Фран­цуз­ский писа­тель и пере­водчик Луи Мартинес умер в 2016 году. Ему было 82 года. Луи был много­летним автором «Поверх барьеров». О его лите­ра­турных пристра­стиях можно судить по русским авторам, которых он пере­водил на фран­цуз­ский: Андрей Белый, Осип Мандель­штам, Абрам Терц. Пастернак, Солже­ницын, Салтыков Щедрин, Копелев. Мартинес родился в Алжире. В конце пяти­де­сятых прошлого века участ­вовал в войне на стороне фран­цуз­ских коло­ни­альных войск.

В защиту русской цензуры
по случаю ее первого тысячелетия

«Я помню, что в годы моего цензор­ства один мой товарищ не хотел пропу­стить небла­го­же­ла­тель­ного отзыва о петер­бург­ской погоде, говоря, что это оскорб­ляет отечество».
                                                                 А. Н. Никитенко

В колы­бель русской лите­ра­туры Чья-то рука уронила цензор­ские ножницы. Два кольца, два конца, гвоздик в сере­дине. Прообраз герба. В начале было… Чик!!! Вместе с русским словом, внутри русского слова – чик! Как принято гово­рить о любом непо­пра­вимом недо­ра­зу­мении: так исто­ри­чески сложи­лось. По мнению Щедрина причину следует искать в каком-то свой­стве отече­ственной психики. У каждого русского в голове стоит, мол. недрем­лющий горо­довой и даже над идеальным градо­на­чаль­ником Глупова витает неви­димый шпион. Что ни косточка – то червячок. Не знаю, не берусь судить. Одно досто­верно: цензор­ские ножницы непре­станно щелкают, то вторя голосу, то заглушая его. Настолько привычен акком­па­не­мент. что как только он смол­кает, слуша­тель по привычке восста­нав­ли­вает его несложную мелодию Серд­це­би­ение. Верные позывные, по которым узнают голос Москвы… Так и быть! Вся русская лите­ра­тура была подцен­зурной и трудно ее пред­ста­вить без увечии и скрытых ран или. по крайней мере, без кружевных, зубчатых цензор­ских узоров: ибо цензура въеда­ется в суть, не прене­брегая мелкими укра­ше­ниями. Цензура слилась живым словом, как душа с телом, как стиль с //зыком, как Так испокон века.
Само «Слово о полку Игореве» начи­на­ется с, розного совета – пред­вест­ника жданов­ских напут­ствий: «Не лепо ли ны бяшеть, братие, начати старыми словесы…!» Да без модер­нист­ских штучек! Коль начи­нать, то непре­менно со старого! Затем – еще один вразум­ля­ющий удар кулаком: . Начати же ся той песни по былинам сего времени, а не по замыш­лению Бояню!» Былины сего времени – безупречная формула всякого реализма, а замыш­ление б… Бедный Боян! Не сдоб­ро­вать твоим роскошным мета­форам! Пойми, Боян, до чего все это нам чуждо! А не поймешь – не зара­ду­ешься! Брось ты «расте­каться мыслью по древ\ и серым волком по земли»! Так нельзя! Это же внут­ренняя эмиграция!

Что, Алек­сандр Герцевич,
На улице темно…
Брось, Алек­сандр Скерцович,
Чего там, все равно…

Пора (не успели запеть, так ничего: пора!), да, нора нам вернуться к здоровой старине. Таков зачин. Не лепо ли? Да, пожалуй и нелепо… А чем дальше в лес…
Листаешь «Новго­род­скую лето­пись» и не без волнения натал­ки­ва­ешься на такие строки: «В лето 6536: Знамение Змиево на небеси явися. В лето 6537…………………….В лето 6538………………6539………….» и так далее до досто­па­мят­ного лета 6545, когда «Заложи Ярослав город Киев и церковь Святые Софии». Что именно случи­лось между мало обна­дё­жи­ва­ющим появ­ле­нием Змея и осно­ва­нием матери русских городов? Нам никогда об этом не узнать. Да неужели? Еще до осно­вания Киева? Уже??! Да. Чья-то рука поза­бо­ти­лась пере­сы­пать руко­пись тем задум­чивым много­то­чием, кото­рому было суждено провет­рить и укра­сить пушкин­скую строфу. Только Пушкину могло взду­маться превра­тить мертвый цензурный пунктир и мигание милой бесконечности:

Громада двину­лась и рассе­кает волны.
XII
Плывет. Куда ж нам плыть?..
………………………………………….
………………………………………….

Цензура. Чуть ли не цезура. Пере­дышка. Вдох и выдох, без которых нет и дыхания. (Мета­фора тем приятна, что тут не скажешь, что с чем срав­ни­ва­ется. Она просто напо­ми­нает о духе, как обмене, как крепкой подвижной связи духов­ного и веще­ствен­ного, как пределе.)
Цензура – муже­ственная опека, осознанная необ­хо­ди­мость, твердое мужское правило для чересчур женственной русской души. В знак прощения любой госу­дарь мог бы напом­нить заблудшей овце о своей отцов­ской любви. Но как это звучит у Николая? – «Впредь твоим цензором буду я!»
Этим все сказано. На это Пушкин не нашёлся, что отве­тить. Умнейший муж России прекрасно понял: ему царское цензор­ство – все равно что пуга­чёв­ская лапа Гринёву. Жёсткая царственная
ласка. От такой любви никуда не уйдёшь. Конец этой любви – Черная Речка…
Не оболочка – цензура, а нутро. Изве­стен страш­но­ватый петров­ский указ о надоб­ности доно­сить на тех, кто пишет сатиры взаперти. А как узнать, коль взаперти? В том-то и дело. Указ этот не про сатиру, а про то, что не укро­ешься от Чьего-то Взора. Донос – лишь добро­вольный довесок приго­вора, любовно вына­ши­ва­е­мого в душе греш­ника. Была бы шея, найдётся и ярмо. Был бы человек – дело найдётся. Прекрасный указ. К тому же лите­ра­турно оправдан (цензура догад­лива ‘!). Ведь какая могла быть сатира на кура­кин­ском языке? Пого­дите! Будет вам и сатира. Некра­совы там, Щедрины, все будет со временем. Не дура цензура. Она как все живое – диалек­тична. Печётся она о чистоте и, главное, о свое­вре­мен­ности русского слова.
Хоть Екате­рину взять. Обладая тонким лите­ра­турным и поли­ти­че­ским чутьём, она поняла, чем грозит ради­щев­ское «Путе­ше­ствие». Затор­мо­зила барскую колы­магу, беспечно катив­шуюся в пропасть. На целых полсто­летья оберегла русскую словес­ность от нытиков. При наци­о­нальной тяге к нудной дидак­тике и беско­нечным выяс­не­ниям отно­шений с самим собой, что было бы, если бы раньше времени дали волю барам безна­ка­занно плакать о холопах? Мудрая жена велела сослать Ради­щева и тем спасла крат­ко­вре­менную, твёрдую, ясную дворян­скую куль­туру пушкин­ской поры. Пушкину она кивнула благо­склонно, а Добро­лю­бовым прика­зала подо­ждать в людской. За что Добро­лю­бовы жестоко и много­словно мстили и ее и его потом­ству. Что ж. Диалектика.
Как ветка, опущенная в соляной родник, жёсткий цензурный запрет оброс причуд­ли­выми кристаль­ными цветами. И вот блес­нули «Ревизор» и «Мёртвые Души», там где действи­тель­ность раскла­ды­вала одни «деревни, засе­лённые «Горе­мы­ками». Сколько раз опасное фило­соф­ство­вание и серые утопии разби­ва­лись об тесные врата! В разгаре своей мощи цензура выко­вала сжатое до предела эзопов­ское слово. В худшем случае, она очистила лите­ра­туру от диле­тантов и впрягла в хорошую науку, в добро­со­вестную эрудицию. Слава Побе­до­нос­цеву, кото­рому мы обязаны Сереб­ряным Веком и расцветом большой скромной науки! Увы, часть бездарной моло­дёжи удари­лась в рево­люцию – за всеми не усле­дишь! – сама цензура подда­лась модным влия­ниям, плохо разо­бра­лась в изер­гилях и буре­вест­никах, поде­ка­ден­ство­вала, тем самым уготовив себе заслу­женную гибель…
В феврале она оказа­лась на краю бездны… Она вяло чернила солдат­ские письма и военные корре­спон­денции, в землю смот­рела… Можно было поду­мать… И в самом деле, Россия тогда разбол­та­лась на много веков вперёд… Митинги, собрания. уличная глос­со­лалия… Но было не до писания. «Облако в штанах» уплы­вало в дали вчераш­него футу­ризма. «Петер­бург» был написан. «Двена­дцать» еще впереди… Были, правда, «Апрель­ские Тезисы»… Потом наступил Октябрь и, как всегда на Руси, невоз­можное стало возможным. повязли спицы расписные в расхля­банные колеи, цензура не успела хоро­шенько поме­реть, как воскресла, уж навеки…
Только при совет­ской власти цензура окон­ча­тельно слилась с народом, чьё моральное здоровье она так долго обере­гала для будущих подвигов. Пропи­та­лась его безого­во­рочным шови­низмом и пого­во­рочной мудро­стью, сковыр­нула с себя позорную чуже­земную кличку, стала безы­мянной, везде­сущей и непе­чатной, как мат – «своей» в доску. Ее непи­санные указы – верное отра­жение народной само­за­щиты. В ее приго­ворах знаток узнаёт размах мужицкой расправы. Нет такого ее неглас­ного указа, кото­рому бы горячо не сочув­ство­вала безъ­языкая улица. Народ, как правило, безмолв­ствует. Цензура глас народа. Смелости она знает и пору и меру. Знает, что не все смелые книги – свое­вре­менны. Был вам «Один день Ивана Дени­со­вича»? Был. И хватит. Автор лучше не напишет, выбежав из-под одушев­ля­ющей кабалы. Мы же знаем… Главное – свое­вре­мен­ность и строй­ность целого…
Мило­стива цензура! На каждый глаз она накла­ды­вает пятнышко надежды – раздра­жа­ющее, благо­датное бельмо, за которым всё чудятся голубые дали недо­пи­сан­ного, недо­ска­зан­ного, недо­де­лан­ного. Своими стро­гими обря­дами цензура – и только цензура – напо­ми­нает о грехо­па­дении, о том, что все равно всего не узнаешь, что сам Бог видит правду, да не скоро скажет… В обез­бо­женном мире, она верная служанка замолк­шего бого­словия. Не будь ее, не было бы и Правды с большой буквы. Она осеняет пророков и ясно­видцев, которые стано­вятся близо­ру­кими, как только удаля­ются от неё…
За целое тыся­че­летие, цензура – един­ственный посто­янный ориентир русского народа, так лениво п брезг­ливо отно­ся­ще­гося ко всякому закону. Все прочее рухнуло. А что пожиже – ушло в песок. Где свет­ло­кожие варяги? Где татары, которые за собой оста­вили казну, кнут, кандалы да людо­ед­скую госу­дар­ствен­ность? Где петров­ская дикар­ская немчизна? А алек­сан­дров­ская стройная колон­нада? Где царская власть? Где церковь? Где сама Россия, чьё имя исчезло? Из всего этого если что и выжило в глуши или в тайниках тоск­ли­вого сознания – то в самых туманных очер­та­ниях, без стро­гого лика Закона. Так что:

Красуйся, наш Главлит, и стой
Неко­ле­бимо, как Россия!!

Без цензуры страна давно бы растек­лась, изошла само­убий­ственной исповедью…
О необ­хо­ди­мости цензур­ного хомута – и подхо­мутной тёплой ворчащей собор­ности – говорит участь выбив­шихся из-под него. Тут речь не идёт об онемении Хода­се­вича, о пере­ходе Набо­кова к другому языку, об отча­янном беге под елабуг­скую петлю, о неожи­данном бунин­ском или бердя­ев­ском совет­ском патри­о­тизме берё­зово-танко­вого оттенка. То были еще вежливые дети старой России, воспи­танные дряблой цензурой умира­ющей империи… Но побы­вавшие под твёрдой народной властью – ей и только ей обязаны «внут­ренней» свободой. Выпорхнув из-под тяжести, они заодно теряют и неволю и един­ственно ценимую ими волю. В состо­янии пуга­ющей неве­со­мости стира­ются границы, слива­ются понятия. Поскольку цензура была вправе все запре­щать – чуть-чуть разжимая кулак по мужицкой доброте, – запу­щенные в космос броса­ются на право всё гово­рить, не сразу понимая, что они очути­лись в другой
стихии. Речь изгнан­ников то разду­ва­ется, то сгуща­ется по законам поту­сто­ронней физики, шёпот разрас­та­ется в непо­нятный гул, крик боли измель­ча­ется в неуло­вимый писк. «Последнее Слово», так долго зревшее в жару гнева и печали, беспо­мощно глохнет в холодном мировом простран­стве или разжи­жа­ется в невнятную проповедь…
Что делать? Запад, конечно, ругать не зазорно. За порно­графию и свободные стихи. За распу­щен­ность нравов и нехватку танков. За то, что он, изойдя кровью после четы­рёх­летней войны, не кинулся осво­бож­дать Россию от России же, не восста­новил Рома­новых – или на худой конец Керен­ского – и не помешал стране стать тем, чем она веками рвалась стать – громадным тупиком. Можно и поще­го­лять отече­ственной манией рекордов по всем пока­за­телям: одна шестая суши! две добрые трети миро­вого зла! А по хули­ган­ству?.. По пьян­ству тоже не плошаем! Но главное – стра­дания! Они и дают нам право наха­мить в три космоса! Плевать во все колодцы! В честь наших муче­ников можем вести себя как Присыпкин на том свете! Идите-ка, срази­тесь с нами на поле срав­ни­тельной марти­ро­логии!! Знай наших! Не верите? Наши вам покажут! Они ведь не пере­стали быть нашими, а мы (хоть краешком души, ну хоть замаш­ками!) ихними! Поняли? Мы как в воду видим ваше будущее. А вашим будущим будет наше вчера и наше сегодня, с гулагом и террором по-нашему! Да не лезьте вы со своими бывшими войнами и резнями! Это цветочки. Стра­дать пола­га­ется только по-нашему. В нака­зание за то, что вы – не мы, то вы будете нами,
хотя и не вполне достойны такой участи… Поняли?
На такие славя­но­филь­ские силло­гизмы редко кто отзы­ва­ется из тех, кому они посвя­ща­ются. Толсто­кожие. Носо­роги. Дово­дами не пробьёшь. Одно оста­ётся несчастным спут­никам поки­нутой земли; цепляться друг за друга мёртвой недо­вер­чивой хваткой и создать подобие поте­рянной жестокой и милой планеты: с внут­ренним одиночным гулагом, с порта­тивной Лубянкой и карманной Старой Площадью. Писать «Правду» наизнанку. Распро­стра­нять приёмы «Кроко­дила» с примесью острожной похаб­щины и лагер­ного доно­си­тель­ства. Обли­чать, ругать, клеве­тать. Швыряться анафемой и злоб­ными намё­ками. Вечность здоровой сплетни! Кто с нами – тот против нас! И так туго закру­тить круговую поруку страха и злословия, чтоб Г.Б. стал по-насто­я­щему везде­сущим, всемо­гущим, как Господь Бог. Ну а если всю правду сказать………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………А вы бы!!!!!!……………………..
……Поми­луйте !!!.….….?
…………… Цензуру мне! Цензуру!!!

«Синтаксис» 4