Как читать книгу
К вопросу о топ-темах и соот­но­шении проза/поэзия

Идея книжной ярмарки в городе, где век тому назад лишился рассудка Ницше, обещает инте­ресный круг чтения. Вернее, лист Мёбиуса (обычно имену­емый порочным кругом), ибо несколько стендов на этой книжной ярмарке заняты полными или избран­ными собра­ниями этого вели­кого немца. В целом беско­неч­ность - довольно ощутимый аспект книго­из­дания, хотя бы потому, что оно продле­вает суще­ство­вание покой­ного автора за пределы, на которые он рассчи­тывал, или обес­пе­чи­вает автору живому будущее, которое все мы пред­по­чи­таем рассмат­ри­вать как нескончаемое.
В целом, книги, в действи­тель­ности, не столь конечны, как мы сами. Даже худшие из них пере­жи­вают своих авторов - главным образом, потому, что они зани­мают меньшее физи­че­ское простран­ство, чем те, кто их написал. Часто они стоят на полках, собирая пыль еще долго после того, как сам писа­тель превра­тился в горстку пыли. Однако даже эта форма буду­щего лучше, чем память нескольких пере­живших тебя родствен­ников или друзей, на которых нельзя поло­житься, и часто именно стрем­ление к этому посмерт­ному изме­рению приводит наше перо в движение.
Поэтому, когда мы крутим и вертим в руках эти прямо­угольные пред­меты in octavo, in quarto, in duodecimo и т. д. и т. д., - мы не слишком ошибемся, если пред­по­ложим, что ласкаем в руках, так сказать, реальные или потен­ци­альные урны с нашим возвра­ща­ю­щимся прахом. В конце концов то, что затра­чи­ва­ется на книгу - будь то роман, фило­соф­ский трактат, сборник стихо­тво­рений, биография или триллер, - в сущности, собственная жизнь чело­века: хорошая или плохая, но всегда конечная. Тот, кто сказал, что фило­соф­ство­вание есть упраж­нение в умирании, был прав во многих отно­ше­ниях, ибо, сочиняя книгу, никто не стано­вится моложе.
Никто не стано­вится моложе и читая книгу. А коли это так, наше есте­ственное пред­по­чтение должно быть отдано хорошим книгам. Однако пара­докс заклю­ча­ется в том, что в лите­ра­туре, как почти всюду, «хорошее» не явля­ется авто­номной кате­го­рией: оно опре­де­ля­ется по своему отличию от «плохого». Более того, чтобы напи­сать хорошую книгу, писа­тель должен прочесть огромное коли­че­ство маку­ла­туры - иначе он не сможет выра­бо­тать необ­хо­димые критерии. И именно это могло бы соста­вить лучшую защиту плохой лите­ра­туре на Страшном Суде; и в этом также raison d’etre меро­при­ятия, в котором мы сегодня участвуем.
Поскольку все мы смертны и поскольку чтение книг съедает массу времени, мы должны приду­мать систему, которая даст нам подобие экономии. Конечно, нельзя отри­цать возмож­ного удоволь­ствия зарыться в толстый, медленно разво­ра­чи­ва­ю­щийся посред­ственный роман; однако, все мы знаем, что можем тешить себя таким образом лишь до известной степени. В конечном счете мы читаем не ради самого чтения, но чтобы позна­вать. Отсюда потреб­ность в сжатости, спрес­со­ван­ности, плот­ности произ­ве­дений, которые приводят чело­ве­че­скую ситу­ацию во всем ее разно­об­разии к возможно более резкому фокусу; другими словами, потреб­ность в крат­чайшем пути. Отсюда также - как одно из след­ствий нашей догадки, что такие крат­чайшие пути суще­ствуют (а они суще­ствуют, но об этом позже), - потреб­ность в некоем компасе среди океана имею­щейся печатной продукции.
Роль такого компаса, конечно, играет лите­ра­турная критика, рецен­зенты. Увы, его стрелка колеб­лется произ­вольно. Что север для неко­торых - юг (точнее, Южная Америка) для других; то же самое, но в еще более произ­вольном вари­анте с востоком и западом. Непри­ят­ность с рецен­зен­тами, как минимум, троякая: а) он может быть ремес­лен­ником и столь же неве­же­ственным, как мы сами; б) он может иметь сильное пристра­стие к писа­ниям опре­де­лен­ного рода или просто рабо­тать на опре­де­ленных изда­телей; в) если он талант­ливый писа­тель, он превратит свою рецензию в неза­ви­симый вид искус­ства - Хорхе Луис Борхес тому подтвер­ждение, - и вы можете кончить тем, что будете читать рецензии, а не сами книги.
В любом случае вы окаже­тесь без руля и ветрил в этом океане, причем стра­ницы и стра­ницы шуршат со всех сторон, цепляясь за плот, в способ­ности кото­рого оста­ваться на плаву вы не столь уж и уверены. Альтер­на­тивой поэтому было бы развить свой собственный вкус, создать свой собственный компас, озна­ко­миться самому, так сказать, с опре­де­лен­ными звез­дами и созвез­диями - туск­лыми или яркими, но всегда отда­лен­ными. Однако это отни­мает чертову уйму времени, и вы легко можете оказаться старым и седым, направ­ляясь к выходу с паршивым томиком под мышкой. Другая альтер­на­тива - или, возможно, часть той же самой - поло­житься на чужие мнения: совет друга, ссылку в тексте, который вам пришелся по душе. Хотя никак не закреп­ленная офици­ально (что было бы не так уж плохо), проце­дура такого рода знакома нам всем с нежного возраста. Однако это также оказы­ва­ется плохой гаран­тией, ибо океан нали­че­ству­ющей лите­ра­туры посто­янно растет и ширится, о чем ясно свиде­тель­ствует данная книжная ярмарка: еще одна буря в этом океане.
Так где же твердая земля, будь она всего лишь необи­та­емым островом? Где наш добрый Пятница, не говоря уже о Чите?
Прежде чем я выскажу свое пред­ло­жение - нет! то, что я считаю един­ственным способом развития правиль­ного вкуса в лите­ра­туре, - я бы хотел сказать несколько слов об источ­нике этой идеи, т. е. о моей скромной особе, - не вслед­ствие личного тщеславия, но потому что я полагаю, что ценность идеи связана с контек­стом, в котором она возни­кает. Вообще, будь я изда­телем, я бы ставил на обложках книг не только имена их авторов, но и точный возраст, в котором они напи­сали то или иное произ­ве­дение, чтобы дать возмож­ность их чита­телям решать, хотят ли чита­тели считаться с инфор­ма­цией или взгля­дами, содер­жа­щи­мися в книге, напи­санной чело­веком настолько моложе или - коли на то пошло - настолько старше их.
Источник следу­ю­щего пред­ло­жения принад­лежит к кате­гории людей (увы, я не могу больше приме­нять термин «поко­ление», который подра­зу­ме­вает неко­торое обозна­чение массы и един­ства), для которых лите­ра­тура всегда озна­чала несколько сотен имен; к людям, чьи свет­ские таланты заста­вили бы содрог­нуться Робин­зона Крузо или даже Тарзана; к тем, кто чувствует себя неуютно на больших сборищах, не танцует на вече­ринках, стре­мится найти мета­фи­зи­че­ские оправ­дания для адюль­тера и не в меру щепе­тилен в разго­ворах о поли­тике; к людям, которые не любят себя гораздо больше, чем их хули­тели; которые все еще пред­по­чи­тают алко­голь и табак героину или мари­хуане, - тем, кого, по словам Одена, «мы не найдем на барри­кадах и кто никогда не стре­ля­ется и не стре­ляет в своих возлюб­ленных». Если такие люди случайно оказы­ва­ются плава­ю­щими в собственной крови на полу тюремных камер или появ­ля­ются на трибуне, это потому, что они восстают (или, точнее, возра­жают) не против конкретных неспра­вед­ли­во­стей, но против миро­вого устрой­ства в целом. У них нет иллюзий отно­си­тельно объек­тив­ности взглядов, которые они испо­ве­дуют; напротив, они наста­и­вают на своей непро­сти­тельной субъ­ек­тив­ности прямо с порога. Однако они действуют таким образом не с целью защи­тить себя от возможных нападок: как правило, они полно­стью сознают уязви­мость, присущую их взглядам и пози­циям, которые они отста­и­вают. Тем не менее - придер­жи­ваясь воззрений, до неко­торой степени проти­во­по­ложных дарвин­ским, - они считают уязви­мость главной чертой живой материи. Это, я должен доба­вить, не столько связано с мазо­хист­скими тенден­циями, припи­сы­ва­е­мыми сейчас каждому лите­ра­тору, сколько с их инстинк­тивным, отнюдь не заемным пони­ма­нием, что крайняя субъ­ек­тив­ность, пред­взя­тость и, в сущности, идио­син­кразия суть то, что помо­гает искус­ству избе­жать клише. А именно сопро­тив­ление клише и отли­чает искус­ство от жизни.
Теперь, когда вы знаете подо­плеку того, что я соби­раюсь сказать, я могу это сказать: чтобы развить хороший вкус в лите­ра­туре, надо читать поэзию. Если вы думаете, что я говорю это из привер­жен­ности цеху, что я пытаюсь продви­нуть инте­ресы собственной гильдии, вы ошиба­е­тесь: я не член проф­союза. Дело в том, что, будучи высшей формой чело­ве­че­ской речи, поэзия не только самый сжатый, но и наиболее конден­си­ро­ванный способ пере­дачи чело­ве­че­ского опыта; она также пред­ла­гает наивысшие из возможных стан­дарты для любого линг­ви­сти­че­ского действия -- особенно на бумаге.
Чем больше мы читаем поэзию, тем менее терпимы мы стано­вимся к много­словию любого вида, будь то в поли­ти­че­ской или фило­соф­ской речи, в истории, обще­ственных науках или худо­же­ственной лите­ра­туре. Хороший стиль в прозе - всегда заложник точности, уско­рения и лако­ничной интен­сив­ности поэти­че­ской речи. Дитя эпитафии и эпиграммы, замыс­ленное, по-види­мому, как крат­чайший путь к любой мыслимой теме, поэзия в огромной степени дисци­пли­ни­рует прозу. Она учит последнюю не только ценности каждого слова, но также подвиж­ности душевных состо­яний вида, альтер­на­тивам линейной компо­зиции, умению опус­кать само­оче­видное, подчер­ки­ванию деталей, технике анти­кли­макса. Прежде всего поэзия разви­вает в прозе стрем­ление к мета­фи­зике, которая отли­чает произ­ве­дение искус­ства от просто belles lettres. Однако следует признать, что именно в этом отно­шении проза оказа­лась довольно ленивым учеником.
Пожа­луйста, поймите меня правильно: я не пытаюсь развен­чать прозу. Истина состоит в том, что по стечению обсто­я­тельств поэзия просто оказа­лась старше прозы и таким образом покрыла большее рассто­яние. Лите­ра­тура нача­лась с поэзии, с песни кочев­ника, которая пред­ше­ствует писа­нине осед­лости. И хотя я где-то срав­нивал различие между поэзией и прозой с разли­чием между воздуш­ными силами и пехотой, пред­ло­жение, которое я выска­зываю сейчас, никак не связано ни с иерар­хией, ни с антро­по­ло­ги­че­скими исто­ками лите­ра­туры. Все, что я пытаюсь сделать, - это быть прак­тичным и изба­вить ваши глаза и мозговые клетки от массы беспо­лез­ного печат­ного мате­риала. Поэзия, можно сказать, была изоб­ре­тена как раз для этой цели - ибо она сино­ни­мична экономии. Поэтому все, что нам следует сделать, - это воспро­из­вести, хотя бы в мини­а­тюре, процесс, который имел место в нашей циви­ли­зации на протя­жении двух тыся­че­летий. Это легче, чем вы могли бы поду­мать, ибо общий объем поэзии гораздо меньше общего объема прозы. Более того, если вас инте­ре­сует главным образом совре­менная лите­ра­тура, то ваша работа - сущий пустяк. Все, что вам нужно, - это воору­житься на несколько месяцев произ­ве­де­ниями поэтов на вашем родном языке, пред­по­чти­тельно с первой поло­вины этого столетия. Полагаю, дело сведется к десятку довольно тонких книжечек, и к концу лета вы будете в отличной форме.
Если ваш родной язык англий­ский, я мог бы реко­мен­до­вать вам Роберта Фроста, Томаса Харди, У. Б. Йейтса, Т. С. Элиота, У. Х. Одена, Мари­анну Мур и Элизабет Бишоп. Если язык немецкий - Райнера Марию Рильке, Георга Тракля, Питера Хухеля и Готф­рида Бенна. Если испан­ский -- Антонио Мачадо, Феде­рико Гарсиа Лорку, Луиса Сернуду, Рафаэля Альберти, Хуана Рамона Химе­неса и Октавио Паса. Если язык поль­ский - или если вы знаете поль­ский (что было бы для вас большим преиму­ще­ством, потому что в высшей степени заме­ча­тельная поэзия нашего столетия напи­сана на этом языке) - я бы назвал вам Леопольда Стаффа, Чеслава Милоша, Збигнева Херберта и Виславу Шимбор­скую. Если фран­цуз­ский, то, конечно, Гийом Апол­линер, Жюль Сюпер­вьель, Пьер Реверди, Блез Сандрар, кое-что Поля Элюара, немного Арагона, Виктора Сега­лена и Анри Мишо. Если грече­ский, то вам следует читать Констан­тина Кава­фиса, Георгия Сефе­риса, Яниса Рицоса. Если голланд­ский, то это должен быть Мартинус Нейхоф, особенно его потря­са­ющее «Аватер». Если порту­галь­ский, то Фернандо Песоа и, возможно, Карлос Друмонд де Андраде. Если язык швед­ский, читайте Гуннара ЭкелЈфа, Гарри Мартин­сона, Томаса Тран­стре­мера. Если русский, это должны быть, как минимум, Марина Цветаева, Осип Мандель­штам, Анна Ахма­това, Борис Пастернак, Влади­слав Хода­севич, Велимир Хлеб­ников, Николай Клюев. Если это итальян­ский, я не беру на себя смелость пред­ста­вить какое-либо имя этой ауди­тории, и если я упоминаю Квази­модо, Сабу, Унга­ретти и Монтале, то просто потому, что я давно хотел выра­зить мою личную благо­дар­ность и отдать дань этим четырем великим поэтам, чьи строки реши­тельно повлияли на мою жизнь, и я рад сделать это, стоя на итальян­ской земле.
Если после прочтения любого из них вы оста­вите книгу прозы, снятую с полки, вашей вины в этом не будет. Если вы продол­жите читать ее, это будет гово­рить в пользу ее автора; это будет озна­чать, что у автора действи­тельно есть что доба­вить к правде о нашем суще­ство­вании, как она была известна этим немногим только что названным поэтам; это докажет, по крайней мере, что данный автор не избы­точен, что его язык имеет неза­ви­симую энергию или изяще­ство. Или же это будет озна­чать, что чтение - ваше неис­тре­бимое пристра­стие. Что до пристра­стий - это не самое худшее.
Позвольте мне здесь нари­со­вать кари­ка­туру, ибо кари­ка­тура подчер­ки­вает суть. На этой кари­ка­туре я вижу чита­теля, обе руки кото­рого заняты откры­тыми книгами. В левой он держит сборник стихо­тво­рений, в правой - том прозы. Посмотрим, которую он бросит раньше. Конечно, он может занять обе руки томами прозы, но это оставит его с крите­риями, которые сами себя сводят на нет. И конечно, он может также спро­сить, что отли­чает хорошую поэзию от плохой и где гарантия, что то, что он держит в левой руке, действи­тельно стоит хлопот.
Ну, во-первых, то, что он держит в левой руке, будет, по всей веро­ят­ности, легче того, что он держит в правой. Во-вторых, поэзия - по выра­жению Монтале - искус­ство безна­дежно семан­ти­че­ское, и возмож­ности для шарла­тан­ства в нем чрез­вы­чайно малы. К третьей строчке чита­тель будет знать, какого рода вещь он держит в левой руке, ибо поэзия прояв­ля­ется быстро и каче­ство языка в ней дает себя почув­ство­вать немед­ленно. После трех строк он может взгля­нуть на то, что держит в правой руке.
Это, как я вам сказал, кари­ка­тура. В то же время, я полагаю, это могло бы быть позой, которую многие из нас бессо­зна­тельно прини­мают на сего­дняшней книжной ярмарке. По крайней мере удосто­верь­тесь, что книги, которые вы держите в руках, принад­лежат к разным лите­ра­турным жанрам. Конечно, этот перевод взгляда слева направо - с ума сводящее пред­при­ятие; однако на улицах Турина больше нет всад­ников, и вид извоз­чика, хлещу­щего свое животное, не усугубит состо­яние, в котором вы будете поки­дать это поме­щение. К тому же спустя сто лет ничье поме­ша­тель­ство не будет много значить для толп, числен­ность которых намного превзойдет общее коли­че­ство маленьких черных букв во всех книгах этой ярмарки вместе взятых. Так почему бы вам не прибег­нуть к этой небольшой хитрости, которую я только что предложил.
1988