Россия и Франция: приливы и отливы

«Какими-то боками истории мы (Франция и Россия) совпа­даем, больше скажу: какие-то бока истории мы ощущаем своими боками»

                                                                                                                  Марина Цветаева

Во фран­цуз­ском языке суще­ствует слово «la maree», значение кото­рого по-русски можно пере­дать несколь­кими словами. Это прилив и отлив, движение и дыхание моря, его наступ­ление и отход. А еще — множе­ство, масса, которой трудно управ­лять. Наконец, «la maree» — это дары моря: свежий улов, пере­не­сённый из морской стихии в чело­ве­че­скую. Он оказы­ва­ется на рынках после приливов и отливов, напо­миная о сопро­тив­лении волн и ветров. В одном слове — явление природы, борьба, результат борьбы.
Все то, что проис­хо­дило между Россией и Фран­цией на протя­жении последних двух столетий, это — «la maree».
Нека­лен­дарный XIX век начался Великой Фран­цуз­ской рево­лю­цией, чья мощная приливная волна вплес­нула Францию в Россию. По себе она оста­вила «дары»: венце­носный ужас перед просве­ти­тель­скими идеями, который несколь­кими деся­ти­ле­тиями позже отозвался салонной очаро­ван­но­стью Напо­леоном: с россий­ского берега его треуголка виде­лась оплотом свободы. Отече­ственная война 1812 года оста­вила и другое: сожжённую Москву и свежие могилы, но и неиз­бывную дворян­скую память о побеж­дённом, но неви­данно свободном Париже. На этой памяти заново взросли идеи Великой рево­люции — однако лишь в умах тех, кто были страшно далеки от народа. Тяжёлым ударом волны разбился о бастионы русского само­дер­жавия 1825 год. Каза­лось, волны улег­лись и затихли: силы свободы и тирании были слишком неравны. Однако прилив подбивал и подбивал берег, вынося на нашу отмель фран­цуз­ских учителей и воспи­та­телей — всяче­ских мосье трике. Они, как умели, учили россий­ских недо­рослей, неко­торые из которых, войдя в возраст и читая вольные книги, пере­пи­сы­ва­лись на родном с детства фран­цуз­ском и — на стра­ницах журналов — отта­чи­вали новый русский, проник­нутый евро­пей­ской куль­турой и ее твёр­дыми нрав­ствен­ными прин­ци­пами; однако на разно­чинцев, уже пропи­танных звоном «Коло­кола» и пере­нявших ново­со­зданную модель наци­о­нальной куль­туры из дворян­ских рук, большее впечат­ление произ­во­дили не нрав­ственные устои, а идеалы свободы — по отсут­ствию жёст­кого и систе­ма­ти­че­ского воспи­тания они пони­мали ее как вседозволенность.

Маркиз Астольф Луи Леонор де Кюстин - фран­цуз­ский монар­хист, писа­тель, путе­ше­ственник. Приобрёл мировую извест­ность изда­нием своих записок о России, которую он посетил в 1839 году.

С фран­цуз­ского берега Россия виде­лась страной не просто безот­радной и дикой, но ужаса­ющей: правда, для такого взгляда требо­ва­лась зоркость. Свою нашу­мевшую книгу «Россия в 1839 году» маркиз Астольф де Кюстин, проехавший в коляске по россий­ским ухабам, закан­чи­вает отча­янным призывом к сооте­че­ствен­никам: «Когда ваши дети взду­мают роптать на Францию, прошу вас, восполь­зуй­тесь моим рецептом, скажите им: поез­жайте в Россию! Это путе­ше­ствие полезно для любого евро­пейца. Каждый, близко позна­ко­мив­шийся с царской Россией, будет рад жить в какой угодно другой стране. Всегда полезно знать, что суще­ствует на свете госу­дар­ство, в котором немыс­лимо счастье, ибо по самой своей природе человек не может быть счастлив без свободы». Год, выне­сенный в название книги Кюстина, можно считать частной кален­дарной датой: посети он Россию позже, — любой год пред­ла­га­ется на выбор — его выводы оста­лись бы преж­ними: «Нужно прие­хать в Россию, чтобы воочию увидеть результат этого ужаса­ю­щего соеди­нения евро­пей­ского ума и науки с духом Азии». Могли ли фран­цузы прислу­шаться к выводам Кюстина? Франция, взрастив свой собственный опыт свободы и демо­кратии, с готов­но­стью угады­вала его всходы в россий­ских собы­тиях: Октябрь­ская рево­люция, возве­стившая о начале нека­лен­дар­ного XX века, была воспри­нята многими фран­цу­зами как развитие их собственных рево­лю­ци­онных идей.
Космо­по­ли­тизм русской интел­ли­генции, восхо­дящий к безуко­риз­ненной фран­цуз­ской речи Алек­сандра Турге­нева, друга Пушкина, Жуков­ского и Вязем­ского, — его слуша­те­лями в париж­ских салонах Виржинии Ансело и мадам Рекамье были в разное время Стен­даль, Бальзак, Ламартин, Шатоб­риан, — стано­вится на протя­жении XIX века отли­чи­тельной чертой обра­зо­ван­ного русского сознания. Старший русский симво­лизм вырастал из твор­че­ства фран­цуз­ских «парна­сцев» и «проклятых поэтов». Преодо­левая немецкое и голланд­ское влияние, зало­женное петров­скими рефор­мами, Россия посто­янно шла к себе самой через Францию. Однако эта страстная устрем­лён­ность, похожая на любовь, не сумела преодо­леть траги­че­ское наследие петров­ской эпохи: пропасть, разверз­шуюся между космо­по­ли­ти­че­ской интел­ли­ген­цией и безмолв­ству­ющим народом. Более того, она этот разрыв углу­била, окон­ча­тельно разведя по разным склонам поли­тику и куль­туру. Рево­лю­ци­онные события 1905 года насы­щают Францию и, прежде всего, Париж, теми, кто почёл за благо уехать из России на время. Среди русских в Париже много писа­телей и худож­ников: Баль­монт, Мереж­ков­ский, Гиппиус, А. Бенуа. Встре­чаясь в париж­ских кафе и салонах — «Ротонда», мастер­ская Елиза­веты Круг­ли­ковой, салон Алек­сандры Голь­ш­тейн, — они наде­я­лись пере­ждать во фран­цуз­ском куль­турном мире россий­ские поли­ти­че­ские события. На самом же деле эпоха «пере­жи­дания»» — между двумя русскими рево­лю­циями — стала первой волной эмиграции: именно тогда во Франции и стала форми­ро­ваться русская колония. Однако подлинный отлив из России, сила кото­рого в двадцатом веке во многом опре­де­ли­лась силой прилива века девят­на­дца­того, начался после 1917 года.
В 1920— 1930-е годы роль Парижа как центра русской куль­турной жизни оказы­ва­ется — силою событий — совер­шенно исклю­чи­тельной. Растёт число русских куль­турных обществ, кафе, ресто­ранов; выходят новые русские газеты и журналы, неко­торые из которых — журналы «Звено» и «Совре­менные записки», газеты «Последние новости» и «Возрож­дение» — нельзя исклю­чить из истории русской куль­туры XX века. Однако именно в годы своего расцвета русская эмиграция пара­док­сальным образом вытес­ня­ется на обочину фран­цуз­ской куль­турной ЖИЗНИ: замкнутая в себе самой, она стоит в стороне. По многим причинам отно­шение фран­цузов к русским опре­де­ля­лось иллю­зиями, которые фран­цуз­ская интел­ли­генция питала к Совет­ской России.

Виконт Эжен-Мель­хиор де Вогюэ (1848—1910), фран­цуз­ский дипломат и литератор.

Эти иллюзии имеют сложные корни. Фран­цуз­ские интел­лек­туалы, не услы­шавшие призыва Астольфа де Кюстина, с какого-то времени куль­ти­ви­ро­вали в своей среде восхи­щение русским народом. Еще в последней трети XIX века виконт Мель­хиор де Вогюэ умилился Досто­ев­ским, увидев в этом «подлинном скифе» вопло­щение религии русского стра­дания. Конечно, прекло­нение перед широтой и терпе­нием русской души было — на рубеже веков — свой­ственно не одним фран­цузам: оно вдох­нов­ляло многих евро­пейцев. В какой-то степени это чувство молено срав­нить с тягой к восточным рели­ги­озным учениям, возникшей в более поздние годы XX века; именно здесь евро­пей­ская интел­ли­генция искала преодо­ления проте­стан­тизма, выхо­ло­стив­шего всякую мистику. Однако во Франции, соеди­нив­шись в сознании интел­ли­генции с идеа­лами Фран­цуз­ской рево­люции, увле­чение Россией приняло особые, исклю­чи­тельные формы. Важную роль здесь сыграло и то, что пройдя путём есте­ствен­ного рево­лю­ци­он­ного развития, Франция — к началу XX века — пришла к взаим­ному соот­вет­ствию поли­тики и куль­туры. Видимо, фран­цуз­ская интел­ли­генция уже не могла себе пред­ста­вить другого. Русская эмиграция, в боль­шин­стве своём не принявшая идей рево­люции и бежавшая соблазнов комму­низма, была воспри­нята фран­цуз­ским куль­турным и поли­ти­че­ским сооб­ще­ством весьма и весьма отчуждённо.
Исто­ри­че­ская память фран­цузов сохра­няла ужасы собственных наци­о­нальных рево­люций, однако — зале­ченные временем. Это позво­ляло с опти­мизмом смот­реть на рево­лю­ци­онные ужасы Совет­ской России. С фран­цуз­ского берега комму­ни­сти­че­ский террор казался непри­ятным, но необ­хо­димым этапом на верном пути к свободе. Тем более что (заметил в своё время все тот же Кюстин), «русская власть умеет маски­ро­вать кровавые замашки непо­мер­ными соблаз­нами просве­щения и народ­ности»». Как бы то ни было, известная часть фран­цуз­ского обще­ства первой поло­вины столетия попала в ловушку: соблазны русского комму­низма, во Франции оказав­шиеся востре­бо­ван­ными, обер­ну­лись извра­щённом виде­нием комму­ни­сти­че­ской идеи. Великий соци­ально-поли­ти­че­ский экспе­ри­мент, зате­янный русскими, волновал лучшие фран­цуз­ские умы, что в значи­тельной степени опре­де­лило и обще­ственную ситу­ацию во Франции, отли­чав­шуюся, по крайней мере в 1920 — 1930-е годы, крайней «левизной». На поддержку сталин­ской Совет­ской России высту­пили, как известно, Анри Барбюс, Ромен Роллан, Андре Мальро и другие. Почти все они приез­жали в СССР, открыто восхи­ща­лись увиденным. Это и позво­лило одному из самых прони­ца­тельных, совре­менных мысли­телей, Эжену Ионеско, пылко восклик­нуть: «Ошибаться — вот пред­на­зна­чение тех, кого во Франции назы­вают интеллектуалами!»
Франция избрала для себя интел­ли­гентную роль: испод­воль огра­ни­чивая участие русской эмиграции во фран­цуз­ской куль­турной жизни, она позво­лила русским быть храни­те­лями своего собствен­ного очага, на огне кото­рого в разные годы XX века свари­лось немало блюд; порой их вкус оказы­вался тоньше евро­пей­ского. Есть заслуга Франции и в том, что русское куль­турное простран­ство, разде­лив­шееся на два рукава, к концу XX века снова сошлось в одну реку. Не вина фран­цузов, что эта река мель­чает… Однако — ближе к концу — XX век показал слиян­ность глубинных течений во многих сферах россий­ской и фран­цуз­ской жизни: соци­альных, поли­ти­че­ских, куль­турных. Глубоко под волнами приливов и отливов медленно двига­лись воды общего евро­пей­ского моря.
Используя другую мета­фору, к которой, не сгова­ри­ваясь, прибегли Ефим Эткинд и Григорий Поме­ранц, можно сказать, что вся евро­пей­ская куль­тура явля­ется тканью, в которую отдель­ными нитями впле­та­ются и судьбы русских во Франции, и русская куль­тура петер­бург­ского периода, и все то значи­тельное, что возникло в совет­ские годы. Что бы ни ткали русские, они, в конце концов, ткут евро­пей­ский ковёр. А если порою кажется, что узоры, вытканные нашими совре­мен­ни­ками — русскими и фран­цу­зами, — проще и неза­мыс­ло­ватее прежних, нам оста­ётся следить за самим движе­нием, утешая себя тем, что жизнь — время от времени — бывает глубже и значи­тельнее отдельных явлений, из которых она ткётся. Есть особое удоволь­ствие в том, чтобы, размышляя о приливах и отливах, ощутить «la maree» свободы и культуры.

Елена Чижова, Михаил Яснов