Поезд с белой табличкой «Одесса»…

Сегодня – день рождения Вален­тина Катаева. Проходят годы, а проза , особенно мовист­ская проза Катаева не туск­неет. Я вспомнил, что, когда вышла книга Сергея Шаргу­нова «Катаев», попросил свою жену, Вален­тину Голу­бов­скую , оттолк­нув­шись от неё, напи­сать эссе о Катаеве для нашего альманаха.
Знакомлю своих чита­телей с её текстом. 
                            Евгений Голубовский

Уже более трид­цати лет как умер Валентин Петрович Катаев, а интерес к нему не пропа­дает. И о его книгах, и о нем пишут. Только за последний год (может, два) вышло три книги. Книгу С. Мнаца­ка­няна даже не видели. Не всё доходит до нашей «глухой провинции у моря». Привезли нам книгу автора, фамилию забыла, прочитав которую сразу вспом­ни­лось из Досто­ев­ского: «как можно жить с фами­лией Ферды­щенко» Ну да, бог с ней с фами­лией. Уж какая доста­лась. Но с названия – беспар­дон­ного – и с первых же страниц такая нескры­ва­емая тенден­ци­оз­ность, что книгу, дальше не читая, отложила.
Но с огромным инте­ресом прочла книгу Сергея Шаргу­нова «Катаев: Погоня за вечной весной» в серии ЖЗЛ.
В преди­словии к книге автор пишет: «Исследуя судьбу Катаева, я пытался почув­ство­вать и вернуть воздух и вихрь времени, главные события русского 20 века».
На мой, чита­тель­ский, взгляд, ему, Сергею Шаргу­нову, это удалось.
Я ничего из напи­сан­ного этим автором прежде не читала. Поэтому не испы­ты­вала никаких допол­ни­тельных эмоций, наве­янных прошлыми впечат­ле­ниями от его текстов.
Делюсь своими впечат­ле­ниями, ассо­ци­а­циями, наве­ян­ными этой книгой.
…Катаев пришел ко мне, как и ко многим моим сверст­никам, в раннем детстве. На книжной полке у нас, среди других книг, стоял «Белеет парус одинокий» дово­ен­ного издания, но не первого с флаж­ками расцве­чи­вания – «Порт Онфлёр» А. Марке, а просто – белый парус на голубом фоне.
Сергей Шаргунов пишет о «Белом парусе…» «Да, конечно, сюжет идейно выверен, закручен вихрем 1905 года. …И все-таки есть что-то сильнее сюжета, страстно-лихого, порой до гротеск­ности муль­ти­пли­ка­ци­он­ного, с чудес­ными побе­дами: то прыжок за борт, то взрыв стены (ката­ев­ская тема – преодо­ление тюремных стен). Не засло­няет ли все сладкий пейзаж: таин­ственное море с парусом?..»
Я не пере­чи­тываю любимые книги детства, чтобы сохра­нить в памяти их очаро­вание, восторг, смех и слезы, пролитые над ними.
«Белеет парус…» до сих пор помню, кажется, наизусть. Уже гораздо позже, став взрослой, я поняла, почему мне была так дорога именно эта книга. В ней был, наверное, сладкий «узна­ванья миг». Будничные реалии неиз­ба­ло­ван­ного после­во­ен­ного детства преоб­ра­жа­лись стра­ни­цами книги.
В квар­тале от нашего дома на Гимна­зи­че­ской красивое здание, в высоких окнах кото­рого видны были пуга­ющие меня скелеты животных. Это был анато­ми­че­ский кабинет сель­хоз­ин­сти­тута. Кто-то из взрослых сказал: «Когда-то это была 5-я гимназия». О, рядом с нами! Наша тихая улочка в три квар­тала на старых картах назы­ва­лась Безы­мянным пере­улком, пока в конце 19 века не построили здание гимназии. Так она и стала Гимна­зи­че­ской, хоть не раз в 20-м веке меняла название. И мы радо­ва­лись, что сохра­ни­лось на угловом доме, напротив бывшей гимназии ( дом Галюз­мана – деда Виктора Корче­нова) синяя эмали­ро­ванная табличка – Гимна­зи­че­ская. И Кули­ковое поле, еще не ставшее таким страшным символом в нынешние дни, тоже рядом. И аптека на углу Канатной и Базарной, мимо которой проез­жали Петя с Павликом и отцом, возвра­щаясь из Аккер­мана. «Сбегай на Канатную, в аптеку. Купи цитрамон (аспирин и т.п)». Бегала, но со страхом: в аптеке стоял на прилавке стек­лянный шар с водой, в которой змеи­лись черные пиявки. Аптека еще недавно рабо­тала. Теперь стоит опустевшее одно­этажное здание с биогра­фией. Явно, под снос. А Ближние Мель­ницы в детстве каза­лись краем света.
Надку­санные Павликом пряники на рожде­ствен­ской елке – мне это очень нрави­лось. Я однажды с гордо­стью сказала: «У нас на елке все пряники надку­санные». Начи­танная одно­класс­ница поймала меня на вранье; «Это не у вас, это в «Белеет парус одинокий»!
Так много еще сохра­ня­лось в после­во­енной Одессе реалий из книги Катаева – от возгласов в одес­ских дворах «Паяем, почи­няем» и «дыр-дыра» до слюдяных дорожек, прокла­ды­ва­емых равли­ками-павли­ками, как на заборе дачи Маразли на Фран­цуз­ском буль­варе. И «Жили-были три китайца…» сохра­ни­лось до наших детей и внуков.
Вот эта удиви­тельная досто­вер­ность каждого пред­мета, цвета, оттенка, запаха, звука воспри­ни­ма­лась в детстве не раци­о­нально, а инту­и­тивно, чувственно.
Я прочла далеко не всего Катаева, что-то даже из прочи­тан­ного, напи­сан­ного после «Паруса» в 40-е – 50-е годы, забы­лось, следа не оста­вило. Кроме одного рассказа 1946 года «Отче наш».
Одесса, окку­пация, мама с маль­чиком совер­шает круги по зимней вымо­рочной Одессе. В поисках укрытия. Но нет для них ни укрытия, ни спасения. Последнее приста­нище – скамейка в оледе­невшем Алек­сан­дров­ском парке…
«…Потом солдаты раска­чали и легко бросили маль­чика с подо­гну­тыми ногами. Он стук­нулся о женщину, как дере­вянный, и даже немного подскочил.
Когда грузовик отъезжал, в рупоре улич­ного гром­ко­го­во­ри­теля пропел петух, возвещая начало нового дня. Затем нежный детский голос произнес с ангель­скими интонациями:
С добрым утром! С добрым утром! С добрым утром!
Потом тот же голос, не торо­пясь, очень проник­но­венно прочел по-румынски молитву господню:
Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя твое, да приидет царствие твое»…
Сергей Шаргунов резонно, на мой взгляд, заме­чает «Если бы не его новая проза, взялся бы я за эту биографию?».
С начала 60-х годов – взрыв инте­реса к Катаеву к его новой прозе. Чита­лось всё, выхо­дящее из-под его пера. Среди знакомых, не о лите­ра­турной критике речь, хоть и она чита­лась, реакция была разной. Кто-то смеялся, узнав в чело­веке-дятле прототип – Сергея Михал­кова, кто-то обижался на Катаева за Мандель­штама, в част­ности, за фразу «И я хочу экутэ»… Но Катаев был среди немногих, помо­гавших Мандель­штаму. Об этом писала Надежда Яковлевна. И Шаргунов пишет: «17 мая на един­ственном запро­то­ко­ли­ро­ванном допросе Мандель­штам показал «мате­ри­альную поддержку мне оказы­вали братья Катаевы, Шклов­ский и Кирсанов»…
Упоми­нание Ката­евым клиники дю Буше (в старых спра­воч­никах «Вся Одесса» фамилия знаме­ни­того врача писа­лась Дю-Бюше) не прошло неза­ме­ченным. В 60-е годы на чердаке клиники нашли пачки ленин­ской газеты «Искра». Сколько было статей об этом! Для библио­филов клиника Чарльза дю Буше оказа­лась связанной с русской поэзией. В дочь доктора Елену был безот­ветно влюблен Николай Гумилев. Ей посвящен цикл стихов «К синей звезде», вышедший отдельным сбор­ников в 1923 году, после гибели поэта.
В Отраду, мимо клиники Дю Буше, свора­чивая с Ясной на Уютную, проходя мимо дома Евгения Ерми­ло­вича Запо­рож­ченко – Женьки Дуба­стого – мы полвека ходили в любимый дом друзей – Сергея Зено­но­вича и Галины Григо­рьевны Лущиков. Это оста­лось с нами навсегда.
Может быть, таких благо­дарных чита­телей, как одес­ситы, у Катаева не было, хоть было их у него великое множе­ство. И таких знатоков всех одес­ских реалий. Поэтому в книге С. Шаргу­нова С.З. Лущик не раз с благо­дар­но­стью упоми­на­ется. В книге много упоми­наний одес­ситов, которые либо встре­ча­лись с В. Ката­евым, как Аркадий Львов, либо писали о Катаеве и встре­ча­лись с ним, как Алек­сандр Розен­бойм, либо, как Семен Лившин, напи­савший пародию «Алмазный мой кросс­ворд». И Олег Губарь. «Одес­ский краевед ( крае­ведов Губарь зовет «коро­едами» – ВГ) Олег Губарь, – пишет С. Шаргунов, – нашел фольк­лорные стихи 1920-х годов «Бунт в Одес­ской тюрьме»:

Раз в ЧК пришел малютка,
Стал он плакать и рыдать:
«У меня дела не шутка,
Я ищу отца и мать»… и т.д.

Олег Иоси­фович – иссле­до­ва­тель, историк и знаток Одессы с момента ее осно­вания, пушкин­ской поры, Одессы времен ее расцвета в 19-м веке. Кажется, не только со всеми знаме­ни­тыми персо­нами был знаком, мог бы раскла­ни­ваться с ними, попади волшебным путем в ТУ Одессу, знал, кто чем владел, какого роду-племени был… Просве­щенные одес­ситы это знают.
Пожалуй, первым откликом из Одессы на вышедший в 1982 году «Юноше­ский роман» В. Катаева была публи­кация в журнале «Юность» в 1986 году.
Это, конечно же, очень одес­ская и очень лири­че­ская книга. Первая мировая война, фрон­товые пере­жи­вания и госпи­таль, но, прежде всего, любовь.
Этот роман можно было бы считать доку­мен­тальным, ведь построен он на подлинных письмах и стихах, которые Ирэн Алек­син­ская, прототип Миньоны, отдала Вален­тину Катаеву (по роману – Саше Пчел­кину) в начале 20-х годов. А может, это лите­ра­турный прием? Может, письма, состав­ля­ющие книгу, напи­саны в 1981 году?
Но вот статья Евгения Голу­бов­ского и Анатолия Дроз­дов­ского «Юноше­ский роман» (Письма Вален­тина Катаева с фронта Первой мировой войны, не вошедшие в книгу), опуб­ли­ко­ванная в журнале «Юность» в сентябре 1986 года. Она была послана в журнал при жизни писа­теля, в декабре 1985 года, а напе­ча­тана была через пять месяцев после его кончины. Несколько писем, сохра­нив­шихся в доме на Пиро­гов­ской, 3, где жили и Алек­син­ские, и Катаевы, не отданные в двадцатых. Они запол­няют пробелы в этом доку­мен­тальном (подчер­киваю) романе.
Влюб­лен­но­стей у Катаева в те годы было много, пере­пи­сы­вался он и с сест­рами Шамра­ев­скими, и с Зоей Корбул.
Но вот отрывок ново­най­ден­ного письма в стихах:

Ирэн, я видел вас во сне
И нынче полон только вами,
Как хорошо, как славно мне
Писать о вас, Ирэн, стихами!

В 1927 году, 27-летняя Ирина Алек­син­ская умерла от тубер­ку­леза. И какое-то мисти­че­ское соеди­нение с Ката­евым. Она была похо­ро­нена на Втором клад­бище, в ограде, рядом с роди­те­лями Вален­тина Катаева.
Может, напрасно Сергей Шаргунов посто­янно подчер­ки­вает, что Алек­син­ская была гене­раль­ской дочкой. Влюб­лен­ность не признает сословных рангов. А смерть урав­ни­вает всех.
Позже появи­лась публи­кация в альма­нахе «Дери­ба­сов­ская-Рише­льев­ская» Евы Крас­новой и Анатолия Дроз­дов­ского «Весенние» юноше­ские стихи В.П. Катаева». И книга Алены Явор­ской «Влюб­ленный Валентин». И другие публикации.
Я говорю по теле­фону с Милой, женой (рука не подни­ма­ется напи­сать – вдовой) Алек­сандра Розен­бойма и расска­зываю, что читаю книгу о Катаеве, где много упоми­наний о Саше. В част­ности, мне нравится сюжет, в котором Саша спра­ши­вает Вален­тина Катаева о его самой первой жене Людмиле Гершуни, брак с которой длился всего восемь месяцев: «…тот вски­нулся: «Откуда вы знаете?!». Милочка, тут же мне отве­чает: «Гершуни покон­чила с собой». Что значит быть столько лет женой Алек­сандра Юлье­вича! Я ведь ей не сказала, что у Шаргу­нова напи­сано: «Лущик и Розен­бойм утвер­ждали: «После разрыва с Ката­евым она покон­чила с собой…»
«Катаев никому не говорил о Людмиле» – пишет Шаргунов и через несколько строчек добавляет:
«Об этом браке дети Катаева услы­шали от меня…».
Печально. Эту книгу уже не прочтут Лущик и Розен­бойм. Сколько часов прошло бы в разго­ворах о ней, добав­ленных ими подроб­но­стей, деталей и прочего интересного…
Когда вышел «Алмазный мой венец», не раз спра­ши­вали: «Кто такой «эскес»? Первым назвал насто­ящее имя – Семен Кесельман – Сергей Лущик. У него хранился архив Кесель­мана. Несколько лет назад был издан сборник стихов и рисунков Семена Кесель­мана, хранив­шихся в этом архиве, – «Стек­лянные сны».
Один эпизод, о котором пишет автор книги, ссылаясь на Сашу Розен­бойма, – последний приезд В.П. Катаева в Одессу. Это был апрель 1974 года, Валентин Катаев с женой прие­хали в Одессу 8 апреля – их офици­ально пригла­сили власти на трид­ца­ти­летие осво­бож­дения Одессы от окку­пантов. На 10 апреля. Я хорошо помню этот приезд по Жени­ному рассказу.
Голу­бов­ский поехал на вокзал, к поезду, чтобы попро­сить Катаева об интервью для «Вечерней Одессы». Я с нетер­пе­нием ждала Жени­ного возвра­щения. Кроме Жени, был кто-то из Одес­ского отде­ления Союза писа­телей и какой-то чиновник из горсо­вета. Чиновник сообщил Катаеву, что жить с женой он будет не в «Лондон­ской», а в «Черном море». Катаев расстро­ился. Женя говорит, когда приез­жает какой-нибудь чиновник из Киева, все стоят на цырлах, живет он либо в «Лондон­ской», либо в «Красной». Разве этот клерк пони­мает, что такое «Лондон­ская» для Катаева?! Это память о прежней Одессе, о друзьях…Это символ!»
В гости­нице долго продол­жа­лось оформ­ление. Катаев заполнил карточку свою, затем жены. Нерв­ничал. Разго­ва­ри­вать в такой обста­новке было нелепо. Хоть пере­бро­си­лись несколь­кими фразами по дороге.
И всё же Валентин Петрович на интервью согла­сился, но назначил встречу на следу­ющее утро в гости­нице. Когда в назна­ченный час Женя появился в гости­нице «Черное море», адми­ни­стратор сказала: «Катаевы сегодня утром улетели в Москву». Голу­бов­ский ей в ответ: «Очень жаль!».
Потом, постояв еще минуту, говорит: «У Вас оста­лись реги­стра­ци­онные карточки Ката­евых. Они вам не нужны, а мне они нужны для работы» Дама за стойкой протя­нула эти две карточки. Так и остался у нас этот авто­граф Вален­тина Катаева.
Когда был прочитан «Вертер…», невольно вспом­нился ката­ев­ский «Отец», напи­санный и напе­ча­танный в 20-е годы. Шесть месяцев, прове­денные в ЧК, в тюрьме, в ежедневном и еженощном ожидании расстрела – такое оста­ется в памяти, в подкорке на всю жизнь.
Не случайно судьба Виктора Федо­рова, сына писа­теля Алек­сандра Митро­фа­но­вича Федо­рова, к кото­рому на Дачу Кова­лев­ского, к Бунину, ходил юный Катаев, была ему так близка. Сергей Зено­нович Лущик пока­зывал нам хранив­шиеся у него рисунки Вити Федо­рова (из архива писа­теля Сергея Бонда­рина, сола­гер­ника Федо­рова), сделанные на невзрачной серой бумаге в лагере. «Реальный коммен­тарий…» к «Вертеру…» С. З. Лущика будет написан несколько позже, тираж тут же разой­дется и станет библио­гра­фи­че­ской редкостью.
В разго­воре о детских воспо­ми­на­ниях с лите­ра­ту­ро­ведом Борисом Гала­новым, также родив­шимся в Одессе, Катаев призна­вался: «Я могу побрё­хи­вать как белле­трист, но в подроб­но­стях всегда точен».
О волшебной точности и любви к деталям у Катаева Сергей Шаргунов пишет много и с явным удоволь­ствием. Признаюсь, детали, вкусно выпи­санные, я часто запо­минаю лучше, чем какие-то важные рассуждения.
Вот С. Шаргунов цити­рует сына писа­теля – Павла Вален­ти­но­вича: «…Отец был строен, моложав, обрызган англий­ской туалетной водой «Аткинсон» из боль­шого квад­рат­ного флакона.»
Невольно вспо­ми­на­ется из «Разбитой жизни…» – «…исто­чавшей тонкий запах специ­альных мужских аткин­со­нов­ских духов…». Я срав­ни­тельно недавно в коммен­та­риях к «Разбитой жизни…» даже цити­ро­вала Андрея Белого:

В волнах летаю котильона,
Вдыхая запах “poudre Simon” ,
Влюб­ляясь в розы Аткинсона…

Помню, смея­лась до слез, когда учитель физики в 5-й гимназии по кличке «Бурис» ставил опыт превра­щения твер­дого тела в жидкость. Приносил в класс твердое тело – лед. Посте­пенно твердое тело превра­ща­лась в жидкость – воду. «Бурис» – реальный человек. Борис Тимо­фе­евич Акацапов жил в Стурд­зов­ском пере­улке, 2. Думаю, ходил пешком и в 5-ю мужскую гимназию, и на Екате­ри­нин­скую площадь, 7, в женскую гимназию Ю. А. Соловей. Жало­ванье препо­да­ва­теля и тогда было не слишком большим. Как и отцу Вален­тина Катаева, и многим другим прихо­ди­лось рабо­тать не в одном учебном заве­дении. Поча­со­вики, сказали бы теперь.
В те времена больше ходили пешком. Юрий Олеша описал свой маршрут – с Каран­тинной в Рише­льев­скую гимназию – по Грече­ской, свернув на Рише­льев­скую до Дери­ба­сов­ской, по Дери­ба­сов­ской, мимо мага­зина Баржан­ского, до Соборной площади и по Садовой до Торговой, до гимназии. Семен Липкин вспо­минал, как «путе­ше­ствовал» с Пушкин­ской на Даль­ницкую к Багриц­кому – не близкий свет… Еще дальше, к Бунину на Дачу Кова­лев­ского, ходил и сам Валентин Катаев.
Для меня насто­ящий Катаев начался пове­стью «Отец», где сын и отец носят фамилию_Синайский (подобные фамилии давали часто семи­на­ри­стам), а завер­шился публи­ка­цией в январе 1986 года повести «Сухой лиман» в «Новом мире». Через три месяца Валентин Петрович Катаев ушел навсегда, надеюсь, в вечную весну.
Прочитав ее трид­цать лет назад, больше к ней не возвра­ща­лась. Тем инте­реснее мне было читать главу о «Сухом лимане». Перво­на­чальное название повести «Ветка Пале­стины» было отверг­нуто, пишет Шаргунов, журналом. Другой вариант названия – «Икона ликом вниз» – тоже был не принят редакцией.
«В 1960-е годы, – пишет С. Шаргунов, – «бывший мальчик Саша», пожилой членкор Академии наук (в котором угады­ва­ется автор), приехал в город детства Одессу и опра­вился в военный госпи­таль наве­стить двою­род­ного брата, воен­ного врача в отставке.
За братом, «бывшим маль­чиком Мишей», просту­пает двою­родный брат Вален­тина Петро­вича Алек­сандр Нико­ла­евич Катаев». Это тот Саша, с которым в детстве играл Валя Катаев «в бобо­ры­кина», пере­вернув вверх дном тоне­тов­скую качалку, (в «Разбитой жизни…»). В повести – двою­родные братья Синайские.
Госпи­таль на Пиро­гов­ской, маври­тан­ская арка на Фран­цуз­ском буль­варе. Воспо­ми­нания о детстве, о «запахе церков­ного ладана», которым пропи­та­лись «с младых ногтей». Последняя фраза в повести – «Сухой лиман они назы­вали Гени­са­рет­ским озером».
«Последняя проза. Пред­смертная», – пишет Сергей Шаргунов и через три стра­ницы в этой главе продолжает:
«Откли­каясь на повесть, в эмигрант­ском журнале «Грани» из нью-йорк­ской боль­ницы, 81-летняя фольк­ло­рист и лите­ра­ту­ровед Елена Тудо­ров­ская в своей пред­смертной рецензии воскли­цала: «Даже удиви­тельно, как опуб­ли­ко­вали в совет­ской печати это свое­об­разное произ­ве­дение» и обозна­чала «крепкую связь с самым духом христи­ан­ства» как хлеб, важнейшую в повести»: «Стра­ницы насы­щены симво­ликой Церкви, симво­ликой христи­ан­ства… Члены семьи назы­вали Сухой лиман, где они жили летом, Гени­са­рет­ским озером. Значит, они сами срав­ни­вали себя с после­до­ва­те­лями Христа… Не имеет ли в виду В. Катаев и себя в каче­стве Ученика?».
Я послала этот отрывок с цитатой из рецензии Нине Аловерт, дочери Елены Алек­сан­дровны Тудо­ров­ской. Вот отрывок и ответ­ного письма Нины:
«Да, Вадимов просил маму напи­сать рецензию на эту книгу, она вышла уже после смерти мамы. Мама редак­ти­ро­вала свою рецензию, уже умирая в боль­нице. Когда я привезла ее в боль­ницу, ее поме­стили в реани­ма­ци­онное отде­ление, прикре­пили трубочки и провода, и мама сказала: «А теперь привези мне бумагу, ручку и черно­вики статей. Не буду же я лежать просто так».
Две заме­ча­тельные женщины – мать и дочь!
Когда в недавнем пылу деком­му­ни­зации меня­лись названия улиц и городов, Ильи­чевск, выросший на Сухом лимане, пере­име­но­вали в Черно­морск. Невольно пронес­лось в голове «Черно­морск будет вольным городом!». Так мельк­нула тень Вели­кого комби­на­тора, его созда­телей – И. Ильфа и Е. Петрова, и пода­рив­шего им этот образ Вален­тина Катаева.
Об Одессе часто пишут, говорят как о городе веселом. Но в лучших, самых значи­тельных, произ­ве­де­ниях Катаева столько траги­че­ской истории, траги­че­ских событий в истории Одессы на протя­жении 20 века. Сергей Шаргунов пишет: «Катаев часто повторял: война убила его веру». Только ли война?..
Два квад­рата – от Преоб­ра­жен­ской к морю, и от Преоб­ра­жен­ской, под углом к ней, другой квадрат. Так на карте выглядит исто­ри­че­ский центр Одессы с ясным и четким пере­се­че­нием улиц, окру­женный первой чертой порто-франко. А за ней – с одной стороны – «степь нагая», с другой – море с боже­ственной в своей безупреч­ности линией горизонта.

Волшебный круг «Одес­ской квадратуры».
Каждый день, выры­ваясь из леса,
Как любовник в назна­ченный час,
Поезд с белой табличкой «Одесса»
Пробе­гает, шумя, мимо нас.
Пыль за ним зави­ва­ется душно,
Стонут рельсы, от счастья звеня,
И глядят ему вслед равнодушно
Все прохожие, кроме меня…
                     Валентин Катаев. 1944 год.

После­словие.
Помню, как будучи у нас в гостях Павел Катаев обещал пере­дать руко­пись книги «Уже написан Вертер», которая в ходе работы подверг­лась многим сокра­ще­ниям, Одес­скому лите­ра­тур­ному музею. Павел Вален­ти­нович умер. А ведь руко­пись этого чисто одес­ского романа может многое приот­крыть и в судьбе автора, ив твор­че­ской лабо­ра­тории писа­теля. Как хоте­лось бы, чтоб наслед­ники Катаева осуще­ствили волю его сына.