Увидеть Париж и умереть

Сереньким январ­ским днем, необык­но­венно теплым и влажным для сере­дины зимы, Софья Павловна шла по улице, внима­тельно глядя под ноги. Жирное месиво из снега, стекол и пласти­ковых бутылок, лишало ее всяче­ского пред­став­ления, куда поста­вить ногу, чтобы ботик не черпанул через край этой отвра­ти­тельной жижи. Чудом сохра­нив­шиеся, они очень приго­ди­лись ей в эту странную дожд­ливую зиму. Правда, сделанные под туфли с каблу­ками, они были не очень удоб­ными: место для каблука, заткнутое старой газетой, посто­янно продав­ли­ва­лось, кнопочка давно отва­ли­лась, а пришитая пуго­вица рассте­ги­ва­лась. Но купленные лет пять­десят назад, они который год служили ей верой и правдой, и осенью, раскрывая коробку с зимней обувью, она любовно их погла­жи­вала, с умиле­нием вспо­миная свой бунт. Мама вышла тогда побе­ди­тель­ницей в этой нелегкой прин­ци­пи­альной войне, отво­евав ботики.
Соня с молодой лихо­стью посто­янно что-нибудь выбра­сы­вала: сундуки, старые альбомы с открыт­ками, скатерти, подшто­панные бабуш­киной рукой, даже лампу, с брон­зо­выми льви­ными ногами, правда, акку­ратно закрытую старым тазиком вместо абажура, который быстро нагре­вался и прожигал наки­ды­ва­емые на него платки и шали. Весь мамин быт подвер­гался суровой ревизии и жесткой критике. Диван, признанный старо­ре­жимным, был выброшен под мамины крики и заменен на новый, достав­шийся с огромным трудом по справке пого­рельцев, полу­ченной путем унижений и интриг. К нему прила­га­лись два кресла. Одно они оста­вили, а другое Соня продала за большие деньги, но даже это не могло утешить маму. Проходя, она злобно пинала диван ногой, как будто тот был в чем-то перед ней виноват, и жало­ва­лась по теле­фону подругам, вспо­миная старый, как лучшего ушед­шего друга, особенно налегая на выгнутую спинку крас­ного дерева и прихот­ливо изогнутые ручки. Дочь плакала и угова­ри­вала мать смириться, напо­миная, что мать сама посто­янно жало­ва­лась, на неудоб­ство, жало­ва­лась, что не высы­па­ется, а этот – широкий, раздвижной и спать на нем одно удоволь­ствие. Так, посте­пенно, в процессе жизни, почти все, что состав­ляло смысл мате­рин­ского суще­ство­вания, все эти маленькие пустячки, все эти альбом­чики, салфетки, печатки, старые шляпки и пояски, абажур­чики, кресла и кушетки поки­нули их: частично мать рассо­вала по своим подругам, частично пере­ко­че­вали к анти­кварам. Словом, когда Сонина жизнь стала клониться к закату, она оказа­лась живущей в типовой квар­тирке с типовой мебе­лишкой. Скоп­ленные деньги не дали ожида­е­мого удовле­тво­рения, все подо­ро­жало, и сытая достойная жизнь в старости, которая грези­лась ей, в молодые годы рабо­та­ющей на нескольких работах одно­вре­менно, все отда­ля­лась. Софья давно похо­ро­нила мужа, легшего в боль­ницу по поводу простейшей грыжи, да так и не вышед­шего из нее. Детей ей Бог не дал, зато племян­ни­ками и племян­ни­цами она была богата. Софья жила полной жизнью, ходила в театры, в кино, в консер­ва­торию, правда денег хватало лишь на пенси­о­нер­ские билеты, но спек­такли от этого хуже не стано­ви­лись. В конце жизни у Софьи появи­лась мечта. Мечтала она съез­дить в Париж. Вернее эта мечта была у нее всегда, но времена, когда Болгария была самой загра­ничной загра­ницей, еще свежи были в памяти, и страх перед этим огромным, непре­одо­лимым барьером был еще силен. В Париж нормальные люди не ездили, о нем мечтали, как о другой жизни, к которой они не имеют ника­кого отно­шения. В детстве ее обучали и довольно пристально, фран­цуз­скому языку, но скорее по привычке. У роди­телей еще сохра­ни­лось убеж­дение, что когда ЭТО кончится и наступит нормальная жизнь, язык их девочке очень приго­дится, особенно фран­цуз­ский. Более даль­но­видные, учили своих детей англий­скому, не немец­кому же, в самом деле. Война только-только кончи­лась, Германия лежала в руинах и стойкое мнение, что побе­ди­тели не учат язык побеж­денных, быто­вало еще довольно долго. Поэтому «Ля рив гош и ля рив друат» вместе «с тур эйфель» звучали у нее в голове в последнее время особенно часто. У Сони было две пластинки Джо Дассена, которые она крутила на Ригонде, старая заез­женная пластинка Ива Монтана и поновее, великой Пиаф. Недавно племян­ница пода­рила ей свой старый плеер и она, гуляя, посто­янно слушала обво­ро­жи­тельную Патрицию, песни которой давно кружили ей голову. Все чаще и чаще она вспо­ми­нала где-то вычи­танную фразу: «увидеть Париж и умереть». Но смерть она призы­вать не торо­пи­лась, вернее, пони­мала, – жить ей вечно, поскольку Париж был недосягаем.
Но однажды, проходя мимо костела, она, никогда там не бывавшая, решила загля­нуть. Убран­ство костела ее пора­зило. После сумрака право­славных храмов, он выглядел дворцом, полным чудес. Службы не было, и Софья шла вдоль стен, разгля­дывая статуи и баре­льефы. Мраморный строй колонн настра­ивал на торже­ственный лад. Никто за ней не гнался, не делал заме­чаний, и она, осмелев, опусти­лась на колени перед Божьей Матерью и запла­кала от пере­пол­нявших ее чувств. Потом долго сидела на удобной скамейке, разгля­дывая мраморный алтарь и пожи­лого служку в кружевном, каком-то детском фартучке, который дело­вито шнырял мимо алтаря, каждый раз тороп­ливо преклоняя колени.
Вскоре нача­лась служба. Прохо­дила она на русском языке. Набе­жавший народ дружно пел «Отче наш», потом все подошли к барьер­чику и, опустив­шись на колени, благо­го­вейно ждали, когда до них дойдет очередь в принятии Святых Даров. А потом стали цело­ваться и пожи­мать друг другу руки. Софья шарах­ну­лась, но ее поймал в охапку пожилой француз, за ним мило­видная дама, потом еще кто-то и еще, и все жали ей руку и улыба­лись. Впервые она почув­ство­вала себя важной персоной, к которой тянутся такие аван­тажные и милые люди.
С этого посе­щения все и нача­лось. И вот Софья хлюпает по лужам, спеша в костел. Там у нее назна­чено деловое свидание с руко­во­ди­телем поездки в Тэзе. Поду­мать только! Если все полу­чится, она, Софья, увидит Париж. Такого острого волнения она давно не испы­ты­вала. С день­гами проблем нет. Племян­ники уважи­тельно кивают и напе­ребой пред­ла­гают баксы. Только бы не забо­леть, молится она.
У Тэзе с костелом давняя дружба. Есть, по слухам, какие-то разно­гласия, правда толком объяс­нить Софье в чем там дело никто не может, да она и не очень вникает. Руко­во­ди­тель группы расска­зы­вает про Тэзе, остальные внима­тельно слушают, но реаги­руют только на звучные имена: Франция, Париж. Руко­во­ди­тель тоже никогда там не был, но инструктаж видимо прошел, и о Тэзе знает из первых рук, от мест­ного насто­я­теля. Софья, прикрыв увлаж­нив­шиеся глаза и почти отвер­нув­шись от группы, грезит. Оказы­ва­ется, это всего-навсего название дере­веньки под Лионом. «В ней мужской мона­стырь, куда и едут палом­ники. Уклад там – доста­точно простой, даже можно назвать его аске­тичным, но, в духовном плане, – руко­во­ди­тель сделал паузу и значи­тельно осмотрел группу, – люди заря­жа­ются надолго. Насто­я­тель – брат Роже, очень стар, ему около ста лет, но он продол­жает руко­во­дить мона­стырём, присут­ствует на службах, прини­мает посе­ти­телей». Софья слушала в полуха, в голове пуль­си­ро­вала кровь, ладони вспо­тели. Но последняя фраза заста­вила ее встре­пе­нуться и с тревожным изум­ление посмот­реть на руко­во­ди­теля. «Едем весной, авто­бусом, Париж не преду­смотрен, ни до, ни, тем более, после. Большой соблазн, знаете-ли».
Тут Софья стала громко возму­щаться. «А если мы хотим посмот­реть Париж? Тогда как? Может, я всю жизнь мечтала? Нам что, сбегать прика­жете?» Руко­во­ди­тель вздрогнул. «Как ваша фамилия? – произнес он грозно. Не услышав ответа от струх­нувшей Софьи, он заглянул в ведо­мость. – Так-так, вы мне сдавали деньги… второй, значит вот – Мсти­слав­ская, фамилия то какая известная! Что же вы, Софья Павловна, воду мутите? Меня ведь преду­пре­ждали, что в группе всегда один бунтарь окажется. И знаете, что инструкция велит делать в таких случаях? Правильно, отда­вать деньги, чтобы другим непо­вадно было. В группе, что? Главное дисци­плина, а вы Софья Михай­ловна.. .» – «Павловна» – писк­нула Софья. «Все равно, это теперь не имеет значения, заби­райте деньги. Так, одно вакантное место. Кто там про внука говорил? Вы кажется, Ядвига? Быстро опла­чи­вайте, не тяните, Меня найдете тут завтра. Все свободны».
Ошелом­ленная Софья сидела с зажа­тыми в кулаке долла­рами, и глаза ее нали­ва­лись слезами. Огромное горе желез­ными когтями сдавило сердце, она отки­ну­лась на спинку скамейки и замерла. Привел ее в чувство вкрад­чивый голос Ядвиги. «Ты чего так убива­ешься? Не полу­чи­лось в этот раз, поедешь на будущий год, мы ведь в третий раз едем. Нам Париж ни к чему, он прав, собирай нас потом, разбе­жимся как тара­каны. Это после первой поездки правила такие ввели. Ужас, что было. Поте­ря­лись, а ведь без денег, без языка… Самые молодые Париж захо­тели посмот­реть. Их потом с консулом разыс­ки­вали. Теперь объез­жаем стороной. А ты, слышь, не одол­жишь денег? Мне на внука сейчас так быстро не собрать, один­на­дцать детей на руках, теперь вот внуки пошли…Не расстра­и­вайся, тут моло­дежная группа из Астра­хани авто­стопом едет. Оно и дешевле. Хочешь, я тебя с ними сведу? Я тоже рада была бы поде­шевле, но ноги какие, смотри, синие все. Что роды наде­лали, совсем ходить не могу. Нет, только авто­бусом». Она задрала юбку и проде­мон­стри­ро­вала огромные синие кувалды, которые даже в страшном сне нельзя было принять за женские ноги.
Получив телефон в обмен на триста баксов и обещание отдать так быстро, как соберет, Софья, пове­се­левшая от надежды, что не все еще поте­ряно, побе­жала звонить в Астрахань.
После полу­ча­совых уговоров, она оказа­лась членом Астра­хан­ской группы в обмен на обещание приютить, занять очередь в посоль­ство за визами и купить билеты до Ужго­рода, откуда и начи­на­ется собственно путе­ше­ствие. Когда взмокшая Софья поло­жила трубку, она поймала себя на том, что продол­жает пере­би­рать в уме заман­чивые вари­анты, которые она готова пред­ло­жить в обмен на поездку. Но больше ничего не потребовалось.
И вот, по весне, вселив в квар­тиру племян­ницу ухажи­вать за котом и поли­вать цветы, Софья, одев­шись в сэконд-хэнде попри­личней, а именно: купив плащ, пару юбок поко­роче, кофту нарядную с нейло­но­выми рюшами и две попроще, с простыми кружав­чи­ками, нагру­зив­шись лекар­ствами, отбыла с группой в Ужгород. Ехали плац­картой. Руко­во­дила походом Верочка, детский врач, прибив­шаяся в като­ли­че­скую общину недавно и сейчас энер­гично ее рефор­ми­ру­ющая; остальные члены группы были скорее случай­ными тури­стами, мечта­ю­щими побы­вать во Франции, как впрочем и Софья. Нина с дочкой Ирой, 18 летней красоткой, нахо­дя­щейся в пубер­тате, что оправ­ды­вало крайне шумные смены настро­ения; Миша, унылый провин­ци­альный холо­стяк, историк по обра­зо­ванию, но сейчас рабо­та­ющий на рынке, и трое студентов 3 курс­ников, две девочки и парнишка. Софья никак не могла запом­нить, как кого зовут, и из-за этого стес­ня­лась к ним обра­щаться. В группе назревал конфликт. Ира держа­лась довольно вызы­вающе с девоч­ками-студент­ками и подчерк­нуто внима­тельно с их сокурсником.
До Ужго­рода доехали легко, хотя отно­шения между всеми были явно испор­чены. День прогу­ляли по городу, а вечером двину­лись на пропускной пункт. Было очень холодно. Софья радо­ва­лась, что прихва­тила бессменные ботики и, несмотря на протест племян­ницы, тёплый платок. Моло­дёжь начала немного ее стес­няться. Софья, со стар­че­ской же преду­смот­ри­тель­но­стью, думала только о том, как бы не просту­диться. Дого­во­рив­шись о месте встречи, первыми отпра­вили студентов, Ира рвалась уехать с ними, но мест в легко­вушке не было. Следу­ющая машина забрала Нину с Ирой и Мишу, на кото­рого Верочка наде­я­лась, как на более опыт­ного и не раз ездив­шего автостопом.
До утра оказии не было, и в первую свободную машину «каблучок» залезла Софья. Верочка должна была ехать одна на следу­ющей машине-трей­лере, идущей буквально следом. Но, примерно через час, Вероч­кина машина, обогнав Софьину легко­вушку, ушла вперед, и Софья увидела только машущую Вероч­кину руку, высу­нув­шуюся из окна. У Софьи слегка засо­сало под ложечкой. Она успо­коила себя тем, что контрольный пункт неда­леко и никаких ослож­нений не пред­ви­дится. Вел машину срав­ни­тельно молодой парень, серый от уста­лости, белорус, рабо­та­ющий в Брати­славе по контракту. Семья жила в Минске, и он, соску­чив­шись, мотался к ним на празд­ники. Глядя крас­ными со вспух­шими веками глазами на дорогу, он иногда хрипло просил: «Гово­рите, а то засну». Софья, пугаясь, в очередной раз начи­нала расска­зы­вать ему, как оказа­лась в его машине, где она живёт, пригла­шала заез­жать к ней в Кузь­минки, если он окажется в Москве, словом вела нескон­ча­емый свет­ский разговор.
За разго­вором прошло больше часа. Серпантин, так вначале испу­гавший Софью, кончился, дорога стала прямее. Они выехали на равнину. Моно­тонный Софьин голос вконец усыпил води­теля, несколько раз он ронял голову на грудь, машина делала при этом бросок в сторону. Софья визжала, води­тель вздра­гивал, и пару кило­метром они ехали нормально. Один раз Софья попро­сила оста­но­виться на обочине и сбегала в кустики. Проехали еще немного, и вдруг Софье стало ясно, что их пресле­дуют. Черная машина совер­шенно синхронно с ними оста­нав­ли­ва­лась и трога­лась. Стекла были тони­ро­ванные, поэтому понять, кто за рулём было невоз­можно. Она осто­рожно взгля­нула на Сергея, как он просил себя назы­вать, и пора­зи­лась его иска­жен­ному стра­да­нием лицу. Каза­лось, его гнала вперёд большая беда, несу­щаяся за ним по пятам.
«Сергей, кто это за нами едет? Ваши знакомые?» Сергей бросил испу­ганный взгляд в зеркало заднего вида и замычал от отча­яния. «И здесь разыс­кали… – простонал он. – Пригни­тесь, сейчас поедем очень быстро». «А бензина хватит?» – преду­смот­ри­тельно спро­сила Софья. – «Должно хватить. Тут все равно особо не разгу­ля­ешься. Скоро села пойдут». Он нажал на газ, машина взре­вела и понес­лась с бешеной скоро­стью. Пресле­до­ва­тели тоже приба­вили газу и скоро стали их дого­нять. Софья сползла с сиденья, и когда сильные руки выво­локли ее на обочину, она от страха и слабости не смогла открыть глаза. «Чего с ней-то будем делать?» – услы­шала Софья хриплый голос. «Да кончай ее, не фиг нам свиде­телей остав­лять». «Может, она ничего не видела? Я помню, она с этими приба­бах­ну­тыми авто­стопом ехать соби­ра­лась». «Не. Давай. Я пойду там улажу, а ты здесь почисти». Разда­лись скри­пучие звуки шагов, и голос прошептал: «Дуй в кусты, неохота мараться. Но смотри…». Софья, не раскрывая глаз, куда-то поползла, но тотчас же полу­чила ощутимый пинок по ребрам. «Не туда, быстро, а то сейчас прикончу». Так же, не раскрывая глаз, она с молодой прытью кину­лась в проти­во­по­ложном направ­лении и скоро уткну­лась лбом в дерево, пропоров сучком кожу на голове. Она вскрик­нула, но ее заглушил грохот взрыва. Повернув голову, она увидела, что к иско­ре­жен­ному «каблучку» прибли­жа­ется несколько авто­мо­билей. Пресле­до­ва­тели, вместо того, чтобы убежать, суети­лись около, делая вид, что пыта­ются поту­шить огонь. Но взрыв сделал свое дело, тушить было нечего и помо­гать – некому. Софья заби­лась в кусты, вытирая юбкой стру­я­щуюся по лицу кровь и тихо молясь, чтобы ее никто не заметил. Через полчаса подъ­е­хала полиция, и пресле­до­ва­тели спокойно удали­лись в сторону границы. Когда Софья припод­ня­лась, чтобы разгля­деть, что проис­ходит на дороге, она увидела сидящую на обочине Верочку. Софья, плача, кину­лась к ней. Когда Верочка поняла, что это грязное, окро­вав­ленное суще­ство и есть Софья, она охнула и побе­жала ей навстречу.
Через неко­торое время, умытая и почти успо­ко­ив­шаяся Софья, сидела в поли­цей­ской машине и сбив­чиво расска­зы­вала какому-то высо­кому чину, что раздался щелчок, машина внезапно затор­мо­зила, но пред­ва­ри­тельно в кабине сильно запахло паленой резиной. Молясь, чтобы поездка не сорва­лась, Софья врала очень убеди­тельно. Води­тель, дескать, выбросил ее на обочину, а сам стал возиться в моторе. Тут взрыв, и она побе­жала со страха в лес. Ни про каких пресле­до­ва­телей, Софья расска­зы­вать не соби­ра­лась, понимая, что тогда придется застрять тут надолго. Все доку­менты сохра­ни­лись, они были вместе с день­гами в сумочке на животе, зато ее новая сумка со всеми вещами сгорела в машине. Было ясно, что инте­реса для полиции Софья не пред­став­ляет, и ее отпу­стили, записав пока­зания и зару­чив­шись адре­сами и теле­фо­нами в Москве. В ближайшем городке Верочка зашла в костел и через неко­торое время Софья щего­ляла во всем новом. Теперь она ничем не отли­ча­лась от любой пожилой евро­пей­ской женщины. Един­ственно, что она не захо­тела снять – были ботики. Их пришлось долго отмы­вать от грязи и копоти, но зато они игриво поблёс­ки­вали из-под почти новых джинсов. С платком она расста­лась еще раньше, он был пропитан кровью, и отсти­рать его не пред­став­ля­лось возможным. На голову ей нало­жили повязку, которую Верочка заде­ко­ри­ро­вала красной каскеткой. Словом, когда встре­ти­лись с остальной группой на контрольном пункте, те ее не узнали. Надо было прини­мать решение, что делать. Отправ­лять ли Софью в Москву, либо ехать всем вместе в Тэзе. Софья пони­мала, что второй раз ей во Францию не собраться, и, превоз­могая сильную уста­лость от пере­жи­того стресса, настояла ехать со всеми дальше. Верочка теперь ее от себя далеко не отпус­кала, и Софья дремала в кабинах меня­ю­щихся машин. Иногда она сквозь сон высту­пала в роли пере­вод­чика, но в основном Верочка обхо­ди­лась англий­ским, так как выби­рала семейных, интел­ли­гентных водителей.
Собрав­шись в Лионе на вокзале, они, уже группой, на авто­бусе добра­лись до конечной цели своего нелёг­кого путе­ше­ствия. В Тэзе прибыли к вечеру. Вместе с другими палом­ни­ками они долго ждали в маленьком домике сестру-хозяйку. Выяс­ни­лось, что здесь живет немало мона­хинь, которые приняли на себя всю тяжесть работы с приез­жими. Вскоре их уже распре­де­ляли по баракам. Ужин давно закон­чился, и им выста­вили несколько ящиков с ябло­ками и пече­ньем, утолить голод. Завтрак пред­по­ла­гался только часов в 9 утра. Софья упала на койку и заснула как убитая.
Владения мона­стыря, которые она решила обсле­до­вать утром, были, как выяс­ни­лось, довольно обширны. Несколько длинных двух­этажных кирпичных домов окру­жали большую церковь, ничем внешне ни церковь, ни костел не напо­ми­на­ющую, далее стояли во множе­стве длинные бараки с прону­ме­ро­ван­ными дверьми, легкие брезен­товые соору­жения были, видимо, пред­на­зна­чены для столовой и еще чего-то, на площади под огромным брезен­товым куполом стояли столы. Словом, вся жизнь мона­стыря была подчи­нена приёму палом­ников. Большое коли­че­ство цветов, висячих и на клумбах, радо­вали глаз. Узенькая тропинка вела за плетень вниз. Софья пошла по ней и скоро очути­лась в парке с пруди­ками, в которых плавали толстые сытые лебеди. Изящные мостики через протоки закан­чи­ва­лись широкой дорожкой, вьющейся по краю луга и ведущей к дому насто­я­теля. С одной стороны она была огоро­жена каменной стеной, сложенной из булыж­ников и укра­шенной большим коли­че­ством растущих прямо из камней растений. Видно в мона­стыре работал неплохой садовник. Софья услы­шала звон коло­кола. Вечером ее преду­пре­дили, что день начи­на­ется с молитвы. Надо было торо­питься. Проходя мимо бараков, она обра­тила внимание, что по лагерю дело­вито бегают группы ребят и будят нера­дивых. Ключи с бирками от комнаток болта­ются у них на связке. Как ей объяс­нили нака­нуне, днем в поме­щении нахо­диться не пола­га­лось. Братьев, как назы­вали здесь монахов, Софья увидела только в церкви. Пел мужской хор, ему подпе­вали собрав­шиеся палом­ники. Сидели на полу, на ковриках, тетрадки с нотами и словами во множе­стве лежали по бокам на бортиках. Горели свечи, мерцали витражные иконы. Вдруг в храме проше­ле­стело: «Пришел». Софья повер­тела головой и увидела, что двое братьев вели под руки глубо­кого, очень краси­вого, старца. Он, как и остальные, был в белом плаще с капю­шоном. Братья сидели на скаме­ечках, и оттого каза­лось, что там, вдали, у алтаря только мель­ка­ющие золотые огоньки свечей нару­шали ощущение белой засне­женной равнины…
Скоро жизнь вошла в прото­рённую колею. Еду выда­вали из картонных ящиков. Софья шла с подносом мимо цепочки дежурных, и каждый кидал ей на поднос что-то соблаз­ни­тельное. Сок, яблоки, сыр, печенье, пакетик с колбасой, и прочие фасо­ванные чудеса. Потом соби­ра­лись в малых группах, потом, после обеда, было время молчания, потом беседа с кем-нибудь из братьев, молитва в церкви, и только вечером можно было пооб­щаться с Верочкой и Ниной, поде­литься впечат­ле­ниями и сходить в кафе, куда стяги­ва­лись почти все прие­хавшие. Там прода­ва­лось моро­женое, вино, причем больше одно стакана не прода­вали, шоколад и все те же, надо­евшие уже, паке­тики с сыром и колбасой. Через несколько дней круг ее знакомых сильно расши­рился. Друже­любие и раско­ван­ность моло­дежи и более пожилых людей предо­ста­вили ей редкую возмож­ность начать общаться с фран­цу­зами, бель­гий­цами, немцами. Скоро Астра­хан­ская группа раство­ри­лась среди других палом­ников и только иногда, встречая Верочку или студентов, Софья вспо­ми­нала, что она из России. Софья напро­си­лась во фран­цуз­скую группу, и скоро моло­денькая жена вальяж­ного худож­ника из Тулона жало­ва­лась ей на свою жизнь, а пожилой месье, прие­хавший с племян­ницей, усиленно за ней ухаживал. Десять дней промельк­нули мгно­венно. Страх, который не давал ей вначале заснуть, начал посте­пенно прохо­дить. Она все реже вспо­ми­нала убитого бело­руса, и все меньше и меньше ей хоте­лось расска­зать кому-нибудь о пере­житом, но она пони­мала, что приехав в Москву, придется еще неод­но­кратно к этому ужасу возвра­щаться. А пока она стара­тельно гнала мрачные мысли, так некстати иногда прихо­дившие ей в голову.
Софья подру­жи­лась с сестрой Малго­жатой, ответ­ственной за русских, со слезами умиления издали смот­рела на красавца брата Леона, также кури­ру­ю­щего палом­ников из России, побы­вала на званном обеде у Насто­я­теля. Когда пришла пора расста­ваться, сестра Малго­жата пода­рила ей дежурный альбом с видами Тэзе и очень просила не заез­жать в Париж. «Это плохо, вредно, ты все нару­шишь, Париж плохой город для души», – горячо гово­рила сестра, с трудом подбирая русские слова. Софья упрямо вздер­нула подбо­родок и промол­чала. Верочку обещал добро­сить до границы чех, с которым у нее начался бурный роман, студенты уехали еще нака­нуне, так что только Нина с Ирочкой разде­ляли страстное желание Софьи там побывать.
Софья сердечно распро­ща­лась с оста­ю­щи­мися. Старый француз долго не отпускал ее руку и что-то нежно шептал. Сфото­гра­фи­ро­вав­шись и обме­няв­шись адре­сами, она напо­следок в одино­че­стве обежала еще раз все любимые зако­улки мона­стыря и пошла к авто­мо­бильной стоянке, где ее уже ждали Нина с дочкой и Миша. Их пригла­сили фран­цузы из малой группы, с которой Софья провела все эти чудесные дни, на обед, к маме Клода, в замок.
Замок поражал вооб­ра­жение. Старая дама, лет на 10 старше Софьи, вели­че­ственно воссе­дала на кресле в огромном сумрачном зале. Две большие статуи собак сторо­жили простран­ство вокруг камина. Софья пере­хо­дила от пред­мета к пред­мету, узнавая их. Споткнув­шись о диван с витыми ручками и спинкой крас­ного дерева, она дотро­ну­лась до него и, чуть не плача, подняла расте­рянные глаза на участ­ливо смот­ревшую на нее даму. В углу, на консоли стоял ларец, похожий был у них, пока Софья не изгнала его из дома. В углу, на тумбочке с гнутыми ножками, стояла их лампа, только абажур поблес­кивал позо­лотой. Золото на голубом. Это был мамин цвет.
Даме был приятен интерес, прояв­ленный гостьей к ее обста­новке. Она легко вспорх­нула с кресла и заго­во­рила. «Знаете, мы горо­жане, но мой покойный муж вырос в подобном имении. И в свое время он настоял взять кредит, для покупки башни. Все было разру­шено. Ничего, кроме груды камней. Мой муж потратил всю жизнь и все деньги, чтобы воспро­из­вести обста­новку своего детства. Верите, мы даже Клода не отдали в музы­кальную школу, настолько стес­ненно жили. Все старьев­щики были наши. Я шила покры­вала и шторы, меняла обивку у мебели, видите абажур – это моя работа. Муж был и плот­ником и столяром, это правда, когда он на пенсию вышел. У нас и собаки были и куры. Сейчас Клод только наез­дами, моло­дежь, им все это не нужно, да-да, Клод, не спорь, вот гостей привести, – это пожа­луйста, а кладовку с зимы разо­брать не можешь. Мне уже тяжело стало рабо­тать. Клод зовет в город, но там тесно, Мари ведь рожать собра­лась, а если я перееду, тут все придет в запу­стение». Она гово­рила и гово­рила. Видно одино­че­ство ей тоже было в тягость. При этом она быстро пере­хо­дила из комнаты в комнату, пока, наконец, все не оказа­лись в кухне. Та была огромной, метров трид­цати, сбоку у двери стоял накрытый на десять персон стол. Хрустальные бокалы, салфетки, сервиз – белое на голубом, подставки под приборы – голубое на белом. Из закрытой супницы проса­чи­ва­лись знакомые запахи. Суп с клец­ками, опре­де­лила Софья. Из плиты доно­сился запах хорошо зажа­рен­ного мяса. На отдельной тумбочке стояли бутылки домаш­него вина с болта­ю­щи­мися этикетками.
Словом, обед был хорош. Несколько сортов сыра, выло­женных на блюдо, выгля­дели очень аппе­титно. Вино­градное вино было немно­жечко терпким и вязким, но пилось легко, так что, когда гости вышли из-за стола, им хоте­лось только одного – подремать.
Было преду­смот­рено и это. Всех развели по спальням, и Софья наконец-то почув­ство­вала себя как дома.
На другое утро, плотно позав­тракав, сели на автобус, идущий в Париж. Еще в Москве все та же Ядвига расска­зала им, где можно оста­но­виться. В приго­роде, по дороге в Версаль, есть маленький городок Медон, в нем Русская церковь, куль­турный центр – с библио­текой, залом, где пока­зы­вают русские фильмы и маленькой гости­ницей для палом­ников. Все это объеди­нено одним поня­тием «Русский дом». Денег за постой прак­ти­чески не берут, содержат все это хозяй­ство непо­нятно на что, видимо на пожертвования.
Когда добра­лись до Медона и разыс­кали Русский дом, поняли, что их там не ждали. Оказы­ва­ется, пола­га­лось заранее преду­пре­дить, списаться, сгово­риться по теле­фону, оно и приличней было бы. Но прогнать не прогнали, куда деваться, разре­шили пробыть несколько дней, а там и другие палом­ники подо­спеют, так что изви­ните, надо бы вам поза­бо­титься о гостинице.
Нина с дочкой и Мишей в тот же день купили билеты на поезд и на беготню по Парижу отвели 2 дня. Софья, проводив их на вокзал, пошла с зажатой в потном кулаке бумажкой в 100 баксов к насто­я­телю и вымо­лила еще неделю. Это явилось началом испол­нения мечты. Два дня, когда она бегала с Ниной по Тати и лавчонкам, не могли считаться началом испол­нения, так как Париж, как и любой Храм, требовал тишины и сосре­до­то­чен­ности. Первым был Сите.
Сидя на стуле, в Соборе Париж­ской Бого­ма­тери, Софья смот­рела на изоб­ра­жение Страш­ного суда, на зако­ванных в цепи проклятых, и реаль­ность вдруг пред­стала перед ней в ином свете. Она вспом­нила о маме. Перед ее глазами промелькнул замок, с милыми сердцу пустя­ками, которые, как цемент, скреп­ляют память о прошлом, все эти диван­чики, коро­бочки, рамочки, скатерки, которые она так лихо пристра­и­вала в мусо­ро­провод. Она вдруг не просто пожа­лела об этом, у нее захва­тило дух и забо­лело внутри от мысли, как она обижала этим маму, и как она обде­лила себя, отрезая мате­ри­альную связь со своим родом, кромсая и калеча все эти тонкие эфемерные нити. Когда друзья начали ее поки­дать, и чувство одино­че­ства все чаще и чаще посе­щало ее по вечерам, она, окру­женная своим спар­тан­ским бытом, не находя на чем оста­но­вить взгляд, утыкала его в старые фото­графии и карты, моно­тонно раскла­ды­ва­емые на клеенке. Она вдруг пред­ста­вила, как скучно было маме жить в их выхо­ло­щенной квар­тире, и какой покой возни­кает у пожилой мадам, когда она бродит по своему замку и рассмат­ри­вает, например, коллекцию коров, расстав­ленную на беско­нечных полочках. «Что еще? – мучи­тельно думала она, пере­водя взгляд на окно и вгля­ды­ваясь в Мадонну. – Что еще меня так мучит? Зачем я здесь? Даже Собор, о котором я мечтала еще в детстве, не так прекрасен наяву, и Сена и набе­режная, даже сама Тур Эйфель в мечтах более гран­ди­озна, более вели­че­ственна. Что мне дает это хождение? Оно только разру­шает мой мир, так бережно хранимый и леле­емый все эти годы. А что собственно пред­став­ляет собой так бережно хранимый и обере­га­емый мир? Что там такого, о чем всю жизнь думаешь, что прожи­ваешь такую полную, духовно богатую жизнь? Что там такого обере­га­е­мого, кроме этой свер­нув­шейся в маленькую козявку мечты? К чему эти книги, песни, кассеты, что должно было там нахо­диться, что такого погребла под собой эта глыбища, казав­шаяся сейчас такой ничтожной и лишней? Что так отвер­га­лось и затап­ты­ва­лось в угоду ей? Да и было ли, что затап­ты­вать? Боже, что же я сотво­рила со своей жизнью? Пустота, жила, не жила – все едино. Даже этого маль­чика, кото­рого мне дове­рила судьба в последний его час, и того прово­ро­нила. А ведь зачем-то Бог посадил меня в его машину… Жалкая душонка, они ведь там еще крути­лись, нет, в Париж, черт бы меня побрал. Стру­сила, ах конец моей драго­ценной духов­ности… не попаду в столь любимый и желанный город. Боже, Боже. Прости меня. А может, этот мальчик еще жив? Я ведь не видела, что там произошло, вдруг он жив и я смогу его спасти? Да нет, погиб, и все из-за меня, трус­ливой коровы. Правильно сделали, если бы пристре­лили». Она замы­чала и потрясла головой с зажму­рен­ными глазами. Присевшая рядом мона­хиня пугливо припод­ня­лась и потру­сила в проти­во­по­ложный угол. «Я должна как-то все испра­вить, – прого­во­рила Софья вслух, обра­щаясь к Мадонне. – В крайнем случае, поеду к семье, расскажу им, что он мне про них расска­зывал. Адрес выясню в милиции. Там должны знать. Может, и помогу чем». Она успо­ко­и­лась и вдруг явственно увидела стоящую в углу фигуру. Это был брат Роже. Он улыбался и махал ей рукой. Но стоило ей сделать несколько шагов в его сторону, как фигура начала таять, пока совсем не пропала. «Странное место, – думала Софья, огля­ды­ваясь на Собор и отходя от него все дальше. – Что-то со мной там произошло, пусто так, как будто близ­кого похо­ро­нила. До дому бы добраться. Ну его, этот Париж». Но деньги были плочены, и она устало и мето­дично обхо­дила все такие памятные и родные места, хотя обещан­ного себе счастья почему-то не испы­ты­вала, и даже не пони­мала, как она могла так эпатажно заяв­лять «Увидеть Париж и умереть».
Последним пунктом был Версаль. Побродив по обвет­шалым покоям и полю­бо­вав­шись пыль­ными покры­ва­лами коро­лев­ских опочи­вален, Софья, погуляв по парку, вышла к прудам, где народ кормил карпов. Зрелище было странное. Распло­див­шиеся карпы стояли стоймя, высунув розовые пятачки открытых ртов, откры­ва­ю­щихся и захло­пы­ва­ю­щихся, если в них что-то попа­дало. По поверх­ности пруда шла посто­янная рябь. Посмотрев несколько минут, Софья вздох­нула и пошла к киоску, где прода­ва­лись тради­ци­онные бутер­броды и кола. Держа бутер­брод в одной руке и бумажный стакан с колой в другой, Софья огля­ну­лась, чтобы убедиться, что брат Роже, к кото­рому она посте­пенно привыкла за время путе­ше­ствия по Парижу, следует за ней. Сидя под деревом в отда­лении, он призывно махал ей рукой. Софья удовле­тво­ренно хмык­нула. Последний разговор, казав­шийся чрез­вы­чайно важным для Софьи, остался неокон­ченным, и она жаждала продолжения.
Каждую состо­яв­шуюся беседу с братом Роже, Софья как-то назы­вала. Эту – она назвала «в прибли­жении счастья». «Если бы мы могли это понять, – слышался ей глухо­ватый голос брата Роже, – можно жить счаст­ливо, даже в самые мрачные дни…Быть счаст­ливым, – это значит идти к простоте: к простоте сердца – и жизни. Но простота не должно порож­дать суро­вости и осуж­дения, не должна лишать чело­века щедрости. Дух простоты рожда­ется из доброты сердца. Когда простота связана с сердечной добротой, тогда даже тот, кто, каза­лось бы, ничего не имеет, может созда­вать вокруг себя поле надежды». «Как это верно! – восхи­щенно шептала Софья, – как многому мне еще надо учиться и как много я, наконец, поняла. Мое желание простоты шло от душевной лени и эгоизма, а не от доброты сердца. Разная простота оказы­ва­ется бывает. Я боялась сложных ситу­аций, боялась, что меня заставят стра­дать и сопе­ре­жи­вать чужому горю, мне каза­лось, что чем проще я это себе объясню, тем меньше меня заденет и вско­лыхнёт чужая боль, не потре­вожив мой богатый внут­ренний мир. Стре­мясь к простым реше­ниям, я созна­тельно все упро­щала, забывая об окру­жа­ющих. Почему, ну почему я убежала тогда, как заяц, из машины? Почему я не расспро­сила его, кто за ним гонится? Почему я берегла себя, не желая разго­ва­ри­вать с мамой о прошлом? Мне все каза­лось, что у неё, там, нет ничего важного и инте­рес­ного для меня. А для нее? Не было вокруг меня поля надежды. Да я собственно и счаст­лива то не была никогда, – вдруг поду­мала она с удив­ле­нием. – Возможно ли оно, счастье это?» «Бог хочет, – всплыли в сознании слова брата Роже, – чтобы мы были счаст­ливы, но сможем обрести его только в единении с Богом, живущим в нашем сердце». «Он прав, хорошо бы мне позво­лили прожить еще одну жизнь, теперь, когда я многое поняла, я прожила бы ее достойно, правильно, полезно». Софья с тоской посмот­рела на сэндвич, зажатый в руке, и начала пристра­и­ваться к нему, чтобы, откусив, не выро­нить из сере­дины начинку. Обрывки беседы крути­лись в голове, пока она жевала еще теплую булку, запивая ее холодной из-за нако­ло­того льда колой. «Что же он еще говорил о счастье? Что-то самое главное, – если вспомню, моя жизнь изме­нится. Да, вот еще, тоже очень важно, – если нас одоле­вают сомнения – это не что иное, как мгно­вения неверия. Важно обуз­дать помыслы, чтобы устоять перед бесчис­лен­ными требо­ва­ниями, которые предъ­яв­ляет жизнь».
Дожевав сэндвич, она поси­дела еще немного с закры­тыми глазами, стараясь продлить воспо­ми­нания, и тут ей в ребро что-то уткну­лось. Она повер­нула голову и увидела, что вплотную к ней сидит давешний бандит, отпу­стивший ее две недели назад на свободу. «Вы что? – прошеп­тала она испу­ганно, – зачем вы здесь?»
Он ничего не ответил и засме­ялся, а в сердце начала разрас­таться боль, волнами расши­ряясь по всему телу. И вот уже над ней скло­ни­лись двое, опять прибли­зив­шийся бандит и брат Роже. Они начали спорить, но суть их разго­вора усколь­зала от Софьи, она прислу­ши­ва­лась только ко второму голосу брата Роже, обра­щен­ному к ней: «Не бойся, это переход, сейчас он закон­чится, и все будет прекрасно».
Голос уже давно молчал, когда прохожие обра­тили внимание на лежащую пожилую женщину. Красная каскетка валя­лась рядом, седые пряди в беспо­рядке трепал легкий ветерок, а бледные губы улыба­лись, как если бы она слышала суровый голос сестры Малго­жаты: «плохой город, вредный для души, не езди».