Елена Константинова
В ПОИСКАХ БАБЕЛЯ
Андрей Малаев-Бабель
Профессор Университета штата Флорида.
Родился в 1967 году в Москве, окончил Высшее театральное училище им. Б. В. Щукина, с 1993-го живёт в Америке и проводит мастер-классы по актёрской школе Н. В. Демидова по всему миру. Он же руководитель Международной ассоциации школы Демидова, куратор студий Демидова в Лондоне и Москве, член совета директоров Ассоциации Михаила Чехова (США). А ещё соавтор сценария документального фильма «В поисках Бабеля» (2015; режиссёр Дэвид Новак), автор первой биографии Евгения Вахтангова на английском языке и других книг о мастерах русского театра.
Впечатление от изданной в России
книге о его деде — Исааке Бабеле
— Андрей, известный российский литературовед Елена Погорельская, много лет занимающаяся изучением творческого наследия Исаака Бабеля, провела онлайн-презентацию первой полной научной биографии писателя «Исаак Бабель. Жизнеописание» (Санкт-Петербург, «Вита Нова», 2020), написанную в соавторстве с другим бабелеведом, живущим в Израиле, Стивом Левиным. По сути, издание этой книги — событие не только для вас, как внука Бабеля, но и для мировой литературы, которой он несомненно принадлежит?
— Так и есть — событие небывалое. Все предыдущие попытки написать биографию Бабеля оказывались, скорее, обзорами или же были посвящены определённым периодам его жизни. Сами того не подозревая, авторы «Жизнеописания» и издательство «приурочили» его к десятилетию смерти вдовы Бабеля, Антонины Николаевны Пирожковой, моей бабушки, которое отметим 12 сентября. По такому же совпадению скульптор Георгий Франгулян замесил глину для памятника Бабелю в Одессе 12 сентября 2010 года, в день и час её ухода.
Бабушка очень надеялась на бабелеведов, которые немало времени провели в её домашнем архиве и с которыми дружила. Особую надежду возлагала на Сергея Поварцова — к большому сожалению, его уже нет с нами. В 1990-х годах, когда публикация биографии Бабеля стала возможной, он выпустил книгу «Причина смерти — расстрел». Можете догадаться, какому периоду жизни деда она была посвящена. И вот, наконец, появился истинный биограф Бабеля, Елена Погорельская, с которой по иронии судьбы бабушка не была знакома — в отличие от Стива Левина, тот, как и Поварцов, пользовался её личной симпатией. В соавторстве Погорельская и Левин написали серьёзную, увлекательную книгу — тоже своего рода памятник Бабелю. Во-первых, она основана на кропотливых архивных изысканиях. Во-вторых, пронизана истинной любовью к герою повествования. В-третьих, написана отличным, живым языком, так что за Бабеля не стыдно. В-четвёртых, великолепно издана. Увы, такой биографии бабушка не дождалась.
— Тем не менее, что особенно ценно для вашей семьи в этой книге?
— Пожалуй, самое ценное для меня и моей мамы, Лидии Исааковны Бабель, то, что возникает портрет второго героя, вернее, героини, Антонины Николаевны Пирожковой. Читателям Бабеля хорошо известно, что именно она с помощью Ильи Эренбурга вернула Бабеля в литературу, реабилитировала его имя, добившись публикации произведений, организации вечеров памяти. Именно она помогала, повторяю, историкам и литературоведам, соглашаясь на бесчисленные интервью, которые ей давались непросто. Собрала книгу воспоминаний современников о Бабеле и написала свои воспоминания, самые ценные из всех существующих — по количеству и качеству фактов, неизвестных до этого в литературе о Бабеле. Из этих воспоминаний и записок о её собственной удивительной судьбе была составлена книга «Я пытаюсь восстановить черты. О Бабеле — и не только о нём», вышедшая в 2013 году в издательстве «АСТ». Конечно, «Жизнеописание» во многом на неё опирается, особенно в тех главах, которые касаются последних лет жизни Бабеля. Но в отличие от многих других биографических очерков о Бабеле Погорельская и Левин не ограничиваются переписанными на собственный лад цитатами из Пирожковой. Они проводят собственное исследование и создают объёмную картину последнего десятилетия его жизни. Но поскольку эта картина неотделима от личности бабушки, то и её образ предстаёт в книге ярко, что нас с мамой не может не радовать. Не говоря уже о том, что книга посвящена памяти бабушки.
— Какой из разделов в «Жизнеописании», с вашей точки зрения, наиболее важный?
— Благодаря одесскому исследователю Александру Розенбойму, тоже, к сожалению, ушедшему о нас, многое стало известно о детстве Бабеля, его родителях, семье. Но в «Жизнеописании» этот период предстаёт глубоко и явственно, более концентрированно, чем в исследованиях Розенбойма, который выходил за рамки собственно биографии Бабеля. У самого Бабеля, писавшего о своём детстве в рассказах, трудно, почти невозможно отделить биографическое от вымышленного, как невозможно это сделать в «Конармии». Как понимаете, ни бандиты с Молдаванки, ни будённовские казаки воспоминаний не писали. Бабель делал это за них. И присущим ему даром подчинять реальность художественности сильно запутал многих своих биографов. Но — не авторов «Жизнеописания», заметно расширивших картину раннего периода жизни писателя, о котором по понятным причинам меньше всего сказано в мемуарной литературе о нём. Впрочем, это можно сказать и о других периодах жизни Бабеля и, соответственно, о других разделах книги.
— Что неожиданного вы открыли для себя о Бабеле?
— Не могу сказать, что лично меня просто удивить какими-то кардинальными фактами, связанными с жизнью и творчеством Бабеля — кроме, пожалуй, отыскания конфискованного НКВД его архива и неопубликованных рукописей, здесь всех нас, уверен, ждёт много нового и неожиданного. Поражает и восхищает же обилие деталей, ранее мне неизвестных, описанных авторами книги подробно и мастерски. Например, о путешествиях Бабеля за границу, его общении с русской эмиграцией, культурной элитой Европы. Эти белые пятна в его биографии опять же по понятным причинам в СССР не исследовали.
— Несколько лет назад на мой вопрос об установке памятника Бабеля в Москве — скажем, в Большом Николоворобинском переулке, где он жил с 1932 года, или во внутреннем дворике Государственной библиотеки иностранной литературы им. М. И. Рудомино, где уже установлено немало скульптурных портретов тех, кто стал всемирным культурным достоянием, вы ответили так: «С такими предложениями должны выступать не наследники, а культурная общественность. Ведь то, что в Москве и вообще в России нет ни улицы, названной в честь Бабеля, ни школы, ни даже мемориальной доски ни на одном здании, не говоря уже о памятнике, говорит об отношении к этому писателю, которого знают и читают во всём мире. Речь идёт, конечно, о цивилизованной его части». Какой ваш ответ сегодня?
— Точно такой же. Если памятник великому сыну или дочери своего отечества возводится по инициативе «землячества», национальной общины, или на средства семьи, то что это говорит о самом отечестве?.. Впрочем, я уже достаточно много сказал в разных интервью о странном отношении к классику мировой литературы на его родине. Георгий Петрович Шторм, современник Бабеля, высоко ценимый Горьким (что тоже роднит его с Исааком Эммануиловичем), близкий друг нашей семьи, в одном из неопубликованных до сих пор рассказов 1970-х годов выдвигал символ Левиафана, древнего чудовища, пожирающего собственных детей. Как выдающийся писатель-историк, он хорошо чувствовал время и собственную страну. Вероятно, Левиафану, который с грехом пополам извинился за свою «оплошность» и уж совсем за неё не покаялся, ложная скромность мешает ставить убиенным детям памятники.
— Какие гены, по-вашему, в вас чисто бабелевские?
— Творческие.
— Задумывая в своё время свой первый моноспектакль по рассказам Бабеля «Бабель: Как это делалось в Одессе», что вы прежде всего держали в голове — про что он?
— И он о творчестве. Его главные герои — творцы: молодой переводчик («Гюи де Мопассан»), великий актёр-трагик («Ди Грассо») и, конечно, сам Бабель, личность и судьба которого присутствует в каждом из вошедших в спектакль рассказов. Этот спектакль я играю уже 16 лет, и каждый раз акценты меняются. Вернее, они уточняются. Во многом это происходит благодаря моему нескончаемому путешествию «В поисках Бабеля», которое началось вскоре после смерти бабушки и стало предметом документального фильма под таким названием.
— Какая мысль по мере вашего погружения при переводе на сцену бабелевских рассказов — здесь ещё и «Фроим Грач», «Король», «Кладбище в Козине»,— обретала тогда всё большую конкретность?
— Бабель писал о том, как он творит, и жил как творец, актом творчества преображая реальную жизнь. Если вы по Бабелю начнёте изучать географию или, скажем, топографию городов, ничего путного не выйдет. Финал рассказа «Ди Грассо», кажется, скрупулёзно воспроизводит окрестности одесского Оперного театра. Но волшебную картину, которая открывается взору рассказчика в самом финале («уходившие ввысь колонны Думы, освещённую листву на бульваре, бронзовую голову Пушкина с неярким отблеском луны на ней»), невозможно увидеть с угла Ланжероновской и Пушкинской улиц, где он якобы в тот миг стоял. Что же, Бабель не знал родного города? Так же и на «Улице Данте» в Париже, целиком застроенной в конце XIX века, не могла уцелеть в 1920-х годах гостиница, где когда-то жил Дантон. Но понадобился Пушкин, и появился Пушкин; понадобились Данте и Дантон (любовь и революция) — и вот, они стали «жить по соседству». Сын Бабеля, замечательный московский художник Михаил Иванов, так ответил на слова других членов своей семьи, упрекавших Бабеля во лжи: «Не соврёшь, не нарисуешь». Но это не враньё, а художественное преображение мира. Писатель, когда живёт, всё равно пишет. То есть и жизнью своей он «претворяет» действительность во что-то высшее. Кстати, к Пушкину это относится, как ни к кому другому.
Елена Константинова
культуро
мания
