Король Бродвея

1.
Когда-то в городе Берди­чеве был шикарный Бродвей. Это было в сере­дине хрущёв­ских лет, и это было неза­бы­ва­емое время.
По улицам еще ездили «Победы» и трофейные «Опели». Да мы еще дона­ши­вали креп­дешин соро­ковых годов. Ещё были молоды фрон­то­вики. Они убивали публику шириной своих штанин.
Музы­канты разу­чи­вали рок-н-ролл. К брюкам-дудочкам еще не привыкли, но расстре­ли­вать за них уже не требо­вали. Народ зага­дочным шёпотом говорил про секс. Что это такое, никто не знал. Но все уже крас­нели. Неко­торые даже беременели.
Жизнь кипела.
Бродвей нахо­дился на улице Либк­нехта. Это был смач­нейший кусочек вечер­него пейзажа, который начи­нался от башни. В детстве я думал, что эта башня зовётся Пизан­ской. Потом оказа­лось, что она водонапорная.
К семи вечера Бродвей запол­нялся публикой. Этих людей нельзя было назвать прохо­жими. Они по улице – не прохо­дили. Они по ней – флани­ро­вали. С расста­но­вочкой, с бонбончиком-с!
Пред­ставьте себе этот кайф, и вы поймёте, каким – в тысячу раз лучше! – он был тогда.
Вы медленно флани­руете по Бродвею. Вы одеты в самое лучшее. Бродвей не терпит случайных пиджаков. А ваши туфли не просто начи­щены. Они – свер­кают. Если они не будут свер­кать, завтра весь город будет назы­вать вас паршивым шлепером. Перед вами закро­ются двери лучших домов Берди­чева. И вы поймёте, что Бродвей – не туалет.
Знакомые лица. Здрас-сьте, и как вы пожи­ваете? А вы? Но мы ж за это первые спро­сили! А мы такие скромные, шо лучше мы ответим последними!
Чья-то улыбка. И чьи-то зага­дочные глаза из-под потря­са­ющих ресниц…
Я выходил на Бродвей с бабушкой и дедушкой. Мне было пять лет, но я был уже тот мальчик. Каждый вечер я в кого-то влюб­лялся. В кого – не помню. Их было много, и я страстно любил их всех.
Мы проплы­вали мимо церкви. Мимо ресто­рана. Мимо гастро­нома. Потом начи­нался кашта­новый бульвар, и бывший костёл, где когда-то венчался Оноре де Бальзак.
Наконец, мы выплы­вали на пятачок перед кино «Фрунзе». Над афишами гуляли лампочки: синие, жёлтые, красные, зелёные. Это был праздник, но хоте­лось, чтобы он стал еще больше. И это испол­ня­лось. У кино стояла голубая дере­вянная будка. В ней сидел король Бродвея. Это был гази­ропщик Изя.

2.
Это был фено­ме­нальный человек. Когда я вспо­минаю про него, я ударяюсь в лирику. И тогда я спрашиваю:
– Мошкара из не-Берди­чева! Что вы можете знать про гази­ропку, если вы никогда не знали Изю! Я пере­вожу дыхание, и я начинаю вам объяс­нять. Насто­ящая гази­ропка – это совсем не та бзыц-бзыц-параша, которая за три копейки нали­ва­лась из автомата.
Насто­ящая гази­ропка начи­на­ется с мокрой клеёнки, по которой жадно ползают осы. Пальцы маэстро каса­ются вентиля-бабочки, и в стакан, который назы­ва­ется стаканчик, тонко льётся сироп. Хоп! – и стаканчик уже под гази­ро­ванной струёй, как артист под овацией публики. Хоп! – и цымис, который полу­чился, вы можете попро­бо­вать лично.
Не падайте от счастья. Обморок от счастья – это все равно обморок. Лучше сделать заказ на еще один стаканчик. Гази­ровка была еще в двух местах Бродвея. Напротив башни и в гастро­номе. Но только у Изи она имела название «гази­ропка» или даже «гази­ро­почка». Изя умел её делать.

3.
Он был маленький человек с большой лысиной, приплюс­нутым носом и смеш­ли­выми глазами, которые видели клиента насквозь. Он знал про нас все. Мы про него – только обрывки сплетен.
Якобы Изя делает миллионы с недо­ли­того сиропа.
Якобы Изя имеет не дом, а виллу, где-то за буль­варом. Никто её не видел, но знали про неё все.
Якобы Изя купил на имя тёщи своего племян­ника авто­мо­биль «Волга». Народ спорил, как Изя это провернул. Народ знал все тонкости. Не было только самого авто­мо­биля. Изя ходил пешком. Води­тель­ских прав он не имел. Он, кажется, вообще не знал, что это такое. Гово­рили также, что Изю – взяли. Шмон идёт с большим тара­рамом. Потные груз­чики уже грузят золото.
Эту новость город обсуждал каждое лето. Народ бежал на Бродвей смот­реть: правда или нет. Но это опять была неправда. Может, Изя делал сиропные миллионы. Может, не делал. Это оста­лось тайной 20 века.
Слухов про Изю было больше, чем про Хрущёва. Это не мешало народу любить Изю. У его будки всегда была очередь.
– Нам, это самое, с двойным сироп­чиком, – говорил клиент.
– Что такое? – спра­шивал Изя. – Имеем событие? Так почему не с тройным?
Изя наливал три с тройным, но брал как за три с двойным.
Праздник так праздник. Изя уважал чужие празд­ники. Своих у него, похоже, было мало.
Его гази­ропка роскошно пени­лась и роскошно лилась. Если она звалась клуб­ничной, значит, у неё был-таки вкус клуб­ники, а не марга­рина. Вишнёвая гази­ропка пахла-таки вишнями. У других так не полу­ча­лось. У других всякая вода пахла одина­ково: никак. Они были гази­ров­щи­ками, но не газиропщиками.
А очередь к Изе тоже была особенной. Эта очередь всегда расска­зы­вала анек­доты и всегда смея­лась. Изя подки­дывал хохмочку, и она шла гулять по Бродвею. От Изи, говорил народ.
Бродвей начи­нался в Нью-Йорке и закан­чи­вался в Берди­чеве. Там, где стояла Изина будка. За ней тоже был бульвар и продол­жа­лась улица. Но там был уже не Бродвей. Там опять была улица Либк­нехта. И фонари там горели уже совсем не так.
Прошло еще лет десять, и будки не стало. Изя тоже куда-то пропал. То ли ушёл на пенсию, то ли поехал в Эрец. Бродвей теперь другой, и короли там другие.
Но моего Бродвея там больше нет. Того Бродвея, который начи­нался в Нью-Йорке и закан­чи­вался в Берди­чеве, и где королём был Изя-газиропщик…

Этот
ужасный Ося!

1.
Был такой Ося.
Он и теперь есть.
Но в Берлине.
А тогда он был – в Таллинне. Сред­него роста, поджарый, с креп­кими плечами. Веро­ятно, ему было тогда чуть за трид­цать. Как и Довла­тову. Но в его черных, коротко стри­женных волосах уже была отчёт­ливо заметна проседь. Это делало его импо­зантным. Ося был красив. Спор­тивен. Одевался модерно, с намёком на интел­лект. Женщины к таким – нерав­но­душны. Хотя я не помню, чтобы о нем гово­рили, как о ловеласе.
Довлатов говорил мне, что в юности он был боксёром. Я не верил. Не верил, что он способен кого-то ударить. Даже на ринге. Хотя комплекция у него была – как у громилы.
А про Осю Довлатов говорил, что тот раньше был хорошим боксёром. То ли в Ташкенте, то ли в Баку.
В это я – верил.
Когда Ося смотрел на меня, он, каза­лось, ощупывал меня взглядом. Профес­си­о­нально. С намёком: куда бы влепить кулаком. Так, чтобы я лёг и не встал.
Меня воро­тило от этого взгляда. У меня была своя мечта: влепить Осе графином по голове. А потом выбро­сить его с шестого этажа. Там, где была редакция.
Он меня – презирал.
Я его – ненавидел.
В Таллинне он был един­ственным, кого я ненавидел.
Там были разные люди. В том числе непри­ятные. Но я не удоста­ивал их нена­ви­стью. Нет смысла нена­ви­деть мелкоту.
А нена­ви­деть Осю – был смысл. Он был, конечно, не мелкота.
Но как он был ироничен! О, как он был ироничен! Он входил в наш кабинет и спра­шивал у меня:
– А где люди?
– А я что, не человек?! – отвечал я.
– Рано, мальчик, рано! – благо­де­тельно говорил Ося. – Ты пока не дошёл до звания чело­века. Ты сопля, разма­занная по стенке. Когда ты станешь человеком?
– Когда ты отсюда исчезнешь!
– А в моем присут­ствии – никак? – удив­лялся Ося.
Он ухмы­лялся и садился на диван. Ждать, пока придут люди. А я утыкался носом в репортаж. Перед моими глазами плыл туман. Я не мог напи­сать – ни строчки.
Мне было 20 лет. Я был совсем неплохим репор­тёром. Из коман­ди­ровок я привозил по 7-10 репор­тажей. На свои гоно­рары я был прекрасно одет! Красный твидовый пиджак, зелёные брюки, белые носки и шоко­ладные туфли на плат­форме. Шик! Блеск! Безвку­сица – это признак тяжёлой провинциальности.
А кто был Ося? Хотел бы я знать! Я не мог понять, где он рабо­тает? Кажется, нигде. Он подра­ба­тывал как фото­ре­портёр. Но не часто. На такие гоно­рары было – не прожить. Я думал: может он контра­бан­дист? По ночам пере­плы­вает Финский залив, заку­пает в Хель­синки духи и колготки, а потом плывёт назад. Почему бы ему не утонуть по дороге?
Однажды мне под утро приснился сон: как Ося тонет в заливе. Буль-буль! Бу-уль-бу-у-уль! И нету Оси.
Это был приятный сон. Я проснулся в прекрасном настро­ении! Но у дверей редакции встретил живого Осю. Он озабо­ченно спросил:
– А как теперь в Берди­чеве? Я слышал, там теперь все мужчины носят белые зимние пальто с крас­ными ворот­нич­ками. Это правда?
– Не-ет! – прохрипел я.
– Правда, правда! – сказал Ося. – Это знает весь мир! Продай мне твой роскошный красный пиджак. У меня дома кончи­лись половые тряпки.
Я не нашёл, что отве­тить. Когда я видел Осю, моё остро­умие – умирало.
Теперь вы можете понять, как я его нена­видел! О, как!

2.
Наша завот­делом Гати смот­рела на Осю с недо­уме­нием. Ни хорошо, ни плохо. Но она давала ему заказы на снимки. Иногда. Он приносил хорошие фото­графии. Гати придир­чиво их рассмат­ри­вала. Пожи­мала плечами, но, как правило, брала. Кажется, она не очень-то призна­вала его талант фото­ре­пор­тёра. Она была не капризна, но ценила в людях состо­я­тель­ность харак­тера. С умиле­нием подо­зреваю, что в Осе она это каче­ство – не нахо­дила. Един­ственным кумиром Гати был её муж. Довла­това она ценила за ум и мастер­ство репор­тёра. Меня она… ну, может и ценила. По празд­никам. Не чаще. Но я трепетно наде­ялся, что Осю она терпеть не может. Это была сладкая надежда!
Стол Довла­това был в трёх метрах от моего. Приходил Ося с фото­ко­фером, и Довлатов говорил:
– А-а-а!
Я искал подтекст этого «А-а-а!» и не находил. Ося подса­жи­вался к Довла­тову. Они начи­нали гово­рить черт знает о чем. Они были прия­те­лями. Ни близ­кими, ни даль­ними. Посе­ре­дине. Меня сердило, что Сергей так мило бесе­дует с этим оц-тоц-пере­вертоц. Так я называл Осю: скромно и по-бердичевски.
Иногда они шли в бар на первом этаже – продол­жить беседу. Однажды я взял там чай, пару бутер­бродов и подсел к ним за столик. Рядом с Осей. Я стал есть бутерброд.
– Не пода­вись! – ласково прошептал Ося мне на ухо.
И что вы думаете?! Я таки чуть не пода­вился! Они гово­рили о лите­ра­туре. Я слушал и пробовал понять суть. Но так и не понял. В тот раз говорил, в основном, Ося. А Довлатов то поднимал брови, то опускал. Я был уверен, что Довлатов и сам не пони­мает Осин монолог. Но Сергей, как назло, стал кивать. С пони­ма­нием. Я не мог это стер­петь. Я доел бутер­броды и ушёл. Гордо! Никем не понятый, сам ничего не понявший.
Потом в кабинет вернулся Довлатов. Он оста­но­вился посреди каби­нета – огромный, в сером твидовом пиджаке. Довлатов не был моим кумиром. Но – я обожал его. Больше чем кумира! Он таким и остался для меня: един­ственным чело­веком, кото­рого я по-насто­я­щему люблю. Даже маму я так не люблю, как его.
Он стоял посреди каби­нета. Он задум­чиво сказал:
– Бывают разные люди. Умные, серые и дураки. Но от этого Оси можно забеременеть!
– Такой тупой? – с надеждой спросил я.
– Кто? – не понял Довлатов. – Я?
– Нет! Ося, конечно!
– Не тупой, – сказал Довлатов.
Больше ничего не сказал. Я был огорчён. Я так хотел, чтобы Сергей назвал его тупым!
Я тяжело вздохнул. Спустился в кассу и получил деньги. Вспомнил про Осю – и неожи­данно поехал в Kaubamaja (Дом торговли). Там резко купил себе черный эстон­ский пуловер и светлые финские брюки. А кроме того – черные носки. Там же и пере­оделся. Свой красный пиджак и зелёные брюки я отнёс в родную море­ходку. Там встретил одного салагу из моей бывшей роты. Это был курсант первого курса. Белорус, из глухой деревни. Тихий – как штилевое море.
– Купи граж­данку! – сказал я. – Пиджак и брюки, почти новые. Прие­дешь в деревню – все бабы в обморок упадут!
– Упадут, – кротко согла­сился он. – Поду­мают, что я тут учусь не на моряка, а на клоуна!
Ни за что не хотел купить! Очень стес­нялся. Но я все-таки всучил ему пиджак и брюки. Бесплатно. Потом он продал это какому-то хиппи из Ленин­града: за 5 рублей. Почти новые вещи, которые мне обошлись в 70 рублей!
Ну?!
Надо после этого жить?!
Я был глубоко ошарашен. Признать себя дураком я, конечно, не мог. Молод был. Поэтому я во всем обвинил анти­се­митов и Осю. Который, в свою очередь, анти­се­митом быть не мог, потому что был – семитом.
Теперь вы уже точно поняли – как я его ненавидел!
О, как!
Не за то, что он – семит. А за то, что он – хуже антисемита!

3.
Но наша зав Гати гото­вила мне подарок. Она чувство­вала, как я люблю Осю. И видела, как Ося любит меня. Она решила нас – поми­рить. У неё были такие стран­ности: мирить тех, кто родился не там и не тогда.
Она решила послать нас обоих в коман­ди­ровку. В деревню: то ли под Раквере, то ли под Вильянди. Она сказала коротко: «Найдите там что-то интересное».
Я часто так работал: ехал – куда, не знаю сам. По методу Довла­това. Он говорил так:
– Боря, напи­сать репортаж – это пустяк. А найти тему для репор­тажа – это меньше, чем пустяк. Люди ходят и ничего не заме­чают. А ты – ходи и замечай. Идёшь по улице Пикк, трое рабочих роют яму. Спроси у них: ребята, что вы тут роете? А зачем? А почему? Они тебе объяснят. Выпей с ними бутылку пива, напиши репортаж, и 15 рублей у тебя в кармане! Понял? Так и делай!
Я так и делал.
Но Ося мне устроил ТУ коман­ди­ровку! Это была не коман­ди­ровка. Это был ад!
Ося поставил мне условие:
– В 6.30 утра ты должен заехать за мной на такси и отвезти моё тело на вокзал.
– На такси?! – закричал я. – Кто ты такой? Фидель Кастро? Почему ты сам не можешь прие­хать на вокзал?!
– Я старый, больной человек, – спокойно объяснил Ося. – А ты – салабон из Берди­чева. Я тихий, кроткий, печальный. А ты юный, наглый фраер. Я за фото в газете получу 5 рублей, а ты за репортаж – 25 рублей. Ну, кто за кем должен заезжать?
– А почему ты на трамвае не можешь прие­хать?! За 3 копейки?
– Потому что я люблю такси! – ответил Ося.
Хорошо. Я стиснул зубы. Я встал на рассвете. Час искал такси. Приехал к нему ровно в 6.30. Сначала звонил в его дверь. Потом бара­банил по ней кулаком. Он открыл дверь, зевнул и сказал, что еще спит, но через пятна­дцать минут – выйдет .
Он вышел через 30 минут. Я не мог с ним разго­ва­ри­вать: меня трясло. Мы поехали на вокзал.
В совхозе нам сказали, что у них рабо­тают лётчики-опыли­тели. Мы поехали к лётчикам на поле. Там стоял самолёт АН-2, известный под назва­нием «куку­рузник». Я хотел начать разговор с лётчиком, но интервью стал брать почему-то Ося. Я слушал и запи­сывал в блокнот. Я не мог раскрыть рот: Ося это успевал раньше. Как вам нравится этот способ интервью? Когда репортёр молчит, а фото­граф – задаёт вопросы! Это было самое черное интервью в моей жизни!
Самолёт взлетел. За ним потя­нулся шлейф хими­катов. Ветер сдувал их в нашу сторону. Ося ладонью закрыл рот и нос. Но мне успел сказать:
– Открой рот пошире. Это не хими­каты. Это – витамины.
Я до сих пор помню эту коман­ди­ровку! Больше с ним в паре я никогда не работал. У меня не было на это сил!

4.
Шли годы. Довлатов был уже в Америке. Осю я старался не видеть. Я печатал рассказы в журналах. Писал скетчи для эстон­ских арти­стов. Делал газетные интервью. Ося то мелькал, то исчезал. Однажды, в Доме печати, он с неожи­данным инте­ресом спросил:
– Я слышал, ты стал писателем?
– Нет.
– Это не ты печа­таешь рассказы?
– Нет. Не я.
– Странно, – сказал Ося. – А мне гово­рили, что какой-то Боря печа­тает паршивые рассказы, которые противно читать! Значит, это не ты. Спасибо, ты меня успо­коил. А то я очень за тебя пере­живал! Я думал, что этот графоман Боря и ты – это одно лицо!
Он щедро улыб­нулся. Я тоже улыб­нулся – но кисло.
В Таллинне начала выхо­дить еврей­ская газета. Первое время она мне была скучна, её тогда делали не профес­си­о­налы, а случайные люди. Но вдруг она изме­ни­лась: к лучшему – её редак­тором стал Ося.
Я передал ему, через одного знако­мого, пять своих коротких рассказов. Ждал, когда их напе­ча­тают. Через три месяца я позвонил Осе:
– Ты читал мои рассказы?
– Да.
– Ты будешь их печатать?
– Наверное. Может быть.
– Когда?
– Жди, – сказал Ося тёплым голосом.
Я знал, что такое тёплый голос Оси, когда речь идёт обо мне. Я понял, что он мои рассказа НИКОГДА не напе­ча­тает. Я был прав. Он их так и не напечатал.
Но и Ося был прав. Это были слабые рассказы.

5.
Прошло десять лет. В Штут­гарте мне позво­нила знакомая эмигрантка:
– Я была на еврей­ском семи­наре, встре­тила там твоего таллинн­ского коллегу. Его звать Ося. Он говорил о тебе очень тепло. Сказал, что всегда любил тебя. Просил пере­дать тебе его номер теле­фона в Берлине.
Я записал номер. Конечно, я не хотел звонить Осе! Но позвонил. Он сказал, что хотел бы почи­тать мои рассказы. Конечно, я не хотел посы­лать ему свои рассказы! Но послал. Это был свежий номер тель-авивской «Роман-газеты» с моими десятью рассказами.
На другой день, поздно вечером, он позвонил мне. Сказал, что прочитал эти рассказы. Компли­ментов не говорил. Хотя один компли­мент был: «При чтении твоих рассказов я ни разу не заскучал». Он говорил, а я слушал впол-уха. Сначала. Но вдруг я – стал слушать. Я не верил своим ушам! Ося говорил о моих рассказах такие точные слова, которых я ни разу ни от кого не слышал! Он меня понял – как никто другой. Мой стиль. Мою автор­скую психо­логию. Это были чёткие, выве­ренные слова. Я понял, наконец, почему Довлатов охотно с ним бесе­довал. Ося сказал, что готов помочь издать мою книгу в России, что у него есть контакты. Кроме того, он готов напи­сать рецензию о моих рассказах. Я понял, что он и в прежние годы ждал от меня только одного: уровня. Мы пере­стали быть врагами.
В ту ночь я долго не мог уснуть…