Cовет­ская школа бокса

Началось с того, что он поссо­рился со смен­щиком. Тот появился на 11 минут позже поло­жен­ного времени. «Извини, не специ­ально, так полу­чи­лось», – сказал он. Яир раздра­жённо прошипел, отодви­гаясь от отвер­стия в стене с биноклем: «Можно и поточнее, а то я и так устал, как пёс, а тут ты, враз­валку…» На таком задании минута идёт за час. «Не ворчи, не ворчи, там тебя уже койка ждёт с мягкой тёткой и пружин­ными сись­ками», – неловко шутканул сменщик, и Яир чуть не засадил ему в лоб за такие шутки. Домой не выхо­дили уже четвертую неделю, нервов нако­пи­лось в соот­вет­ствии с уста­ло­стью. Этот грёбаный А.И.К. не высо­вы­вался и не появ­лялся, только прихо­дили к нему гонцы из разных мест, скры­ваясь за высоким забором, но не скры­ваясь от наблю­да­телей. Гости фикси­ро­ва­лись ребя­тами на видео, никто ничего, кроме этого не пред­при­нимал, чего-то ждали.
«У моря погоды», – думал Яир.

Сменщик его добро­душно сказал, что Яир не тот, по словам отби­рав­шего в часть ново­бранцев офицера-психо­лога, чело­ве­че­ский мате­риал, с которым можно чего-то сделать поло­жи­тель­ного. Яир отозвался на это, что, дескать, на себя погляди, поло­жи­тельный чело­ве­че­ский мате­риал. Вышло грубо, и старший сержант третьего года службы Йони Преман, кажется, обиделся. Но виду не подал, отодвинул Яира плечом и пристро­ился на исходную позицию – шесть часов на жаре в полной тишине и покое с биноклем и видео­ка­мерой наго­тове, с полной выкладкой, то еще развле­чение, конечно.
Он был давно и прочно непри­ятен Яиру, хотя бы внешним видом. Но, спра­вед­ли­вости ради, ника­кого повода к непри­язни, что и вообще не принято в солдат­ских коллек­тивах такого рода, Йони Яиру не давал. «Ничего не произошло, все тихо там», – сказал напо­следок Яир, пово­ра­чивая на выход. Ящерицы сновали, шёлково шурша пылью, зале­тали крик­ливые дятлы и выле­тали из этой комнаты без мебели в доме с разбитой крышей на отшибе деревни Басмат в Иудее, что возле Иерусалима.
Яир, подо­брав пред­меты воин­ской и чело­ве­че­ской необ­хо­ди­мости, спустился на первый этаж дома. Пройдя за валу­нами метров 50 до первого поста с обяза­тельной парой ребят из прикрытия, он залез в синий мини-автобус без центральных сидений. В салоне работал в полную силу мощный конди­ци­онер. Двое 22-летних, остри­женных наголо коман­диров подраз­де­ления, в защит­ного цвета необя­за­тельных футболках рассмат­ри­вали бумаги за раскладным столом. Кивнув офицерам, Яир прошёл к сиденью сзади и акку­ратно сел, расслабив плечи.
Он достал из продол­го­ва­того вещмешка солдата действи­тельной службы мобильник с большим экраном и включил его в подза­рядку. Никто не звонил за прошедшее время. Один из коман­диров спросил 20-летнего Яира, вытя­нув­шего ноги и сладко заку­рив­шего с закры­тыми глазами:
«Ново­стей нет, Шулоф?». Яир сказал, что нет ново­стей, продолжая курить. Телефон дрогнул возле него. Яир подвинул его и прочёл сообщение:
«Очень жду. Люблю». Подписи не было, но она и не была нужна, Яир узнавал ее почерк и манеру разго­вора без пред­став­ления. Полу­обер­нув­шись от стола, лейте­нант Омри сказал внятно: «Ты выйдешь сегодня домой, Яир, на 24 часа, завтра в 14 ноль-ноль ты здесь, понял меня?». «Я понял тебя, командир, спасибо, буду точно», – произнёс Яир обра­до­вано, он не ожидал такого подарка.
Все совпало, как будто было подстроено кем-то влия­тельным, да так оно и было навер­няка, известно, кто сводил дебет, как гово­рится, с кредитом. Напомню, что дебет с кредитом это стан­дар­ти­зо­ванные мето­до­ло­ги­че­ские приёмы бухгал­тер­ского учёта. Они раскры­вают возмож­ности хозяй­ственных и других процессов и их направ­ление и они же ставят границы этим возмож­но­стям, если гово­рить строгим и много­словным языком словарей.
«К Якову зайдёшь?!» – сказал Омри полу утвер­ди­тельно. Яир кивнул, что «конечно, обяза­тельно». «Передай привет от всех, не забудь», – сказал Омри. Яков был парнем из его группы, который три месяца назад заболел раком крови, был списан по инва­лид­ности и теперь лежал в онко­ло­ги­че­ском инсти­туте при большой боль­нице в Иеру­са­лиме. Лечащий врач у него был араб-христи­анин, заме­ча­тельный специ­а­лист, лучший, наверное, но дела у бывшего солдата-снай­пера армей­ской развед­группы были не очень хорошие.
Чтобы не терять зря время, Яир мгно­венно разделся и на улице облился холодной водой из пласти­ко­вого ведра, стояв­шего до поры в тени колю­чего непро­хо­ди­мого куста в чело­ве­че­ский рост. Плоды куста этого, очищенные ножиком от колючек, явля­ются пред­метом мест­ного фольк­лора. Они утоляют жажду и голод, насыщая обез­во­женный орга­низм путника вне зави­си­мости от его проис­хож­дения и веры всем необ­хо­димым для жизни.
В чистую форму, извле­чённую из мешка, Яир влез без помех, застегнул вечные армей­ские ботинки на крючки и липучки, надел на плечо автомат с двумя мага­зи­нами и, простив­шись, выскочил из авто­буса, не забыв благо­дарно сказать Омри и его заму «спасибо вам». Дверь сытно щёлк­нула за ним, въехав по поло­зьям в поло­жение «замкнуто». Яир быстрым шагом пошёл по направ­лению к шоссе за бурым холмом и, мелко семеня, спустился к пыльной обочине дороги.
Через 25 минут он уже был в брон­зово-белом городе Иеру­са­лиме. Полу­чи­лось удачно. Его подбро­сили ребята из внешней охраны, которые ехали в город по своим делам. «Сколько времени дали?» – поин­те­ре­со­вался старлей, сидевший на переднем сиденье джипа. У него были круглые очки без оправы, что прида­вало ему насмеш­ливый вид книгочея и модного интел­ли­гента. На плече его был к тому же обычный знак штаб­ного бездель­ника, но выглядел он все-таки сильно, мощные ключицы бойца, под погоном его лежал алый берет десант­ника. Что, впрочем, не значило ничего в его биографии, все могло быть с ним и так, и этак. «До утра», – уклон­чиво ответил Яир, не потому что тайна, а потому что нечего все сооб­щать посто­ронним. Так обой­дутся. «Ну-ну, тогда успеешь, все успеешь»,
– хмыкнул старлей. Насмешник, как мы уже заме­тили. Солдат за рулём засме­ялся радостно и одобрительно.
У входа в парадное своего дома в двух шагах от нового кампуса универ­си­тета Яир встретил пожи­лого соседа. Это был дядя Марат, русский журна­лист, прие­хавший в страну в одно время с роди­те­лями Яира, то есть 42 года назад. Этот толстый, несу­разный пузан, некогда, совсем еще недавно, лет 5-7 назад, жови­альный привле­ка­тельный мужчина, был безоб­разно пьян, растрёпан, неряшлив. Сере­дина рабо­чего дня, жара за 30, Марат, пока­чи­ваясь, стоял у стены возле входных дверей, пытаясь найти равно­весие и поджечь сига­рету. Яир усадил Марата, который все время сползал на пол, на метал­ли­че­скую скамью у входа. Яир поджёг ему сига­рету и дядя Марат счаст­ливо затянулся.
Сига­реты у него были датские, спички испан­ские, а сам он был немо­лодым нетрезвым лицом еврей­ской наци­о­наль­ности. Сига­ретный дым был прон­зи­тельным. Мать дяди Марата умерла пару лет назад от старости, и дом его немед­ленно начал распа­даться на моле­кулы. Так бывает, мать все держит. Мать его жила вместе с семьёй Марата, была темно­лицей, суровой старухой, на ней все держа­лось в семье. Во всяком случае, дядя Марат так не пил, поба­и­вался или стес­нялся матери, неиз­вестно, но не пил, так не пил.
Он поглядел на Яира, помахал перед собой кистью, разгоняя дым, и сказал: «Нас спасёт только любовь». Полтора года назад дядя Марат примерно в таком же состо­янии, но в другую погоду говорил Яиру, пытав­ше­муся довести его до дома: «Нас спасёт только нена­висть». Проти­во­речия не посе­щали его, он был цельным чело­веком, дядя Марат. Только ширинка у него была иногда расстёг­нута. Яир хорошо все помнил. Он посидел с соседом, убедился, что тот устойчив и взгляд его осмыслен, как у прихо­дя­щего в себя пьяницы. Тогда Яир простился и ушёл, прово­жа­емый мрачным, синим взглядом дяди Марата. Глаза у него были совер­шенно такими же, как у его покойной матери, Яир ее прекрасно помнил, даже мороз шёл по коже от этой памяти. Через 4 минуты Яир открывал входную дверь своего дома на пятом этаже семи­этажки невзрачным ключом, не подда­ю­щимся подделке. Этот ключ он хранил вместе с ножом и отвёрткой в брезен­товом чехле, прикреп­лённом к поясу на армей­ских брюках. Брат его Адам и 7-летняя сест­рёнка Рахель, вернув­шиеся из школы, ели на кухне пере­тёртый тыквенный суп, любимое произ­ве­дение их мамы.
Рахель броси­лась с разгону Яиру на шею, шепча, что «я так рада тебе, так рада». Адам стоял подле, глядя на брата испод­лобья блестя­щими от счастья глазами, – Яира тут любили, точнее, обожали. Он послал Адама за пиццей в забе­га­ловку на другой стороне улицы, по которой глухо прогро­мы­хала машина с газо­выми балло­нами. «Двойную семейную, понял?» – спросил вдогонку старший брат. Адам даже не кивнул, такой опро­метью бежал. Яир пере­оделся, приняв еще раз холодный душ. Холодный, потому что о горячем или даже теплом было страшно поду­мать, а не то, что принять его.
«У нас знаешь, новый мальчик в классе, звать Яша. Все его дразнят, насме­ха­ются над одеждой, над речью, над именем, а я защищаю его, даже подра­лась, знаешь, почему?» – тихо спро­сила Рахель, по семей­ному имени Рохале, сидя у брата на коленях. Она шептала Яиру эти слова на ухо, трудно было разобрать.
«Я знаю», – сказал Яир. Забо­левший напарник Яира тоже был по имени Яша, наста­ивал на этом имени, вроде бы как память об умершем родствен­нике. Никаких Коби или там Щуки, только Яша. Все его так и звали, – Яша. Яир на него пола­гался во всем, включая частную жизнь и прикрытую спину. Никогда этот Яша его не подвёл, Яир его тоже. Может быть, из-за этого Яира раздражал Йони Преман, кто знает. Привычка к людям – большая сила. Забо­лев­шего Яшу в доме Яира все очень любили. Он часто приходил к ним еще здоровым, играл с детьми, смеялся и расска­зывал разные истории, произ­нося слова со своим тяжёлым русским акцентом. Рохале ездила на нем верхом, Адама он учил приёмам дзюдо, с отцом Яира Яша играл в шахматы, трога­тельно проиг­рывая выиг­рышные позиции.
«Правильно, Рохале, молодец, новеньких и слабых надо защи­щать всегда, так напи­сано, прика­зано», – осипшим от волнения голосом сказал Яир. Его буквально закли­ни­вало от всех этих странных совпа­дений имён и ситу­аций, он находил во всем происки судьбы. Главное же состояло в том, что он был, наверное, прав. «Давай маме позвоним», – попро­сила Рахель.
«Я уже звонил ей, она придёт как можно раньше, но до 5 просила не ждать».
«А папа?». «А папа в семь, как всегда, у них строгое производство».
Отец их работал на военном пред­при­ятии в 22 кило­метрах от Иеру­са­лима, если ехать из города по глав­ному шоссе на юг. Среди холмов, поросших сосновым сухим лесом, где Яира учили ночному ориен­ти­ро­ванию как-то в армии, распо­ло­жился их хитрый завод. «Мама сказала, что девочки не дерутся? Кто тебя научил, спро­сила? Вообще…А меня Яша научил, помнишь?!» – сказала Рохале дове­ри­тельно брату. «Девочки дерутся, еще как, ты даже не пред­став­ляешь, как, а Яша плохому не научит, ты хорошо сделала, что его не выдала, образ должен быть цельным». «Что такое образ, Яир?». «Образ это ты и все, что я о тебе думаю и знаю». «Не очень мне ясно. Мне Идо в классе сказал, что я красивая, как заря, ты тоже думаешь, что я красивая?» «Я это всегда знал и знаю, потому что ты краса­вица, Рохале», – сказал Яир.
Вернулся Адам с двумя короб­ками горячей пиццы. Все рину­лись к столу. Обед полу­чился опти­ми­сти­че­ским и обна­дё­жи­ва­ющим, а главное очень вкусным, мать бы им не разре­шила есть такое и так быстро разго­ва­ри­вать с набитым ртом и хохо­тать напро­палую за столом по поводу глупостей.
Яир получил сооб­щение от своей женщины, что через полчаса она будет дома. «Я пойду, ребята, у меня дела, вернусь не поздно», --сказал он и засо­би­рался. Рахель смот­рела на него, как взрослая, суме­речно. Все-то она пони­мала. «Не бегай за транс­портом», – сказал Адам. «К Яше пойди и передай от меня поцелуй, я его люблю», – сказала Рахель. Они вели себя, как старшие, опекали братика-несмыш­лё­ныша. «Считай, что уже», сказал Яир и побежал вниз пешком, никаких сил ждать лифт не было. Сложное ощущение чьего-то неви­ди­мого сопро­вож­дения жило в нем уже несколько дней. Никак от этого было не отде­латься. Как будто непри­ятная заноза какая в безы­мянном пальце.
У непри­гляд­ного входа в дом, кото­рому, между прочим, было уже лет 46, все еще сидел дядя Марат, на шее у него было банное поло­тенце. С ним был еще один человек, который держал его под руку. Оба были пьяны и гово­рили гром­кими голо­сами по-русски.
«Скажи, Яир, ты знаешь, что такое тимпан? спросил дядя Марат и сам же ответил, – это барабан такой древний». Его друг, такой же седой, плотный, но чуть младше и много тоньше смотрел перед собой, думал русскую думу.
«Погоди, не беги, Яир. Нас спасёт только любовь, ты запомнил? Надо запом­нить. Я вот тебе что прочту сейчас, только ты попы­тайся понять», – и дядя Марат сказал:
И море, и Гомер всё движется любовью. Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит, И море черное, витий­ствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.
«Ты понял, Яир? Понял?! Ничего ты не понял, все движется любовью.
Ступай, вижу, что горит у тебя, беги».
И Яир сиганул через улицу, как засто­яв­шийся конь, ловкий и сильный, похожий на моло­дого иностранца, прие­хав­шего с родины своего отца для отдыха и развле­чения в Иеру­салим. Он был в белой футболке без ворота, в своих лучших кремовых холщовых брюках, так назы­ва­емых тана­хи­че­ских санда­лиях и амери­кан­ской кепчонке, надви­нутой на острые прозрачные глаза.
Он мог побе­жать к трамваю внизу под мостом на север, но там все было неиз­вестно, сколько ждать и сколько ехать, уютно тренькая на пово­ротах. Очень это мило и уютно, но не для сего­дняш­него дня, всему своё время, как говорят. Яир длин­ными шагами побежал к подъ­ез­жав­шему на оста­новку у продук­товой лавки четырёх братьев Коен, на бесшумном ходу авто­бусу номер 4, полу­пу­стому в этот час.
«Видишь, бежит как на последнюю гастроль, наследник, тьфу-тьфу, только бы не сгла­зить», – сказал своему другу дядя Марат, кутаясь в широкое махровое поло­тенце бордо­вого цвета. С ним не все было понятно, ника­кого шу-шу, шу-шу, он произ­носил слова громко и внятно, тоже можно было понять чело­века. Вы выпейте с его… и тогда, возможно, вы поймёте его бессмертную душу с большим трудом и большим душевным усилием.
«Кого?» спросил друг дяди Марата, глядя без особого смысла на тщательно выме­тенный асфальт тротуара.
Яир вышел в центре, безуспешно пытаясь стрях­нуть с плеч и спины этот прон­зи­тельный, непо­нятный, весомый сопро­вож­да­ющий его взгляд, трево­живший покой довольно настой­чиво и дерзко. Перейдя главную улицу наис­косок, он прошёл мимо почты и восточной забе­га­ловки в узкий пере­улок возле боль­шого универ­мага. У входа в универмаг аккор­део­нист, сидя на складном стуле, уверенно играл и душевно пел «Варяга». Рядом пара заоке­ан­ских клет­чатых тури­стов фото­гра­фи­ро­ва­лась на фоне спитого бурого лица испол­ни­теля и его потёр­того немец­кого аккор­деона, типа трофея с полей (из домов, вернее) времён Второй мировой.
На первом этаже ее дома распо­ла­гался плохо осве­щённый канце­ляр­ский магазин с кипой тонких тетрадей на прилавке. Сердечная подруга Яира жила на квар­тире вместе с роди­те­лями и сестрой. Она была млад­шенькой, верну­лась из армии по бере­мен­ности, которую не хотела преры­вать, и теперь жиро­вала на досуге, подра­ба­тывая в компании мобильной связи. Дома она слушала по третьей программе радио музыку, прилип­чивые мотивы и песни, глазела в дорогой альбом с фран­цуз­ской живо­писью, и бесцельно не без лени ходила босой из угла в угол по квад­ратной гостиной с высоким потолком и необя­за­тельной мебелью не в тон.
Не думала ни о чем, просто ходила и улыба­лась. В армии она тоже служила в связистках и вот дослу­жи­лась. На Яира, отца своего буду­щего ребёнка, у неё были особые прон­зи­тельные планы, связанные с браком и даже с новой дружной большой семьёй под сенью свер­ка­ю­щего неба святого города Иеру­са­лима. Ей было 19, Яиру было почти 20, самое время, самое то, беспечные, весёлые, бесследные года. Хм.
Он шагнул в тёмный подъезд в сопро­вож­дении пары наглых сизых толстых голубей, которые, потеряв всякий стыд, настой­чиво требо­вали от него, наступая на сандалии, кусок хлеба или, на крайний случай, горсть семечек. И не отста­вали от него до тех пор, пока он не захлопнул дверь за собой. Птицы оста­лись очень недо­вольны, но сделать было ничего нельзя, и они ушли ни с чем, выражая сожа­ление горло­выми звуками своего непо­нят­ного для людей языка. Из почто­вого ящика седьмой квар­тиры он достал на ходу два конверта, один из которых, плотный и тяжёлый, был из Рабо­чего банка. Надпись на конверте пред­ла­гала адре­сату расти вместе с банком вверх до небес. Ну, что ж, подумал Яир взвол­но­ванно, будем расти.
Подни­маясь по лест­нице на третий этаж, Яир физи­чески почув­ствовал, что кто-то наблю­дает за ним изнутри его крове­носных сосудов что ли, откуда-то оттуда и что от этого ему не отде­латься и не изба­виться, это просто невоз­можно. Он взвол­но­вался еще больше, хотя, каза­лось бы, куда еще. На последнем затоп­танном лест­ничном пролёте перед ее дверью Яир одним движе­нием расстегнул ширинку, зайдя в дом привычным и прочным хозя­ином. «Здрав­ствуй, дорогая Аяла, цветок мой, здрав­ствуй!». Тяжкий вздох, счаст­ливый хохот и весёлый восторг. Именно так, тепло и привет­ливо, женщина встре­тила своего героя.
Тень ее смуглой большой груди была един­ственным и безупречным по форме пред­метом одежды его молодой любов­ницы. Яркая и бежевая кожа, прямые плечи округлой сильной формы, нежная безупречная шея и гибкие руки с полными локтями, подни­ма­ю­щи­мися в приступе непре­одо­ли­мого желания, укра­шали ее изображение.
Их жизнь побе­жала вперёд с запре­щённой специ­а­ли­стами (кто такие, как звать?) скоро­стью. Излишне быстро. Они оба явно не успе­вали за нею, за этой жизнью. На полу в прихожей оста­лись нерас­пе­ча­танные ненужные конверты, прине­сённые Яиром. Блестела и выде­ля­лась алая надпись
«Давайте расти вместе с Рабочим банком». «Давайте!» – повторил Яир.
Пере­ме­стив­шись в спальню, едва успев захлоп­нуть входную дверь ногой, Яир уложил вели­ко­лепную жертву свою на кровать и проник в женщину, зады­хаясь от счаст­ливых чувств. Сильный влажный спазм ее повергал его тело в слад­чайшую бездну обла­дания. Он двигался в ней, сладко меняя ритм, пери­фе­ри­че­ским зрением наблюдая ее иска­жённое лицо с распах­ну­тыми глазами и раскрытым ртом в белой оправе безупречных зубов. Она вжима­лась в него, намертво держа руками, заставляя думать о болез­ненном и почти невоз­можном пробуж­дении обоих после всего.
Радио­при­ёмник, вклю­чённый на музы­кальную волну, играл попу­лярную, известную во всем мире знаме­нитую лет 60 назад и дожившую до сегодня песню «Ты моя судьба». Напишем для общего развития и знания англий­ский вариант этой роскошной, неот­ра­зимой фразы «You are my destiny». Такое чудесное совпа­дение, которое так любят кино­сце­на­ристы Голли­вуда и других подобных мест, застав­ляло заду­маться об играх прови­дения и таин­ственных законах любви.
Он остался в ней, ожидая повто­рения. Дождался. И еще раз. Он вообще, хотел бы остаться в ней навсегда, но ведь это невоз­можно, да?
«Тебя на сколько времени отпу­стили?» – спро­сила она почти небрежно. Голос ее звучал низко и глухо, в горле у девушки пере­сохло что ли. Она как-то помо­ло­дела после всего, ей можно было дать лет 12, максимум 13.
«До завтраш­него полудня», он выдер­живал паузу, научился этому еще до армии.
«Я ноготь сломала, черт. Была вечером у Яши вчера, совсем без волос, лицо зелёное, держится. Ты к нему пойдёшь?» «Через пару часов поеду», – ответил Яир. Он был опустошён и счастлив до непри­личия. Разговор о Яше не подходил ему сейчас.
«Как там все наши?» – спро­сила Аяла, которая служила вместе с Яиром, Преманом, Омри и Яшей вместе, пока не забе­ре­ме­нела. Аборт она делать отка­за­лась, да никто, включая коман­до­вание и Яира, и не наста­ивал на аборте. «Женщина хочет рожать, святое дело, пусть рожает». Но списали ее тут же, нечего приюты разво­дить, здесь армия, пони­маешь, а не Бог знает что. Выгля­дела Аяла впечат­ляюще, прихо­дили специ­ально ребята смот­реть, не могли налю­бо­ваться на поворот головы, на ногу, на руку, на улыбку и на рот штабной труже­ницы войны. Дружили они втроём: Яша, Яир и она, все иеру­са­лимцы, особая каста. У Яши тоже были виды на эту девушку, но он не был настойчив, а то бы неиз­вестно, как дело обернулось.
«Сидят, ждут у моря погоды, с ума сходят, теряют квалификацию.
Сколько недель уже? «Пошла девятая», – сказала Аяла. «Не тревожит?» «Пока нет, не особо». «Ну, и хорошо». А что он мог еще сказать.
Яир замолчал. Он рассе­янно играл ее соском, чутко наблюдая за тем, как она реаги­ро­вала на его прикос­но­вения. Сосок другой груди он кротко и плотно держал во рту, так они любили. Живот ее, еще плоский и еще мягкий, вздер­ги­вался в такт движе­ниям его языка. Она припод­ни­ма­лась, выгибая спину, а затем опадала. Проги­ба­лась и опадала, вздыхая и охая, как взрослая. Ноги ее были вытя­нуты, как струны бесценной итальян­ской скрипки. «Ай-ай, гад, любимый, ай!», она сжала зубы на его плече и он тоже вскрикнул: «Ты что!». Она поле­жала тихо, слизывая кровь с него. «Прости меня, это непра­вильно понятая мною клятва в любви». И засме­я­лась громко, ненатурально.
Через полтора часа Яир поднялся с кровати, и, посидев немного, засобирался.
«Не думай, я с тобой все время, пони­маешь! Надо как-то все заре­ги­стри­ро­вать у раввинов, если ты не возра­жаешь», – сказал Яир, возвра­щаясь из ванной и неловко натя­гивая штаны, стоя на левой ноге.
«Это ты так делаешь мне пред­ло­жение, да?» – спро­сила Аяла. Она покрас­нела неиз­вестно от чего, или от любви или от неожи­дан­ности или от всего вместе. Лукав­ство ушло из ее глаз. Иногда Яир заме­чает в ее лице черты ведьмы, это не мешает ему.
«Да», сказал Яир, полно­стью одетый, серьёзный. Он прибли­зился к ней и взял за руку.
«Выйди за меня замуж девочка, я буду тебя любить, и нашего ребёнка, буду забо­титься о вас, через неделю приду, с Божьей помощью и мы купим кольца и все что надо, мне отец деньги даст, потом верну».
«А я думала, что ты не хочешь меня и наших детей, глаза выпла­кала. Я согласна, я хочу быть твоей женой, Яша будет нашим свидетелем».
«Только он, обожаю тебя, девочка».
В авто­бусе он сумел поспать минут 10, научился этому в армии, мог даже спать стоя, в шумной толпе. Рядом с ним сидел какой-то смутно знакомый старик, боро­датый, в старо­модной шляпе, с прямой спиной, он как бы оберегал сон Яира от пося­га­тельств пасса­жиров и объяв­лений шофёра авто­буса. Даже неловко, смущаясь, махал шофёру рукой, «не шуми, потише говори, видишь, – спит человек», когда тот называл следу­ющую оста­новку слишком громко.
Яир заснул крепко и всерьёз. Ему присни­лось, как он ужасно боялся на первом выходе в ночное ориен­ти­ро­вание. 2 часа ночи, абсо­лютная темень, дождь и ветер. Его выпу­стили одного и сказали так и так, найди пункт А и забери пакетик. Без оружия, без еды, только фляга с водой, куда идти непо­нятно, лес шумит, гудит, завы­вает, страшно, все мокро вокруг. Ему 18 лет и четыре месяца. Разо­злился и пошёл, сердце стучит от страха, состо­яние на грани исте­рики. Только злость и спасла. Наконец, через три с поло­виной часа вышел к месту встречи, к нему вылез из-за куста лейте­нант Омри и негромко сказал: «Просы­пайся парень, боль­ница, прие­хали». Это старичок возле него осто­рожно и настой­чиво возвращал Яира к жизни. Яир поднялся, сказал, не глядя, «спасибо вам» и двинулся к глав­ному входу в институт раковых забо­ле­ваний, который был в стороне от
боль­ницы. Надо было пройти метров 300. Яир пошёл, еще было светло.
Давешний старичок и еще три чело­века из авто­буса пошли по той же дорожке за Яиром, который пере­дви­гался так, будто боялся не успеть. Яир знал, куда надо идти, и без помех прошёл на второй этаж. В безупречно чистом кори­доре ему навстречу попа­лась рослая медсестра с плохо разли­чимым лицом и в халате на голое тело. Она внима­тельно огля­дела Яира – весёлым и циничным женским взглядом прирож­дён­ного рент­ге­но­лога, но ничего не сказала и прошла мимо. В 8-ю палату он зашёл, негромко стукнув два раза костяшкой указа­тель­ного пальца, как они всегда делали в армии на учениях. Яир зашёл. В палате было две кровати. Одна пусто­вала, хотя видно было, что она занята, просто сейчас человек вышел. На второй кровати лежал старший сержант запаса 20-летний житель Иеру­са­лима Яша Остров­ский, глаза­стый, внима­тельный, безот­казный паренёк с зелё­ного цвета лицом, голым черепом, широ­кими очень худыми плечами и книжкой на русском языке в руках. В вену между большим и указа­тельным паль­цами левой кисти была воткнута и приклеена куском пластыря к коже меди­цин­ская игла.
Яир осто­рожно пожал тонкую руку своего друга, который очень обра­до­вался ему. «Хорошо, что пришёл, а то уж думал, что и не простимся», – сказал Яша разме­ренно. Нельзя было даже пред­ста­вить себе, что несколько месяцев назад он спорым, разме­ренным шагом отма­хивал за ночь 25 кило­метров по пере­се­чённой мест­ности с 40 кило­грам­мовым грузом на плечах, парал­лельно выполняя задачи, возло­женные на него и коллег его командирами.
Яир поставил на тумбочку литровую бутылку с грана­товым соком, которую купил в ларьке возле дома Аялы. «Красное, хорошо для тебя», – сказал Яир. Яша ухмыль­нулся и поглядел на Яира, как прежде. Выра­жение его лица гово­рило: «Ну, давай, продолжай, мне это не мешает, Рамбам столичный». Трудно было пове­рить, что он болен, если судить по звучанию голоса, по иронии и уверенности.
Неожи­данно с пусту­ющей кровати разда­лась ария «Кармен» из одно­именной оперы Бизе. Немед­ленно явилась пред Яиром красивая работ­ница табачной фабрики в Севилье, выхо­дящая на аван­сцену полными бёдрами вперёд и гордо выпе­ва­ющая известную партию. Он даже головой мотнул, чтобы отогнать наглую бабу с ее песнями от себя. Кармен исчезла так же, как и возникла. Она была ему не нужна сегодня. Энер­гичные шаги ее сильных ног прозву­чали вдали и сошли на нет, как будто их и не было. Но вообще он помнил, как дядя Марат по неиз­вест­ному поводу говорил отцу, что «с женщи­нами, Толя, надо поосто­рожней, они, Толя, непред­ска­зуемы». Яир не хотел спра­ши­вать Яшу о само­чув­ствии, боясь испор­тить настро­ение больному.
Тот отложил книгу в сторону, скривив лицо от усилия или боли при пово­роте плеч и корпуса.
«Хорошо, что ты пришёл, а то бы и не прости­лись», – сказал Яша буднично. Он тяжело дышал. В это время дверь отво­ри­лась, и в палату негромко зашёл средних лет изму­чен­ного вида мужчина, а с ним тот свет­ло­глазый старик из авто­буса, который будил Яира. Они, не здоро­ваясь, прошли на свою поло­вину, старик задёрнул плотную зана­весь на колё­сиках, отпра­вив­шись в авто­номное плавание, подводник. Все здесь на этом этаже были подвод­ни­ками, в известном смысле, конечно, подводниками.
«Наверное, нам надо проститься, больше не увидимся», – сказал Яша.
«Мне очень больно это гово­рить. Судьба была ко мне неспра­вед­лива. Я кое-что понял, жаль что поздно. Ты спра­ши­ваешь, что я понял, не скажу. Потом сам узнаешь, в своё время, Яир. Читаю вот Хармса, был такой заме­ча­тельный писа­тель на моей той родине, умер в тюремной боль­нице. Очень смешная проза для детей, помо­гает мне. Вот я тебе сейчас прочту рассказ, пере­веду на месте, совсем коротко. Назы­ва­ется, «12 поваров».
«Я говорю, что на этой стра­нице нари­со­вано двена­дцать поваров. А мне говорят, что тут только один повар, а остальные не повара. Но если остальные не повара, то кто же они?»
«Вот этот рассказ», – сказал Яша. Яир не засме­ялся, но удивился.
«Надо бы нам выпить, жаль, что ты не сооб­разил», сказал Яша. – Теперь то уж чего, теперь, уверен, можно мне. А нету».
Яир дёрнулся, он не играл на этой встрече ведущую роль. Какая там роль, выйти бы из всего этого без потерь, без видимых потерь. Но сооб­ра­зить про выпивку он мог. Скажем в оправ­дание, что все-таки он родился здесь и привычек другого места пере­нять не сумел.
Яшу привезли в Иеру­салим из русского города с непро­из­но­симым назва­нием, когда ему было 5 лет. Он думал на иврите, закончил школу на иврите, служил в армии на иврите, но важные привычки сохранил русские, как то: чтение, выпивка, испол­ни­тель­ность, сенти­мен­таль­ность. И неко­торые выра­жения, пере­нятые им у роди­телей и бабки. Например, «Жизнь прожить не поле перейти» (так гово­рила мать), «Говори веско и жела­тельно умно, если не знаешь или не уверен – молчи» (так говорил отец), «Я последняя буква в алфа­вите», «Язык дан чело­веку гово­рить умные вещи» (а так, конечно, гово­рила бабка). И самое любимое и непо­нятное, а главное общее для всех: «В Тулу со своим само­варом не ездят». О смысле Яша дога­ды­вался, пере­спра­ши­вать стес­нялся, родствен­никам это каза­лось так очевидно.
В палату заглянул юноша в поло­сатом халате ученика знаме­ни­того места в бухар­ском квар­тале Иеру­са­лима под назва­нием Стражи Веры в вольном пере­воде. Из людей, не склонных к компро­миссу, ни к какому компро­миссу. Только вера, только жизнь, только смерть, только Закон, так они говорят и живут. Он оглядел палату, ласково кивнул Яше и сказал, что зайдёт позже. И скрылся.
«Они здесь ходят, спра­ши­вают имя, молятся за прощение и спасение, дают медовые пироги со стола ребе. Лэках, назы­ва­ется. Заме­ча­тельные ребята», – пояснил Яша. Раньше он так не думал и уж точно не говорил. Еще полгода назад.
Яир его слушал без удивления.
«Все кланя­ются тебе, пере­дают приветы, на следу­ющей неделе подъ­едут, только разбе­рутся с этим придурком и приедут», – сообщил Яир, стараясь не смот­реть на лицо Яши.
«Конечно, пусть приез­жают, я жду», – отозвался Яша, он не знал, о каком придурке идёт речь, но раз Яир сказал придурок, то это так и есть. Яша подумал, что неиз­вестно по поводу следу­ющей недели ничего конкрет­ного, скорее наоборот, но вслух не сказал, чтобы все это не выгля­дело дурацким горьким кокет­ством. И потом ломать чьи-то планы своим неудачным здоро­вьем он не был намерен, еще чего.
«С Йони хоть поми­рился?» – спросил Яша. «А я с ним не ссорился, чего мириться, просто раздра­жает, назойлив, как не знаю кто».
Стало темнеть и густеть за окном и в палате. За ширмой зажгли синий неяркий свет, как в поезде.
Яир отчёт­ливо услышал знакомый голос старика из-за занавески:
«Жить – значит стра­дать. И чтобы выжить, нужно найти какой-то смысл в стра­дании». Просто и сердито. Он в испуге посмотрел на Яшу, но тот ничего не слышал, эти чужие слова не были обра­щены лично ему. И зана­веска была плотно задёр­нута, чертов­щина какая-то. Мало того, что неот­ступно и настой­чиво следят, так еще и сооб­щают прописные истины.
Откуда он вообще взялся этот старик? Яир не знал этого. Он помнил рассказ отца о слежке в родном русском городе, где за ним ходила несу­разная немо­лодая женщина с тортиком в руке, « у них очень развита фантазия, контора веников не вяжет, думали, что я большой их враг, дураки, а я не враг, я нена­вистник». Отец сидел на кухне с дядей Маратом, они вспо­ми­нали минувшие дни, заедали водку местной селё­дочкой и повто­ряли, что «не хуже волж­ского залома, а?!» Про залом Яир спросил, получил путаный ответ от дяди Марата, но успо­ко­ился. Помнят, уважают, объяс­няют старички. Розовые горы Иудеи были видны в окошко их высо­кого этажа.
«Прими­ряет меня этот пейзаж», – сказал бешеный дядя Марат негромко. С чем прими­ряет его пейзаж, дядя Марат не сказал.
На телефон Яира пришло сооб­щение: «Будь к 23:00. Есть надоб­ность. Давай, не медли». Без подписи, но Яир знал, что это Омри, потому что «давай» было его псев­до­нимом. «Слушай, я пойду, Яша, мне нужно поспеть в одно место», – сказал Яир, подни­маясь. Яша поглядел на него и кивнул:
«Давай, ты там, поосто­рожней, не рви, как конь». Он все понимал с полу­слова про себя и друга, тянули все-таки вместе 14 месяцев с первого дня призыва.
Однажды они были в уволь­ни­тельной в столице, все как всегда, 24 часа. Отды­хали бурно в кафе с неиз­вест­ными взрос­лыми дамами: пиво, водка, виски, опять пиво. Далее везде. Яша с ними легко и необя­за­тельно позна­ко­мился в Наци­о­нальном банке в Рамат Эшколе. Уже на выходе из заве­дения, под проливным дождём, с вися­щими на их локтях хохо­чу­щими женщи­нами, Яиру неожи­данно на мобильник позвонил отец. Оказы­ва­ется, он ехал на машине в Рамот с дядей Маратом и на спуске у него случился прокол правого перед­него колеса в его «гольфе». «Из машины не выйти, дождь стеной, темно, может, выру­чишь, сынок?» – спросил отец почти жалобно, Яир услышал в его голосе 400 грамм водки и литр пива «Гольд­стар». А уж про дядю Марата и гово­рить нечего. А ведь и не так и молоды.
У Яира был армей­ский «ситроен», дам отослали домой ждать (не обижай­тесь, девушки, мы примчимся на крыльях любви-голу­бушки через час) и помча­лись на выручку. Действи­тельно, машина стояла на крутом спуске, на черном глян­цевом шоссе, дождь колотил в праведном гневе, подфар­ники мигали. Яша развернул «ситроен» и пристро­ился за «гольфом». Пере­са­дили старичков к себе и за 27 секунд поме­няли колесо, у них отра­ба­ты­ва­лась замена колеса на скорость, было такое упраж­нение в их части. Лишние две секунды возни – это лишние две пули, ясно, давайте, парни, давайте псы Кавказа, шептал Омри привычную непо­нятную фразу.
Отец спросил: «А что это было, ребята?». Дядя Марат крикнул: «Сынки, горжусь вами, нас спасёт только нена­висть, помните». И они уехали дальше, читать стихи русского поэта по фамилии Мандель­штам вслух и гово­рить о нена­висти и любви и запи­вать эти чувства неме­ре­ными столич­ными дозами самого дешё­вого алкоголя.
А ребята верну­лись к дамам, были встре­чены с восторгом, без капризов, и труди­лись с ними, над ними, не покладая, так сказать, рук часов до 5 утра. Могли бы и задер­жаться, но в 6 нужно было быть обратно, как штык. Омри следил за дисци­плиной ежеми­нутно, как сторо­жевой злой пёс, каковым его, насмеш­ника, застав­ляло быть звание, служебное поло­жение и должность.
Однажды отец Яира поразил сына, подрав­шись с хули­га­ни­стыми юношами из соседней деревни. Конечно, ему посильно и активно помогал дядя Марат. Парней было 6 человек, они сами были вино­ваты во всем, точнее их воспи­тание и пред­взятое мнение. Вся округа их знала. Их главаря звали Валид. Но, конечно, силы были все равно не равны. Ну, куда было этой дурной дере­вен­щине против русских бойцов, пусть и иудей­ской веры, но великой совет­ской боксёр­ской школы золо­то­зу­бого тренера Г. Кузи­кьянца. Двое были нока­у­ти­ро­ваны, остальные бежали. Но опять речь не про это. Яир выскочил из дома, когда уже все кончи­лось, дядя Марат, пыхтя, дышал на разбитый кулак и вытирал пот с кровью с небри­того подбо­родка. Отец Яира сидел на асфальте, приподняв голову нока­у­ти­ро­ван­ного пацана, и свободной рукой осто­рожно стирал кровавый сгусток со смятой скулы дурака, повторяя при этом смиренно: «Ну, прости меня, Валид-Валья­долид, идиота, если можешь, парень, я не хотел тебе сделать больно, мудила ты, грешный».
Подбе­жав­шему Яиру отец сказал: «Я стар и безрас­суден, пойдём домой, сынок». Послед­ствий у этой истории, как ни странно, не было. Только Валид, рабо­тавший в лавке у братьев Коен разно­ра­бочим, стал сдер­жаннее и при виде отца на улице смолкал и уходил за угол дома пере­ждать возможную бурю. Отец очень этого стеснялся.
С тех пор ничего не изме­ни­лось, только Яша вот заболел, Яир стал старшим сержантом, а дядя Марат стал гово­рить, что нас спасёт любовь.
Яир ехал в авто­бусе уже в темноте, поздно темнеет в Иеру­са­лиме летом. Было мало людей. Давешний сухонький старичок сидел наис­косок от Яира в другом ряду. Глядел перед собой, кажется, дремал. Не без труда автобус подни­мался к горе Герцля. Притор­мозил на оста­новке, никто не сошёл, никто не вошёл. Шофёр авто­буса мягко тронул вперёд.
Старичок спал, свесив голову, сохранял фасон. Шляпа его сдви­ну­лась на затылок. Яир хотел помочь ему и придер­жать шляпу, чтобы не упала, но не решился, спит человек, не надо мешать во сне никому, кроме убийцы и крово­пийцы, говорил Омри. Ясно было, что он имел в виду.
Яир отчёт­ливо понял, что этот ветхий старичок в пиджаке снаб­женца област­ного совет­ского масштаба он сам и есть, только проживший всю жизнь граж­данин Иеру­са­лима, который двадцать минут назад наве­стил своего тяжело боль­ного еще не родив­ше­гося сына от женщины по имени Аяла. И он еще вообще не женат, если помните. Конечно. Но тем инте­реснее и значи­тельнее все. И как там у него все прошло и как все будет, неиз­вестно. Теперь это кино перед ним, он главный режиссёр, главный зритель.
Вы скажете, что так не бывает. Возможно. Но в Иеру­са­лиме, а дело проис­ходит в еврей­ском Иеру­са­лиме, как вы знаете, с еще бескон­трольно потреб­ля­ющим алко­голь насе­ле­нием все может быть. Еще не все подъ­е­хали. Нет еще Вита­лика, Герш­ко­вича, Серёги, Абы, Сёмки, Миши, Генаши и Зингера. Один дядя Марат, а что он может? Нету и Яши Остров­ского, и отца Яира, и книги его люби­мого Влади­мира Евге­нье­вича на русском, пылятся и гниют в подвале. И дядя Марат, бедный, тоже в Гиват Шауле уже давно. А эти раство­рятся здесь, украсят наро­до­на­се­ление, разбе­рутся с небом, поми­рятся с орто­док­сами, покло­нятся стражам веры, расце­луют им перга­ментные руки, наведут порядок с алко­гольным контролем и станут лучшими друзьями соседей. Или не станут. Здесь все может быть, абсо­лютно все. Так что, вот.