Ипполит Тэн (кото­рому принад­лежит одна из лучших харак­те­ри­стик Диккенса) очень метко назы­вает его произ­ве­дения элегиями и сати­рами. «Диккенс – говорит Тэн, – или насме­ха­ется, или плачет; он обла­дает лихо­ра­дочною чувстви­тель­но­стью женщины, которая разра­жа­ется хохотом или зали­ва­ется слезами при непред­ви­денном столк­но­вении даже с самым незна­чи­тельным проис­ше­ствием. Этот страстный стиль имеет в высшей степени могу­ще­ственную силу, и ему обязан Диккенс большою долею своей славы». Скорбь Диккенса тихая, плачущая печаль глубоко чувству­ю­щего чело­века; его смех – не язви­тельный смех истин­ного сати­рика, а тот «смех сквозь слезы», который состав­ляет сущность истин­ного юмора, и который в соеди­нении с его скорбью, делает его одним из круп­нейших юмори­стов. «В сущности, – говорит Тэн – роман Диккенса резю­ми­ру­ется одною фразою: будьте добры и любите. Истинную радость достав­ляют только сердечные волнения; чувстви­тель­ность – вот в чем весь человек. Предо­ставьте науку ученым, гордость – знатным, роскошь – богачам; будьте состра­да­тельны к смирен­ному несча­стью; суще­ство самое маленькое и самое прези­ра­емое может одно стоить целых тысяч существ могу­ще­ственных и знатных. Бере­ги­тесь прика­саться жестокою рукой к тем нежным душам, которые суще­ствуют во всех сосло­виях, под всеми одеж­дами, во всех возрастах. Верьте, что гуман­ность, состра­дание, прощение – суть то, что есть самого прекрас­ного в чело­веке; верьте, что сердечные изли­яния, нежность, слезы – самое благо­родное, самое усла­ди­тельное в мире».

Чарльз Диккенс
Лавка Древ­но­стей

Глава XIX

«Три Весель­чака» был маленький, насчи­ты­ва­ющий не один десяток лет, придо­рожный трактир с вывеской, которая со скрипом раска­чи­ва­лась на шесте по другую сторону дороги и являла взорам прохожих троих молодцов, подкреп­ля­ющих свое веселое распо­ло­жение духа соот­вет­ству­ющим коли­че­ством кружек с элем и мешков с золотым песком.
– Никого? – спросил мистер Кодлин, опуская на землю свою ношу и вытирая лоб.
– Пока никого, – ответил трак­тирщик и посмотрел на небо. – Но к ночи народу набе­рется поря­дочно. Эй, кто–нибудь! Снесите раек в сарай. Входи, Том, входи, не стой на дожде. Как стало накра­пы­вать, я сразу же велел расто­пить очаг пожарче. Вот увидишь, как полыхает.
Мистер Кодлин охотно просле­довал за хозя­ином на кухню и вскоре увидел, что тот не зря похва­лялся своей преду­смот­ри­тель­но­стью. Жаркий огонь пылал в очаге и рвался в трубу с веселым ревом, к кото­рому самым приятным образом приме­ши­ва­лось клоко­танье и буль­канье, исхо­дившее из боль­шого чугун­ного котла. По стенам кухни лежали красновато–алые отсветы, и когда трак­тирщик помешал в очаге кочергой и из–под нее вымах­нули и взви­лись кверху язычки пламени, когда он снял крышку с котла и оттуда понес­лись соблаз­ни­тельные запахи, когда буль­канье стало еще громче и баси­стее, а благо­уханный пар повалил клубами и восхи­ти­тельной дымкой повис у них над головой, – когда трак­тирщик проделал все это, сердце мистера Кодлина дрог­нуло. Он сел в угол возле очага и улыбнулся.
Мистер Кодлин сидел, улыбаясь, возле очага и не сводил глаз с трак­тир­щика, который с лукавым видом держал крышку в руке, как будто это было на пользу кушанью, а на самом деле для того, чтобы аппе­титный пар поще­котал ноздри гостю. Блики огня пере­ли­ва­лись на его лысине, играли в его весело прищу­ренных глазках, на его увлаж­нив­шихся губах и прыще­ватой физио­номии, на всей его призе­ми­стой круглой фигуре. Мистер Кодлин утер рот обшлагом и чуть слышно спросил: – Что там?
– Тушеные рубцы, – ответил трак­тирщик, громко причмокнув, – с теля­чьими ножками, – чмок! – со свиной грудинкой, – еще раз чмок! – с говя­диной, – в четвертый раз чмок! – Кроме того, там есть горошек, цветная капустка, молодая картошка и спар­жица. И все тушится вместе, в одной подливке.
Паль­чики обли­жешь! – Дойдя до вершины своего повест­во­вания, трак­тирщик причмокнул губами несколько раз подряд, вдохнул всей грудью ароматы, носив­шиеся по кухне, и прикрыл котел крышкой с видом чело­века, закон­чив­шего свои труды на земном поприще.
– Когда будет готово? – расслаб­ленным голосом спросил мистер Кодлин.
– Готово, так чтобы в самый раз, будет… – И трак­тирщик посмотрел на часы (а здесь даже часы пылали румянцем, просту­павшим на их круглой белой мордочке, но только по таким часам и должны были прове­рять время «Три Весель­чака»). – Готово будет без двадцати двух минут одиннадцать.
– Тогда, – сказал мистер Кодлин, – подай мне пинту подо­гре­того эля и, чтобы до ужина сюда ничего съест­ного – ни даже суха­рика – не вносили!
Мотнув головой в знак одоб­рения столь реши­тель­ного и муже­ствен­ного плана действий, трак­тирщик пошел наце­дить эля и через минуту вернулся с оловянной кружкой цилин­дри­че­ской формы, специ­ально приспо­соб­ленной, чтобы совать ее в самый огонь или ставить на горячие угли – что и было тут же сделано. Когда кружка перешла в руки мистера Кодлина, на ней была молочно–белая шапка из пены, что явля­ется одной из самых приятных особен­но­стей подо­гре­того эля.
Смяг­чив­шись после вкушения этого осве­жа­ю­щего напитка, мистер Кодлин вспомнил о своих спут­никах и уведомил хозяина «Трех Весель­чаков» о их скором прибытии. Дождь по–прежнему стучал в окна и пото­ками низвер­гался на землю, и
можете себе пред­ста­вить, в каком благо­душном настро­ении был мистер Кодлин, если он несколько раз выразил надежду, что у его спут­ников хватит ума, чтобы не промокнуть!
Но вот они появи­лись – жалкие, мокрые с головы до пят, хотя Коротыш, стараясь по мере сил уберечь девочку от дождя, прикрывал ее своим плащом и шел так быстро, что его спут­ники совсем запы­ха­лись. Как только на дороге послы­ша­лись шаги, трак­тирщик, нетер­пе­ливо поджи­давший у двери, кинулся обратно на кухню и снял крышку с котла. Это произ­вело маги­че­ское действие.
Они вошли улыбаясь, несмотря на то, что с их одежды лились на пол струи воды, и Коротыш сразу же воскликнул: «Какой восхи­ти­тельный запах!» Не так уж трудно забыть о дожде и слякоти у весе­лого камелька в ярко осве­щенной комнате. Новым гостям дали мягкие туфли и кое–что из одежды вдобавок к тому, что не успело промок­нуть у них в узелках, и. наконец, все они, взяв пример с мистера Кодлина, уселись в теплом углу возле очага и вскоре забыли о своих недавних злоклю­че­ниях, а если вспо­ми­нали о них, то лишь для того, чтобы еще больше оценить прелесть насто­ящей минуты. Разо­млев в уюте и тепле и но в силах бороться с уста­ло­стью, Нелли и старик как только сели к очагу, так сразу и уснули.
– Кто они такие? – прошептал трак­тирщик. Коротыш покачал головой и сказал, что он сам не прочь бы это узнать.
– И ты не знаешь? – спросил трак­тирщик, пово­ра­чи­ваясь к мистеру Кодлину.
– Нет, – ответил тот. – Но добра от них не жди.
– И худа не жди, – сказал Коротыш. – Верь моему слову. И знаешь что?..
Старик–то, видно, не в своем уме.
– Я этого не потерплю, – медленно и веско повторил Коротыш. – Я не допущу, чтобы такая славная девочка попала в дурные руки – к людям, с кото­рыми ей так же пристало знаться, как им водить компанию с ангелами.
Поэтому, когда старик заду­мает расстаться с нами, уж я не я буду, а задержу их обоих и верну родствен­никам. Они, наверно, зале­пили все стены в Лондоне объяв­ле­ниями о своем безутешном горе.
Коротыш только успел подтвер­дить это бесспорное поло­жение кивком головы, как девочка просну­лась. Куколь­ники, сидевшие рядом во время преды­ду­щего разго­вора, отско­чили друг от друга в разные стороны и с безраз­личным видом завели речь о каких–то пустяках, но тут за дверью послы­ша­лось дробное топо­танье, и в трак­тире появи­лись новые гости.
На кухню одна за другой вбежали четыре весьма жалкие соба­чонки, во главе с криво­лапым старым псом, самым унылым из всей компании. Когда последняя из его спутниц пере­ско­чила через порог, он поднялся на задние лапы и оглядел их, и они тоже подня­лись на задние лапы, являя собой крайне грустное и даже мрачное зрелище. Соба­чонки эти отли­ча­лись еще и тем, что на всех на ник были цветные фраки, усыпанные потуск­нев­шими блест­ками, а одна щего­ляла в шапочке, которая, несмотря на завязки, туго затя­нутые под мордой, съехала ей на нос и совер­шенно закрыла правый глаз. Добавьте к этому, что яркие фраки успели насквозь промок­нуть и потем­неть от дождя и что обла­да­тели их были забрыз­ганы грязью, – и вы полу­чите полное пред­став­ление о новых, не совсем обычных посто­яльцах трак­тира «Три Весельчака».
Однако ни Коротыш, ни трак­тирщик, ни Томас Кодлин не выра­зили ника­кого удив­ления при виде собак и только сказали, что это труппа Джерри, – стало быть, его тоже надо ждать с минуты на минуту. Соба­чонки терпе­ливо стояли в тех же позах, не сводя глаз с бурля­щего котла и напря­женно моргая, до тех пор пока не появился сам Джерри, при виде кото­рого они сразу же опусти­лись на все четыре лапы, как им и пола­га­лось от природы, и стали расха­жи­вать по кухне. Впрочем, надо признаться, что мало кто из них выиграл от этого, так как их собственные хвосты и хвосты фраков – вещи сами по себе вели­ко­лепные – плохо вяза­лись друг с другом.
Дрес­си­ровщик танцу­ющих собак, Джерри, высокий детина с черными как смоль бакен­бар­дами, в плисовом пиджаке, был, по–видимому, хорошо изве­стен трак­тир­чику и обоим куколь­никам, так как они поздо­ро­ва­лись с ним весьма сердечно. Джерри осво­бо­дился от шарманки, опустив ее на стул, оставил при себе только коро­тенькую плетку для устра­шения своей труппы коме­ди­антов, потом сел к очагу, чтобы немного подсох­нуть, и вступил в разговор.
– Разве твои всегда ходят в костюмах? – спросил Коротыш, пока­зывая на разо­детых собак. – Ведь это накладно.
– Нет, – ответил Джерри, – не всегда. Это они только сегодня. Мы дали небольшое пред­став­ление по дороге, а к скачкам у нас готов новый гардероб, вот я и решил, что разде­вать их не стоит, – зачем время тратить! Куш, Педро!
Прика­зание отно­си­лось к собаке в шапочке – видимо, новичку в труппе, – которая, не твердо зная, в чем состоят ее обязан­ности, тревожно погля­ды­вала на хозяина своим един­ственным глазом и то и дело пыта­лась стать на задние лапы, когда в этом не было никакой надобности.
– А вот тут есть у меня одна зверушка, – сказал Джерри, засо­вывая руку в бездонный карман пиджака, в самый его угол, и шаря там будто в поисках малень­кого апель­сина, яблока или какой–нибудь другой мелочи, – есть у меня одна зверушка, которая должна быть Знакома тебе. Коротыш.
– Ну, ну! – воскликнул тот. – Покажи!
– Вот, – сказал Джерри, вытас­кивая из кармана малень­кого терьера. – Не он ли у тебя Тоби играл?
В неко­торых новейших вари­антах драма­ти­че­ского действа о Панче фигу­ри­рует маленькая собачка, которая счита­ется собствен­но­стью мистера Панча и зовется неиз­менно Тоби. Этот Тоби в юности был украден у одного джентль­мена и мошен­ни­чески продан довер­чи­вому герою драмы, а тот, в простоте душевной, и не подо­зре­вает, что люди способны на такую подлость. Однако Тоби, храня светлое воспо­ми­нание о прежнем хозяине и не желая обза­во­диться новыми покро­ви­те­лями, не только отка­зы­ва­ется курить трубку, которую пред­ла­гает ему Панч, но подтвер­ждает свою верность еще более реши­тельным способом, а именно – хватает его за нос и с яростью треплет из стороны в сторону, вызывая у зрителей умиление столь ярким примером соба­чьей предан­ности. Такую роль и исполнял в кукольном театре выше­упо­мя­нутый маленький терьер; и если на этот счет могли быть какие–нибудь сомнения, то его образ действий разрешил их мгно­венно, ибо он сразу признал Коро­тыша, а кроме того, так злобно залаял на плоский ящик, в котором, как ему было хорошо известно, скры­вался картонный нос мистера Панча, что Джерри пришлось схва­тить его на руки и снова спря­тать в карман, к вели­кому облег­чению всех присутствующих.
Но вот трак­тирщик стал накры­вать на стол, и мистер Кодлин весьма любезно помог ему спра­виться с этим делом, положив собственную вилку и собственный нож на самое удобное место и усев­шись за свой прибор. Когда все было готово, трак­тирщик в последний раз приот­крыл крышку, и по кухне распро­стра­ни­лись такие упои­тельные пред­ве­стия ужина, что, если бы он пред­ложив закрыть котел или заик­нулся бы об отсрочке трапезы, его несо­мненно предали бы закланию у принад­ле­жа­щего ему очага.
Впрочем, трак­тирщик ничего такого не сделал, больше того – он помог дородной служанке пере­ло­жить содер­жимое котла в большую миску, причем собаки, не боясь горячих брызг, попа­давших им на носы, следили за этой проце­дурой с чрез­вы­чайной серьез­но­стью. Наконец миску поста­вили на стол, принесли кружки с элем, маленькая Челл по собствен­ному почину прочла молитву, и все присту­пили к трапезе.
Бедные собачки опять стояли на задних лапах, проявляя пора­зи­тельную вынос­ли­вость. Сжалив­шись над ними, девочка, хоть ей и очень хоте­лось есть, решила бросить каждой по куску, прежде чем самой прини­маться за ужин, но Джерри оста­новил ее.
– Нет, милочка, нет! Они ни крошки не посмеют взять из чужих рук, – сказал он и добавил страшным голосом, пока­зывая на старого вожака: – Вот этот пес потерял сегодня полпенса. Он оста­нется без ужина.
Злосчастный старикан сразу же опустился на все четыре лапы, завилял хвостом и устремил умоля­ющий взор на своего хозяина.
– Нельзя быть таким растяпой, сударь, – продолжал Джерри, преспо­койно подходя к стулу, на котором лежала шарманка, и опуская на ней рычажок. – Поди сюда! Ну–ка, изволь играть, пока мы ужинаем. И посмей только бросить!
Пес немед­ленно начал крутить ручку, исторгая из шарманки в высшей степени унылые звуки. Пригрозив ему плеткой, Джерри вернулся к столу, подо­звал к себе остальных собак, и по его команде они вытя­ну­лись перед ним, точно солдаты.
– Ну–с, джентль­мены! – сказал он, пристально глядя на них. – Слушай команду. Кого кликну, тот хватай. Другим вперед не соваться. Карло!
Счаст­ливчик, услы­шавший свою кличку, поймал на лету брошенный ему кусок, но остальные не дрог­нули ни одним мускулом. Кормежка продол­жа­лась тем же порядком, по усмот­рению хозяина. А опальный пес стара­тельно крутил шарманку, то убыстряя, то замедляя темп, но не бросая ручки ни на секунду.
Когда стук ножей и вилок усили­вался или же кто–нибудь из его собра­тьев получал особенно большой и жирный кусок, шарманщик начинал подвы­вать в такт музыке. Однако, как только Джерри огля­ды­вался, вой стихал, и пес с удво­енным усер­дием прини­мался играть все тот же сотый псалом Давида.
…………………………………………

Ужин еще не был закончен, когда в «Трех Весель­чаках» появи­лись двое новых путников, которые проша­гали под дождем не один час, стре­мясь к той же пристани, что и все, и теперь вошли на кухню вымокшие до нитки. Один из них оказался владельцем вели­кана и безрукой, безногой карлицы, отправ­ленных вперед в фургоне; другой весьма молча­ливый джентльмен – снис­кивал себе пропи­тание карточ­ными и всякими другими фоку­сами, вслед­ствие чего несколько подпортил себе физио­номию, так как наряду с прочими своими талан­тами он потешал публику тем, что всовывал в глаза небольшие свин­цовые бляшки и вынимал их потом изо рта. Первого из ново­при­бывших звали Ваффин; второго (должно быть, в виде друже­ской шутки, из–за его урод­ства) – Турецкий Боб.
Трак­тирщик засу­е­тился, стараясь услу­жить им, и вскоре оба джентль­мена почув­ство­вали себя здесь совсем как дома.
– Ну, что твой великан? – спросил Коротыш мистера Ваффина, когда они всей компа­нией уселись с труб­ками у очага.
– Да что–то ноги у него фальшат, – ответил тот. – Я уж начинаю поба­и­ваться, не осел бы он в коленях.
– Плохо дело, – сказал Коротыш.
– Хуже некуда! – вздохнул мистер Ваффин и уста­вился на огонь. – Вели­каны – это такая штука… осла­беют ногами, и публику на них не заманишь.
– все равно что гнилую коче­рыжку показывать.
– Куда же они дева­ются, когда дрях­леют? – снова спросил Коротыш после неко­то­рого раздумья.
– Остав­ляем их в труппе прислу­жи­вать лили­путам, – ответил мистер Ваффин.
– А ведь это, наверно, бьет по карману, если держать таких, которые не рабо­тают! – воскликнул Коротыш, вопро­си­тельно глядя на своего собеседника.
– А лучше будет, если они опре­де­лятся на пособие от прихода или начнут нищен­ство­вать? – возразил ему мистер Ваффин. – Вели­каны – это такая штука… пригля­дится к ним народ, и кончено дело, публику на них уже не зама­нишь. Вот взять хотя бы дере­вянные ноги. Если бы с дере­вяшкой был только один человек на свете, какой бы из него помер получился!
– Ну еще бы! – дружно подхва­тили Коротыш и трак­тирщик. – Что верно, то верно!
– Ты попробуй, – продолжал мистер Ваффин, – попробуй объявить, что у тебя будут пред­став­лять Шекс­пира на дере­вянных ногах. И шести пенсов не собе­решь, помяни мое слово!
– Не собе­решь! – согла­сился Коротыш. И трак­тирщик поддержал его.
– Значит, – мистер Ваффин взмахнул трубкой в подтвер­ждение своих слов, – значит, правильно мы делаем, что держим отставных вели­канов в труппе, где у них и жилье и харчи – все даровое до самой смерти. Да они большей частью охотно на это идут. Несколько лет назад был один великан–негр. Ушел он из своей труппы и нанялся ходить по Лондону с распи­са­нием дили­жансов, намо­золил всем глаза хуже метель­щика. Ну и умер. Я ни на кого тени не набра­сываю. – Мистер Ваффин обвел всех присут­ству­ющих весьма выра­зи­тельным взглядом. – Но он подрывал нам коммерцию… вот и умер.
Трак­тирщик охнул и посмотрел на хозяина танцу­ющих собак, а тот кивнул и хмуро пробор­мотал, что он тоже помнит этот случай.
– Я знаю, Джерри! – чрез­вы­чайно много­зна­чи­тельным тоном прого­ворил мистер Ваффин. – Знаю, что ты помнишь, Джерри, и вообще мнение тогда было таково, что поделом ему. Да взять хотя бы старика Мондерса, он двадцать три труппы держал. Я помню, как у него дома на Спа–Филдс, в зимнее время, после конца сезона, каждый день сади­лись за стол восемь лили­путов и лили­путок, а прислу­жи­вали им восемь старых вели­канов в зеленых камзолах, красных штанах, синих нитяных чулках и полу­са­пожках. Один лилипут стал злобный на старости лет, и чуть только великан не угодит ему чем–нибудь, он раз его булавкой! Да все в икры метил, потому что выше дотя­нуться не мог. Честное слово! Мондерс мне сам рассказывал.
– А куда дева­ются лили­путы на старости лет? – поин­те­ре­со­вался трактирщик.
– Лилипут чем старее, тем ему цена больше, – ответил мистер Ваффин. – Если он седой да смор­щенный, значит уж навер­няка никакой подделки. А великан, у кото­рого ноги фальшат, так что он даже не может вытя­нуться во весь рост, – эдакому место только в фургоне. Не взду­майте его публике пока­зы­вать! Боже вас упаси! Ни на какие уговоры не поддавайтесь!