Райкин Шоколад

Глава 1

Райка была блядью. И не заби­вала себе голову всякой ерундой. Она не стес­ня­лась своего статуса и пыта­лась полу­чить от жизни все, что могла, с помощью своих пряных женских преле­стей. Мужикам нравился ее запах, ее упругое, крепкое тело, и отсут­ствие стес­ни­тель­ности во время секса. Она кричала, корчи­лась и изви­ва­лась, как кошка. Помойная. Но кому-то и приятная.
Райка пони­мала, что можно выйти замуж и с помощью заму­же­ства поднять своей статус, и даже добиться кое-какого поло­жения в городе, но когда она, только из инте­реса, смот­рела на жен своих любов­ников, все желание выйти замуж улету­чи­ва­лось вместе с папи­росным дымом. Придется стать такой же чопорной и унылой, напя­лить на себя унылые шмотки и куль­турно выра­жаться. Ее от этого тошнило.
Правда один раз, после особенно гнус­ного дня на работе и вечер­него нытья матери о том, что пора поду­мать о себе и о Петьке, который растет беспри­зор­ником при живой-то матери, и после скан­дала с одной из этих унылых жен, Райка села и заду­ма­лась. А не выйти ли замуж, вот за этого самого мужика, за кото­рого так билась в исте­рике снулая жена. Просто из прин­ципа. Решатся сразу многие проблемы. Бытовые. Появится квар­тира. Возможно, даже помощ­ница по хозяй­ству. На этом Райкино вооб­ра­жение спасо­вало. Что она делать-то будет с этой помощ­ницей? Будь Райка на месте помощ­ницы, она непре­менно б пере­ме­ряла всю одежду хозяйки. И укра­шения. Да еще, может быть и прихва­тила бы себе чего то, особенно понра­вив­шееся. Нет, никакой помощ­ницы. Что бы какая-то прош­ман­довка копа­лась в ее вещах и трусах! Это и решило вопрос с замужеством.
– Да ну, нахер, – отве­тила Райка на мате­рины приставания.

Да и в постели он так себе. Раз в неделю еще пере­жить можно, но что бы все время… да ну, нахер. Решила Райка и отка­зала канди­дату от тела. Он ходил с подар­ками и ныл еще целую неделю, доби­ваясь неземных райкиных ласк. Но Райка была непре­клонна. Подарки, правда, брала, не пропа­дать же добру. И потом мужиков, хоть и мало их после войны оста­лось, Райке хватало. Даже с избытком.
Райка с матерью Верой и сыном жили в деся­ти­мет­ровой комна­тушке в дере­вянном домике на улице Крас­но­ар­мей­ской. И когда Райка прини­мала у себя очеред­ного любов­ника, мать с Петькой уходили спать на пол, к соседке.
Вера хоть и ворчала и назы­вала Райку блядью, произ­нося это похабное слово с фран­цуз­ским прононсом, но дели­ка­тесы из Райки­ного бляд­ского пайка – ела, хоть и кривилась.
А когда злилась на Райку, кричала ей, что надо было вытра­вить это бляд­ское семя, то есть Райку, ещё в утробе.
Райка отца не знала. Мать не могла даже вспом­нить лиц тех крас­но­ар­мейцев, которые сначиль­ни­чали её, юную барышню с бисерной сумочкой и в меховой пеле­ринке, возвра­щав­шуюся с репе­тиции рожде­ствен­ского спек­такля от Побе­дин­ских. Её сопро­вождал Коленька Побе­дин­ский, студент университета.
Власть в городе меня­лась чуть ли не каждый день, но универ­ситет держался незыб­лемо. Препо­да­ва­тели и студенты служили науке, а не властям.
Ещё утром в универ­си­тете перед ново­год­ними празд­ни­ками разве­сили приказ «Об усилении борьбы с контр­ре­во­лю­цией», в котором объявили в Перми военное поло­жение и расстрел за все, в том числе за слухи, панику и пьян­ство. За пьян­ство – расстрел на месте, без суда.
Крас­но­ар­меец Дурнев, робея в универ­си­тет­ских стенах, стес­няясь своих снятых с убитого буржуя ботинок, которые для тепла и чтобы не свали­ва­лись, были допол­нены портян­ками, пере­мо­тан­ными бечевкой, принёс пачку приказов, расклеил их по кори­дорам и согнал профес­соров и студентов в самую большую и холодную ауди­торию для разъ­яс­ни­тельной работы. Лицо у Дурнева было странное, плоское и скула­стое одно­вре­менно. Невы­ра­зи­тельное лицо. Такого лица не бывает у рево­лю­ци­онных героев. Крас­но­ар­меец Дурнев страдал от этого и брал другим. Презри­тельно глядя испод­лобья, он по слогам прочитал приказ и, отложив бумажку, пояснил:
– За пьян­ство будем расстре­ли­вать на месте,– стараясь чека­нить каждое слово, произнёс он и выдохнул в морозный воздух тяжелое, ртутное облачко вчераш­него перегара.
Кто-то из самых смелых студентов выкрикнул с задних рядов:
– А вдову Клико можно?
Дурнев вздохнул, не понявши вопроса, но пояснил ещё раз:
– Всех. Расстре­ли­вать будем всех. Кликуш, сплет­ников и пьяниц. Это есть това­рищи … кхм… – он запнулся, не зная, как правильно обра­щаться к этой вяло-враж­дебной толпе, – это будет непри­ми­римая борьба с контр­ре­во­лю­цией! Мы уничтожим всех врагов рево­люции! Всех! Бывших благо­родных господ, сынков буржу­азии и вас, – он дёрнул щекой, – студентов и гимна­зи­стов. Всех, кто против рабочих и крестьян, – он произнёс последние слова, кривя узкие, потрес­кав­шиеся губы, пока­зывая макси­мальное презрение к ним, не воспри­ни­ма­ющие его всерьёз. – Даже за глоток вина! – выкрикнул он зло в молча­ливую ауди­торию, пытаясь добиться от них хоть какой-то реакции. – Лично. Я лично буду расстреливать!
Для того, чтобы эти, эти, он никак не мог подо­брать слова, чтобы они поняли всю серьез­ность своего поло­жения, он положил руку на кобуру, подкрепляя жестом, свои намерения.
На задних рядах стали шушу­каться, не обращая на него внимание. Профес­сора делали вид, что не слышат и не видят непо­ви­но­вения власти. Студенты пере­сме­и­ва­лись и пригла­шали друг друга громким шёпотом в гости к какой-то вдове.
Это дико злило Дурнева, им плевать на него, на приказы и на рево­лю­ци­онную власть и расстрелы. На выходе из ауди­тории он сорвался, наорав на моло­день­кого крас­но­ар­мейца. Разо­злился на себя за слабость и ударил его в скулу. Почув­ствовав боль в костяшках и увидев кровь на руке, он снова дёрнул щекой и, стараясь не бежать, покинул университет.

Коленька Побе­дин­ский провожал Веру домой. Всем было давно уже ясно, что они влюб­лены друг в друга.
И Верочка перед сном, в мечтах, приме­ряла на себя фамилию Побе­дин­ская. Это звучало красиво. Вера Побе­дин­ская. Звучало почти как у какой-нибудь известной актрисы немого кино.
Она репе­ти­ро­вала перед зеркалом траги­че­ский, не дости­жимый для обычных простушек, взгляд и шептала «Вера Побединская».
Утас­ки­вала с кухни малю­сенький кусочек свеклы, если матери удава­лось выме­нять или купить на рынке, делала кровавые губы и траги­че­ский взгляд. Пони­ма­ющий, проща­ющий и недо­сти­жимо трагичный одно­вре­менно. Вера поддер­жи­вала спол­за­ющий с плеча шелковый халатик, ещё не поданный на рынке, чтобы выру­чить хоть какие-то деньги и купить на них плебей­ской картошки или уже спитого, вновь высу­шен­ного чая. Она прощала добро­душно и высо­ко­мерно, прощала всех своих мучителей.
Пред­став­ления о мучи­телях были туманны, и не понятно было, чем они мучили тонкую и нежную натуру Веры. Хоте­лось траги­че­ской судьбы и высоких чувств. Любви. Разби­вания сердец и в конце – счастья.
Все это витало в воздухе, трагедии и пере­мены судеб. Когда жизнь чело­века меня­лась просто одним щелчком. Но все это пока еще как-то прохо­дило мимо Верочки.
У неё до сих пор все было просто и пред­ска­зуемо. После празд­ников Коленька, навер­няка, уже решится сделать пред­ло­жение. Она, чтобы подтолк­нуть его к этому шагу, изучила неко­торые уловки, безобидные, но действенные, как заве­рила её более опытная подруга. Верочка особенно спра­ши­вала, действи­тельно ли уловки безобидны, она хотела не принуж­дения к браку, а лишь единения сердец и свободной воли каждого.
Они обвен­ча­ются к весне, после поста. Обвен­ча­ются и будут жить. Николай и Вера Побе­дин­ские. Друзья будут гово­рить про них «а поедемте сегодня к Побе­дин­ским, они прини­мают». Коленька доучится и будет ходить на службу.
Даль­нейшее Вера пред­ста­вить не могла. Особенно её смущала часть семейной жизни, отно­ся­щаяся к появ­лению детей и самим детям. С ними надо будет что-то делать. Возиться, воспи­ты­вать и учить. На этом в вооб­ра­жении возни­кала маменька, только со смор­щив­шимся лицом самой Верочки, и начи­нала её учить, как быть с младен­цами без прислуги. И взгляд у Верочки тут же стано­вился траги­че­ским и пони­ма­ющим, но лицо было морщи­ни­стое. Но кто же полюбит такое уродище? Верочка мотала головой, отгоняя страшное.
Коленька, поддер­живая Веру под руку и близко накло­няясь к ней, расска­зывал пресмешной случай, который случился в университете.
Он видел розовую от мороза маленькую и трога­тельную мочку Вероч­ки­ного ушка. Мочка была безза­щитная и с дырочкой, сережки давно проданы, понял Коля. Проданы сережки, конечно, на рынке, спеку­лянтам, и давно уже проедены. Русый локон выбился из-под потертой бели­чьей шапочки. И вся эта картина вызы­вала у Коленьки щеко­тание в носу и нежность. Он поклялся, глядя на розовое ушко Верочки, что непре­менно в подарок на свадьбу достанет красивые сережки для Веры и ни за что не позволит сменять их на еду. Он будет служить, когда закончит универ­ситет. Инже­неры нужны всегда – и при новой власти, и при старой. Коленька вздохнул, подумав о новой власти, с ее лозун­гами и обеща­ниями расстре­лять всех их, студентов и гимна­зи­стов, не важно, на кого они учатся, на инже­неров, докторов или учителей, и продолжил:
– Пред­ста­ви­тели новой власти, – он снис­хо­ди­тельно хмыкнул, и облачко пара, вырвав­шись изо рта, на секунду скрыло розовую мочку Верочки.
Где-то внизу живота все сжалось от любви и нежности.
– Собрали нас, пред­ставь, и профес­соров, и студентов. Выбрали, как нарочно, самую большую и холодную ауди­торию. И их пред­ста­ви­тель, – Коленька помор­щился, вспомнив грязные портянки, торчащие из господ­ских, бывших, как говорят эти пред­ста­ви­тели, ботинок. Он отогнал это видение, чтобы не думать о том, с кого сняты эти ботинки и жив ли этот бывший, – пред­ста­ви­тель этот, с совер­шенно дурацкой фами­лией то ли Дураков, то ли Дура­леев, нет, не помню! Пред­ставь, по слогам читал нам приказ! Нам! Словно мы несмыш­леные дети и букв не разумеем!
– Что ждать от этой власти! – Верочка дернула плечиком, – коли они даже начатую при старой власти кана­ли­зацию достроить не могут! Живем в грязи, как в темные века! Кана­ли­зация важней для города всех этих лозунгов и приказов!
– Без инже­неров, Верочка, все равно не обой­тись! – сказал Коленька. – А приказ, как обычно, всех и за все расстрелять.
– За что ж на этот раз? – улыб­ну­лась Вера, и быстро и смело взглянув в глаза Коленьке, как учила подруга, потом, будто опом­нив­шись, опустила длинные ресницы и засмущалась.
– На этот раз? – реакция Коленьки была как по нотам.
Он сбился с мысли и покраснел.
– Расстре­лять? – помогла ему Верочка и решила прове­рить еще один трюк.
Такой же быстрый взгляд, в самые зрачки, в глубину, в душу посмот­реть, опять опустить ресницы, словно испу­гав­шись своей смелости, улыб­нуться, изви­няясь, и прикос­нуться случайно к открытой коже. Но прика­саться было не к чему, открытой кожи на морозе только лицо, остальное все упря­тано в пальто и грубые рука­вицы. Но Верочка, рассме­яв­шись глупости этих советов, просто смах­нула снежинки с ворот­ника Коленьки.
Коля развол­но­вался, снял свои грубые варежки и поймал Вероч­кину руку, прижал к себе и жарко зашептал:
– Верочка, я понимаю, все не так, – он поста­рался отогнать видение локона и ушка, – все не так должно проис­хо­дить. Но Верочка, окажешь ли ты мне честь…
Вера заво­ро­жено смот­рела на заика­ю­ще­гося Коленьку, и про себя шептала «ну, ну же!». Вот сейчас, сейчас сбудется то, о чем мечта­лось! И она от волнения, не замечая, сильно сжимала руку Коленьки.
– Ага, голубы!
Признание Коленьки перебил грубый проку­ренный голос. Из-за пово­рота вышло трое красноармейцев.
– Милу­ются, – презри­тельно посмотрел на Коленьку один, видимо старший, и сплюнул себе под ноги желтую табачную слюну.
– Дурнев! – вспомнил, наконец, Коленька дурацкую фамилию.
Крас­но­ар­меец дернулся и внима­тельно посмотрел на Колю.
– Вспомнил фамилию вашу! – улыб­нулся Коленька. – Вы прихо­дили давеча к нам в университет.
– Универ­ситет,– повторил эхом крас­но­ар­меец, цыкнул слюной в дырку от перед­него зуба и снова плюнул уже под ноги Верочке. – Студент, значит, – прищу­рился Дурнев.– Утром только я этим контрам объяснял, что будет за нару­шение воен­ного поло­жения, – он обвел тяжелым взглядом своих товарищей.
Один, совсем моло­денький крас­но­ар­меец, «видимо тоже, давешний, с разбитой скулой» – подумал Коленька и отвел взгляд. А второй, чувствуя, что назре­вает веселье, улыб­нулся выжидающе.
– Вы, Дурнев, – начал Коленька, чувствуя, как сохнет во рту от волнения, и колени начи­нают подги­баться под тяжелым взглядом крас­но­ар­мейца, – обижаете таким своим пове­де­нием барышню. Нехо­рошо плевать людям под ноги.
Вера, не пере­ставая сжимать руку Коленьки, стала шептать ему:
– Молчи, молчи, ради Бога!
– Правильно, говорит, молчи, контра! – Дурнев снова сплюнул, попав Верочке на юбку.
Коля выпу­стил руки Верочки и развер­нулся лицом к Дурневу.
– Вы, Дурнев, пред­став­ляете сейчас власть в нашем городе, – изо всех сил старался гово­рить Коленька спокойно, – а ведете себя недо­стойно. Извольте принести даме извинения!
Верочка схва­тила Колю за холодную руку и стала тянуть. «Бежать, надо бежать» – крути­лось у нее в голове, – «как можно дальше от этих страшных людей».
Дурнев нехо­рошо улыб­нулся, расстегнул кобуру и положил руку на рукоять нагана.
Коля, понимая, что он обречен уже на этот самый расстрел всех и за все, сжал кулаки и продолжил:
– Дурнев, я наста­иваю, что бы вы, – понимая, как бесит он этим «вы» Дурнева, повторил еще раз, – ВЫ принесли изви­нения даме.
Дурнев не отвечая, подошел вплотную к Коленьке, и дыша пере­гаром ему в лицо, вынул наган и, не отрывая взгляда от глаз Коленьки, выстрелил ему в грудь. Он, не мигая, продолжал смот­реть в глаза Коле, и в тот момент, когда Коленька почув­ствовал, как Дурнев ткнул его наганом в грудь, и в глазах Коли колых­нулся страх, и как он загнал этот страх внутрь, Коля тоже сузил глаза и стал зло и вызы­вающе смот­реть на Дурнева. Смотрел, как пуля, разры­вала пальто, кожу и мышцы. В глазах Коли появи­лось удив­ление и обида малень­кого ребенка, что его так подло обма­нули, и жизнь, которая только нача­лась, уже рвется на части. Смотрел, когда уже падал, когда в изне­мо­жении от боли закрыл глаза.
Моло­денький крас­но­ар­меец с разбитой скулой отводил глаза и плакал, кусая губы.
Второй с жадным любо­пыт­ством смотрел на Колю, Веру и кровь. Кровь брыз­гами разле­те­лась на снег, на Верину беличью шапочку, на лицо и на розовую мочку.
Вера от дикого испуга, что все это проис­ходит с ней, сейчас, весь этот ужас, кричала на одной высокой ноте. Не то, не то должно быть! «А поедемте сегодня к Поде­бин­ским», – проно­си­лось у нее в голове, как испор­ченная грам­мо­фонная пластинка. Почему вместо того, чтобы дать свое согласие на пред­ло­жение Коленьки, она видит, как он умирает?
Коля упал на снег, а Вера стояла, не выпуская его руки из своей. И не пони­мала, как ей теперь жить дальше, она кричала уже сорванным до хрипоты голосом.
– Заткнись, сука, – спокойно сказал ей Дурнев и несильно ударил Веру в лицо. И пошел дальше по своим делам, словно и не оста­нав­ли­вался, и не убивал Колю, и не ударил только что Веру.
Вера выпу­стила руку Коленьки и ударила прохо­дя­щего мимо Дурнева. Просто хлоп­нула его по лицу, не в силах сдер­жи­вать свою боль и ужас.
Дурнев развер­нулся и ударил Веру в живот. Она упала на спину, неук­люже вывернув одну ногу. Юбки задра­лись, и она никак не могла встать. Барах­та­лась в снегу и выла от бессилия. Дурнев посмотрел на нее, хмыкнул, подошел и поднял как куклу, за воротник пальто.
– Вали отсюда! – грубо приказал он.
Верочка посмот­рела в глаза Дурнева и вновь увидела умира­ю­щего Коленьку, взвыла и вцепи­лась ногтями Дурневу в лицо. Она рвала его плоское и скула­стое лицо, лицо, которое теперь нена­ви­дела больше всего на свете. Визжала и рвала до крови.
Това­рищи Дурнева пыта­лись отта­щить Веру, но она верте­лась, изви­ва­лась и выры­ва­лась и вновь рвала Дурнева до тех пор, пока он не вывер­нулся и не ударил ее, не жалея, под дых. Она задох­ну­лась, хватая ртом воздух, и упала вновь на снег. Дурнев нава­лился на нее и стал рвать одежду, беззвучно крича:
– Убью сука! Убью.
Больше Вера ничего не помнила. Иногда, потом возни­кало лицо Дурнева, иска­женное в сладо­страстной нена­висти, потом второго крас­но­ар­мейца. От него пахло чесноком и чем-то мерзко кислым. А моло­денький, со сбитой скулой, выл у забора и блевал от ужаса.
Год после этого Вера жила, разди­ра­емая двумя жела­ниями – выскоб­лить из себя эту грязь, а потом покон­чить с собой. Она проду­мы­вала разные способы смерти. Долго и придир­чиво рассмат­ри­вала ножи на кухне, где ее ловила мать. Отби­рала ножи, и прятала их. Пропус­кала сквозь пальцы шелковые шнуры, выбирая скольз­кость и нежность удавки. Потом, вдруг очнув­шись, валя­лась под иконами и выма­ли­вала прощение за страшные и греховные мысли. Истово моли­лась за Коленьку. Потом мечтала встре­тить Дурнева и убить, и смот­реть неот­рывно в глаза, пока он корчится в страшных пред­смертных муках. И снова истово молилась.
Она не заме­тила, как умерла ее мать. От тифа. Просто увидела ее утром уже холодную. И легла рядом. Чтобы тоже умереть. Ее нашла соседка через два дня. И отвела к себе, рожать.

И когда Вера смот­рела на Райку и злилась на нее, она видела в ее чертах эту скула­стость. Кричала и отворачивалась.
А Райка, не пони­мала этого, не знала, почему мать себя так ведет. И тоже злилась:
– Сгуль­нула, а на меня орешь! – она щурила глаза и вызы­вающе смот­рела на Веру. – Хоть бы краси­вого выби­рала! Сама, вон и в старости краса­вица, а я? – и она придир­чиво рассмат­ри­вала себя в зеркало, пытаясь найти тонкие мате­рины черты.
– Хоть бы на квар­тиру набля­до­вала,– взды­хала иногда мать. – Нам бы с Петенькой отдельную комнату.
Не такое это удоволь­ствие жить в трущобах, пусть даже на Крас­но­ар­мей­ской, в центре города. «Провал соци­а­лизма», ворчала райкина мать. Райка шикала на нее, но про себя согла­ша­лась. Улица действи­тельно словно прова­ли­ва­лась в овраг с мелкой речкой Егошихой . Куда жители из дере­вянных домов с Крас­но­ар­мей­ской улицы скиды­вали мусор, а в реку сливали говно. Самый центр Перми, вокруг все уже застроили боль­шими и свет­лыми сталин­скими домами. Райка потя­ну­лась и поду­мала, что лучше всего жить в Доме чеки­стов. Боль­шущий дом, постро­енный перед самой войной, чуть ниже Крас­но­ар­мей­ской, на улице Карла Маркса. Плани­ро­вали построить целый комплекс таких домов, чтобы пролетая над городом, можно было прочи­тать слово «Сталин». Первый дом выстроили в соот­вет­ствии с планом – это была громадная буква «с». В дом засе­лили партийную элиту и работ­ников УВД, рабо­тавших в Башне емерти. Высо­ченные потолки, комнат минимум три, и еще каморки для прислуги. Да, хорошо бы.
Но Райка, вытас­ки­вала из чемо­дана новую меховую горжетку, которую подарил ей недавно овдо­вевший любовник, уже старый, но щедрый. Водру­жала ее на атласное цвета­стое платье и шла гулять.
Это был ритуал. Выйти красивой, разо­детой и пройти по коро­тенькой Крас­но­ар­мей­ской улице, мимо всех соседок, которые ее ненавидят.

Глава 2
Семья Нюси, по после­во­енным меркам, была счаст­ливая. У нее имелся муж. Он вернулся с войны. Даже с двух войн. Раненый, но не калека. Вдовые соседки смот­рели на Нюсь­ки­ного мужа и шепта­лись «точно, заго­во­ренный». И расска­зы­вали друг другу, что мать у него ведьма. Или святая. Вымо­лила сына с двух войн.
Он смог вернуться с финской. Его после боя, ране­ного, нашли только через сутки, вмерз­шего в лед, с простре­ленным легким. И выкор­че­вы­вали изо льда колу­нами, не надеясь, что выживет, отпра­вили домой умирать. Выжил. А в сорок третьем его комис­со­вали уже окон­ча­тельно, после ранения. Одного – в ключицу – пуля пере­била кость и вышла со спины. Рука пере­стала действо­вать. И в скулу. Разво­ро­тило так, что смот­реть было больно. После всех мани­пу­ляций в госпи­тале выпи­сали домой, гной­ного, не зажи­ва­ю­щего. Почти умирать. Он выжил. И рука заработала.
Пока он то бился с врагом, то за свою жизнь, Нюся билась одна с тремя детьми, которых муж успел ей заде­лать в пере­рывах между своими битвами.
Нюся рабо­тала медсестрой в госпи­тале, а по ночам стирала чужое белье, чтобы зара­бо­тать и прокор­мить троих нахлебников.
После войны жизнь семьи посте­пенно нала­ди­лась, но Нюся все равно ходила с крас­ными, словно обва­рен­ными кипятком, руками. Стирала по ночам. Детей воспи­ты­вала в стро­гости. Сашка, средний, в десять хорошо знал свои обязан­ности. Школа, потом к матери в госпи­таль с неподъ­емной флягой, за объед­ками. Домашка. Потом – вычи­стить и вывезти все из свинар­ника. Потом, если оста­нется время – натас­кать матери воды с колонки.
Сашка, грузил мятую алюми­ни­евую соро­ка­лит­ровую флягу – зимой на старые санки, а летом на грубо сколо­ченную тележку – и тащился в госпи­таль. Пацаны играли в бабки и свистели Сашке в след. Сашка мате­рился про себя, но с матерью не поспо­ришь. Маленькая Нюся, едва доста­вала своему мужу до плеча, но держала всю семью в кулаке.
Дойдя до госпи­таля, Сашка привычно пово­ра­чивал налево и шел на запах, к кухне. Манька, молодая деваха, щипала Сашку, иногда совала ему кусок сахара за щеку руками, пахнув­шими едой и помоями одно­вре­менно. Потом хватала флягу и уносила на кухню. Там нали­вала и скиды­вала все объедки, которые оста­лись после ее тщательной сорти­ровки. То, что еще было пригодно, на взгляд Маньки, она скла­ды­вала себе, кормить мать и братиков, а то, что уже совсем не напо­ми­нало еду, свали­вала во флягу Сашке. Распа­хивая дверь ногой, она, почти не напря­гаясь, выно­сила полную флягу и бухала ее на тележку. Еще раз щипала Сашку за щеку, где топор­щился кусок рафи­нада, и давала легкий подза­тыльник на прощание. Особенно тяжело было зимой. Тропинка напрямик от госпи­таля к дому – узкая, скользкая. Фляга тяже­ленная, вытя­ги­вает все жилы из Сашки. Он, сжав зубы, волочет ее, проклиная все на свете, стараясь удер­жать, чтобы не перевернулась.
Райка и Нюся были сосед­ками. Жили в соседних домах на Крас­но­ар­мей­ской. На этой маленькой улице в самом центре Перми стояло всего несколько дере­вянных домишек – комму­нальных, набитых под завязку семьями. А вокруг уже возвы­ша­лись дома, пона­стро­енные перед войной, с высо­кими потол­ками. И стро­и­лись такие же дома – плен­ными немцами. А рядом была – в старом, крас­ного кирпича, здании – школа. Уже почти элитная, языковая. Там учились дети из близ­ле­жащих сталинок. И из Дома чеки­стов. И с Красноармейской.
Дети из сталинок на крас­но­ар­мей­ских смот­рели свысока. Оборванцы. Петька, правда, выглядел чуть лучше. И одет был в пода­ренные матери обноски от детей из сталинок и питался не в пример лучше Сашки. Но все равно был оборванцем. И все знали, кем была его мать. Поэтому крас­но­ар­мей­ские держа­лись вместе. Учитель­ница пыта­лась было уста­но­вить в классе равен­ство, но не полу­чи­лось. Сдалась. Следила только, чтобы сильно крас­но­ар­мей­ских не дони­мали. Остав­ляла после уроков и долго и нудно вещала о том, что в совет­ском госу­дар­стве все люди равны. Не для того была рево­люция, чтобы продол­жа­лось унижение чело­века чело­веком. Но кто ее слушал, она тоже ходила в школу, как оборванка.
– Лучшее укра­шение девочки – чистые волосы, – угова­ри­вала она девочек из сталинок. – Выгля­деть надо опрятно.
И сама она выгля­дела опрятно. В мастерски зашто­панном и уже не раз пере­ли­цо­ванном платье.
Петька и Сашка сидели вместе. Их в классе было только двое, оборванцев. Не то, что бы дружили, но прихо­ди­лось держаться вместе.
На большой пере­мене, доста­вали в салфетках завер­нутый обед. У Сашки и Пети это был хлеб и маргарин. У остальных – по-разному. Бывала и курица, и колбаса. И конфеты. Те, из сталинок, угощали друг друга.
К обеду прихо­дила мать Юры Газе­това, красивая и молодая Елена Ивановна, прино­сила чай. Гото­вила его дома, зама­ты­вала громадный эмали­ро­ванный чайник в старую мужнину куртку и торо­пи­лась, пока горячий, напоить ребят. И всегда выда­вала к чаю ложку сахара. Хочешь в чай, а хочешь, на хлеб с марга­рином насыплет акку­ратным тонким слоем. Сашка любил на бутер­брод. Чтоб хрустело. Маргарин смеши­вался во рту с сахаром, и это было время счастья. Горячий чай и сладкий хлеб. Мать расска­зы­вала, что так делали до войны торт. Пекли сладкое тесто и мазали его маслом, взбитым с сахаром. И так много слоев. И укра­шали. Такое было пред­ста­вить почти невоз­можно. А хлеб с марга­рином и сахаром – запросто.
Училке нали­вали большую кружку, та всегда отка­зы­ва­лась, а потом крас­нела и прини­мала кружку чая и ложку сахара. Она пила чай без ничего. Стараясь не смот­реть на детей.
Вовка Шапцев недо­люб­ливал Петьку. И бил его то в туалете, то за школой. Но при Сашке поба­и­вался и старался изво­дить по-другому.
– Видишь, – он водил у Сашки и Петьки перед носом боль­шущей шоко­ладкой. – Мне отец подарил! Баба­ев­ский! – с приды­ха­нием шептал Вовка и пока­зывал этим осто­лопам, что они такого сроду не пробовали.
Он медленно водил шоко­ладкой прямо под носами у Петьки и Сашки. Даже через обертку проби­рался запах шоко­лада. Сашка сжал зубы, но не удер­жался и втянул дивный запах. Запах заще­котал ноздри. Сразу пред­ста­вился торт, большие куски белого хлеба, маргарин, сахар и сверху нало­манный кусками шоколад. Какой он на вкус, Сашка не мог пред­ста­вить. Но что вкусный, знал точно. Сашка поморгал, вздохнул, пытаясь взять себя в руки, и посмотрел на Петьку.
Петька, на удив­ление, носом не водил, запахи не вдыхал и стоял, даже немного смор­щив­шись. И немного презри­тельно погля­дывая на Вовку.
– И чо?
– И то, – обиделся Вовка, что шоколад не произвел нужного впечат­ления. – Ты такого и не пробовал! – припе­чатал он презри­тельно Петьку.
– Да у нас дома такого навалом! – Петька дернул слюной через выбитый зуб, хотел было плюнуть, но вспомнил, что опять влетит от училки – Вовка, как пить дать, нажалуется.
– Брешешь! – не сдер­жался Сашка.
Петька оскорб­лено посмотрел на Сашку. Не ожидал он такого от своего соседа.
– Я? – Петька сжал кулаки, изо всех сил стараясь не стук­нуть Сашку. – Я брешу? Пошли. Покажу.
Он подхватил свой порт­фель и реши­тельно зашагал на выход. Всю дорогу они не разго­ва­ри­вали. Сашка ждал, что когда они отойдут на приличное рассто­яние от школы, Петька созна­ется в обмане, они плюнут на руки и пожмут их, как взрослые мужики, и дого­во­рятся не сдавать друг друга. А на завтра распишут, как съели шоколад напо­полам. Нет, по целой шоко­ла­дине на нос!
Петька шел и молчал. Он знал, где мать хранит шоколад. Даже несколько плиток. Но она ему их не дает. Они лежат у нее на дело. Так она говорит. Чтобы подма­зать кого-нибудь. Достать что-то нужное и распла­титься шоко­ладом. Он понимал, что просто пока­зать Сашке шоко­ладку и спря­тать обратно будет подло. А съесть ее – мать убьет. За все время, как у них появился шоколад, мать дала попро­бо­вать только один раз. Достала, выло­жила на бабкину скатерть и разде­лила ровно на три части.
– Ешь, – она грозно посмот­рела на Петьку. – Больше не полу­чишь. А возь­мешь без спроса – убью.
Он знал, что мать слово сдержит. Но сказать Сашке, что он соврал, не мог. Так и не решив до конца, что делать, он пона­де­ялся, что дома кто-нибудь окажется, или бабка или мать, и все сорвется по есте­ственным причинам.
Они дошли до дома Петьки. Сашка помялся, потому что никогда не был в этом доме и потому что мать ему запре­тила под угрозой страшной порки бывать в там. И вообще водиться с сыном этой, мать много­зна­чи­тельно подни­мала брови и поджи­мала губы. А Сашка давно уже знал это слово.
Дома, как на грех, никого не оказа­лось. Петька насу­пился, но решил не отсту­пать. Бросил порт­фель на их с бабкой кровать. И полез под все эти бабкины вышитые подзоры, свеши­ва­ю­щиеся с кровати, за чемо­даном. Открыл, не вытас­кивая его из-под кровати, нащупал шуршащую плитку. Задер­жался, подумав, что еще можно сознаться Сашке, что шоко­лада-то нет на самом деле, но вздохнул и вытащил плитку.
– Вот! – Петька с превос­ход­ством, но сидя еще на полу, посмотрел на Сашку.
Сашка взял шоколад из рук Петьки, понюхал, удосто­ве­рив­шись, что пахнет точно так же, и вернул обратно.
– Хочешь? – как можно небрежнее спросил Петька, немного надеясь, что Сашка все же не согласится.
– Ну, – неопре­де­ленно протянул Сашка.
– Да чо, – не утерпел пори­со­ваться Петька, – мать еще принесет.
– А влетит?
– Ешь, – по-барски разрешил Петька.
Разо­рвал обертку и разломил шоко­ладку на две половины.

Ночью Сашке снился торт. Сплошь усыпанный шоколадом.
А вечером, в воскре­сенье, пришла Райка – в меховой горжетке, пере­ка­ты­ва­ю­щейся, словно ртуть, на атласном платье. Пого­во­рить с Нюсей.
Брезг­ливо морщась, она прошла на кухоньку, где Нюся кипя­тила белье и полос­кала в расстав­ленных на табу­ретках тазах.
– Знаешь, – она намор­щила нос, от тяже­лого запаха, – приходил тут Сашка твой в гости, к моему, – она выжи­да­тельно уста­ви­лась на Нюсю.
Нюся вытерла пот со лба распа­ренной красной рукой с сорванной мозолью от посто­ян­ного выжи­мания белья и села, тяжело вздохнув. Райка, не дождав­шись ответа, продолжила:
– Он украл шоколад, – она внима­тельно смот­рела на реакцию Нюси, – и съел.
Сашка, втащил в кухню два ведра воды с колонки. И увидел Райку. Посмотрел на мать и понял, что Петька все свалил на него.
Нюся встала, взяла мокрое поло­тенце и огрела им Сашку. Сашка, расплес­кивая воду из ведер, стук­нулся об косяк.
– Я не крал! – заорал Сашка.
Нюся, сжала зубы так, что захо­дили желваки, и ударила еще раз и еще. Сашка вырвался с кухни и попы­тался спря­таться в комнате. Было не так больно, сколько обидно. Обидно до слез, что Петька сам, сам пред­ложил свой поганый шоколад, а испу­гав­шись, свалил на него.
Нюся, не отставая от сына, поскольз­нув­шись на разлитой воде, вбежала в комнату и продол­жала лупить Сашку мокрым полотенцем.
Райка занерв­ни­чала. Она не так пред­став­ляла себе разговор с Нюсей. Ей хоте­лось слегка унизить Нюську, не любила она ее за то, что слишком правильная. За то, что не разре­шала сыну дружить с Петькой. И все. Но увидев, как доста­ется, эта правиль­ность, Райка расстро­и­лась. Даже пожа­лела Нюсю.
– Стой, – Райка попы­та­лась поймать мокрое поло­тенце, – Петька соврал. Навер­няка соврал!
Нюся, не слыша Райку, била поло­тенцем сына. Райка пыта­лась схва­тить и оста­но­вить Нюсю, но вместо этого попала под удар. Мокрое и холодное поло­тенце со всего размаху шлеп­ну­лось в лицо Райке, сломав прическу и размазав красную помаду по лицу. Нюся, краем глаза увидев крас­ноту на поло­тенце, оста­но­ви­лась. Ей почу­ди­лось, что это кровь. Она повер­ну­лась к Райке и смот­рела на нее не отры­ваясь. Райка, растре­панная, с разма­занной кроваво-красной помадой по одной щеке, с мокрой, съехавшей горжеткой, стояла напротив, сдувала мокрую прядь волос с носа и тоже смот­рела на Нюсю.
Сашка тихо слинял из комнаты – звать отца. Сейчас будет драка. Райка точно убьет мать. Он не сомне­вался в этом. Райка выше, дороднее и сильнее. За расква­шенный нос и сломанную прическу она убьет мать.
Пока он в исте­рике бегал по соседним домам, разыс­кивая отца, в голове стучала одна мысль «только бы не опоз­дать». Пробегав и так и не найдя отца, он со страхом шел домой, ругая себя, что не доду­мался до самого простого – посту­чать к соседям и попро­сить помочь их растащить.
Дойдя до дома на трясу­щихся ногах, Сашка осто­рожно прислу­шался, надеясь, что не услышит, как хрипит мать, избитая и брошенная Райкой. Вместо этого, он услышал, как мать смеется:
– Да все они, Райка, кобели!
Сашка, услышал звон рюмок.
– Ну, вот и выпьем за это! – рассме­я­лась Райка. – Кобели они, а стра­даем мы.
Сашка сидел у закрытой двери и слушал, как мать и Райка жалу­ются друг другу на жизнь, на мужиков и на безде­нежье. Иногда брякает стекло. Пьют бабы за беспро­светную свою жизнь. Им нельзя мешать. Сашка это понимал. Он сидел у закрытой двери и охранял. А сестер отправил спать к соседке.