, наконец, боль­шими буквами: «Люди, я любил вас. Будьте бдительны! С приветом, Фучик» …
Наконец, всту­пили в Лету. В кромешной тьме на верху скалы угады­вался замок.
Старуха прошептала:
– Вот мы и у цели. Прича­ливай, да только тихо. Здесь не любят шума.
– Лучше подскажи, где лодку привя­зать? Чтобы нашёл, когда стану возвращаться.
– Она тебе уже не приго­дится. Ты здесь оста­нешься, навечно. Превра­тишься в тень. Уж в этот раз я тебя прикончу. Клянусь богами. Я докажу Аиду, что рано списы­вать меня.

По крутой скале, на ощупь, полезли наверх. Старуха впереди (ей был знаком здесь каждый выступ), Нисим – за ней.
Железные врата дворца были широко распах­нуты. Здесь уже их ждали. У ворот дежурил Цербер, трёх­го­ловый пёс. Оска­лился, шерсть дыбом встала, с клыков жёлтая слюна ручьём стекает.
– Свои! – Пристру­нила пса Старуха.
Цербер проворчал, но пропу­стил их.
Старуха и Нисим осто­рожно вошли в хоромы гроз­ного Аида. В полу­мраке просторной залы с высоких сводов свисала паутина. Паук, размером с морскую чере­паху, плёл из неё висельные петли для повешенных.
Пролетел грифон. Спики­ровал на плечо Старухи и, уткнув­шись клювом в ухо, начал что-то ей нашёп­ты­вать. Та шутливо отмах­ну­лась: «Да ну тебя, охальник! Вспомнил, тоже… Стара я стала для таких утех»!
Под сводами Дворца заме­та­лись вспуг­нутые тени. Нисим услышал слабый шелест голоса жены Ахавы: «Это я, родной. Уходи немед­ленно. Здесь не место для живых» …
На высоком троне восседал Аид, пове­ли­тель Преис­подней. Обла­чённый в такой же балахон, как и на старухе, только расшитый жемчугом. В одной руке Аид держал монарший скипетр в виде золотой косы, в другой – булаву, увен­чанную черепом. У ног Аида растя­нулся Цербер, грызущий чело­ве­че­скую кость. Рядом с Пове­ли­телем распо­ло­жи­лись три Эринии – богини, испол­ни­тель­ницы казней, приго­во­рённых к смерти. Чуть ниже, на каменных трибунах тесни­лись суще­ства, чьи пёсьи головы были покрыты капюшонами.
Наконец, вывели Старуху в рабочем каму­фляже, следом – по пояс голого Нисима. Трибуны встре­тили Нисима свистом и нецен­зурной бранью.
– Старуха! – вопили пёсьи головы, – Отсеки жиду качан, а заодно и бейцы!
– Цыц, анти­се­миты! – Приказал Аид. – Запом­ните, здесь перед нами все равны – и горбо­носые евреи, и косо­глазые китайцы, и шалавые блуд­ницы, и девы непо­рочные, и боль­ше­вики с нага­нами, и еретики, и попы брюхатые с крестами …
Аид дал команду начи­нать корриду. Старуха испол­няла роль торе­а­дора, а роль быка играл Нисим
Прозвучал гонг.
Трибуны, есте­ственно, болели за Старуху.
По усло­виям корриды ничья была исклю­чена. Или – или. Победит старуха, оста­нется на службе у Аида. Победит Нисим – навсегда осво­бож­да­ется от смерти и стано­вится Бессмертным.
Схватка началась.
Старуха приме­нила свой излюб­ленный приём: ловкая подножка, враг валится на спину, коса направ­лена на кисти рук против­ника, чтобы их отсечь и, лишив врага возмож­ности защиты, окон­ча­тельно его прикончить.
Нисим упал на спину, излов­чился и пнул ногой чёрный балахон. Нога хряс­нула и пере­ло­ми­лась. Он ухва­тился за косо­вище и с силой притянул его к себе. Старуха от страха взвыла, вспомнив кочергу, которую когда-то Нисим скрутил в ошейник.
Финал полу­чился стре­ми­тельным. Нисим, зали­ваясь кровью из пора­ненных ладоней, лезвие косы скрутил в бараний рог и морским узлом затянул его на горле Смерти. Старуха захри­пела. Её тело, как шагре­невая кожа, стало быстро умень­шаться, в конечном счёте, превра­тив­шись в маленький комочек плоти, шеве­ля­щейся под бала­хоном. Наконец, и он исчез, растёк­шись смрадной липкой лужицей.
– Харон, оформи новенькую, – мрачно произнёс Аид. – А тебе, Нисим, как побе­ди­телю, дарую пожиз­ненную жизнь. Отныне ты стано­вишься Бессмертным. Харон, доставь его в местечко. Сам он с вёслами не справится.
Пере­вязав Нисиму раны, Харон взвалил его на плечи и уложил в свой чёлн. Впервые в своей прак­тике он пере­возил не тень умер­шего, а живого человека.

…Аккурат на праздник Песах в местечко Горе­мычное чёрный «Ситроен» доставил Пред­се­да­теля ГубЧКа това­рища Жуха­рова и оста­но­вился возле сина­гоги. Жухаров вылез из машины и по крыльцу взбежал в молельный дом, сдвинул в сторону раввина, руко­во­див­шего бого­слу­же­нием, и по-хозяйски занял его место.
– Това­рищи евреи! Реше­нием уезд­ного Совета рабочих и крестьян­ских депу­татов отныне ваша сина­гога будет назы­ваться «Красным Анти­ре­ли­ги­озным Клубом Атеи­стов». Сокра­щённо – «КАКА». Вопросы будут?
Вопросов не было.
– Тогда, кто «за», поднять всем руки! – приказал Жухаров.
Прихо­жане посмот­рели на раввина. Тот за кончики подёргал свои пейсы, снял кипу, вытер лысину платком и робко поднял руку. Прошептал на идише: «Всевышний, прости нас грешных» …
Прихо­жане дружно прого­ло­со­вали. Все, кроме одного.
Жухаров вздёрнул брови.
– Ваше имя, гражданин?
– Нисим.
– А ну-ка встать, когда перед тобой стоит начальник ВЧК! – закричал чекист.
Непро­го­ло­со­вавший продолжал сидеть.
– Он не может, – объяснил раввин. – Он увечный. У него сломана нога и руки перебиты.

Рисунки Михаила Реймана

---