---

Алек­сандра Давшан

Последний
караван

В твор­че­ских биогра­фиях поэта Сергея Есенина и худож­ника Алек­сандра Волкова есть непро­чи­танные общие стра­ницы. Есенин никаких записей не вёл. Волков свои воспо­ми­нания не печатал. Они сохра­ни­лись и фраг­мен­тарно опуб­ли­ко­ваны в мему­арной прозе сыновей худож­ника. Отдельные факты приво­дятся в неко­торых иссле­до­ва­ниях. Для нас их знаком­ство в 1921 году в Ташкенте и его продол­жение в 1923 году в Москве свиде­тель­ствуют о духовном контакте этих выда­ю­щихся личностей.

Судьбы измен­чивой устой спешу увидеть в дружбе жгучей
                                                                     А.Н. Волков. 1923-1924

Из всего ташкент­ского окру­жения именно Волков оказался наиболее «созвучным» поэту. Художник фикси­рует зрительное впечат­ление: «Это было так неожи­данно и так просто». Мгно­венный анализ: неожи­данное оказы­ва­ется простым!

На красавца, модно одетого, конечно, в Ташкенте обра­щали внимание и, прежде всего, заме­чали светлое пальто, серый костюм и шляпу. Что видит художник: «совсем юный — прекрасный, радостно свер­ка­ющий». Когда он встретит Есенина в Москве на своей персо­нальной выставке через два года, какие горькие слова нам оставит: «…пришёл Есенин — больной, бесцветный, хрипло гово­рящий человек… Жаль до боли, жаль милого талант­ли­вей­шего Сергея Есенина». Сбли­жение, пони­мание проис­ходят немед­ленно: «Я был удивлён, увидев впервые С. Есенина… Мы встре­ти­лись, будто давно знакомые. Через несколько минут сидели прямо на полу и рассмат­ри­вали мои картины».
Чтобы понять, почему сидели на полу, прочи­таем у Алек­сандра Алек­сан­дро­вича Волкова: «До рево­люции это был доходный дом. У нас была отдельная квар­тира со своим выходом во двор: маленькая терраска… очень узкая тёмная прихожая с окошечком сверху — она же кухня; проходная комната, прибли­зи­тельно метров двена­дцать, с окном на улицу; вторая комната, из которой откры­ва­лись двери к соседям. Водо­провод, туалет — общие во дворе… В комнатах штабе­лями стояли картины. Места для того, чтобы их пове­сить, кроме одной или двух, не было. Отец писал в той же комнате, в которой мы жили». «Часа три сидели мы все так на полу». Оценка Есенина обна­ру­жила близость твор­че­ских исканий, так отме­ченную Волковым-старшим в словах поэта: «Да, несо­мненно, наш, наш имажи­нист — прини­маем в свои». Не забуду чудесных востор­женно ласковых глаз Есенина».

Чтение поэтом стихов обяза­тельная часть всех воспо­ми­наний. В Ташкенте Есенин читал новое — поэму «Пугачёв». В доме Волкова… Обра­тимся к стра­ницам млад­шего Алек­сандра Волкова «Наш дом»: «Отец был заядлый охотник и рыбак. У него были две охот­ничьи собаки, которые пери­о­ди­чески щени­лись, иногда одно­вре­менно. И часто утро начи­на­лось с того, что все собачье семей­ство — две мамаши и один­на­дцать щенков — врыва­лись в комнату и выли­зы­вали отца с ног до головы»… Есенин читал «Песнь о собаке»: «Вдруг Есенин нервно вскочил, присло­нился к стене — и стал читать прекрасным звонким голосом свои стихи. Неза­бы­ва­емый и трудно опису­емый момент, точно в сказке». Встречи повто­ря­лись: «После этого вдвоём были в старом Ташкенте». Как расшиф­ро­вать краткую запись? У А.Н. Волкова, худож­ника и поэта, есть стихо­тво­рение «Старый город». В нем те слова, которые Волков мог гово­рить Есенину. Мета­фо­ри­че­ское описание после­до­ва­тельно и детально создаёт реальный старый город.

Верблюд

И еще одна встреча: «Несколько дней позднее я спросил: «Что же понра­ви­лось вам в наших степях и городах?» – «Верблюд», – сказал, как-то захлеб­нув­шись, Есенин». А Волков их рисовал и о них писал. Если ориен­ти­ро­ваться на опуб­ли­ко­ванный список его живо­пис­ного наследия, то к 1921 году, когда Есенин приехал в Ташкент, рисунков, аква­релей и холстов маслом было около трех сотен. Пейзажные серии «Горы и пред­горья», «Вода и камни», накло­нённые порывом горного ветра деревья, их протя­нутые, как за помощью, ветви с сорван­ными листьями.

Единичные изоб­ра­жения – цветы: «Мозаика. Цветы», и в том же 1914 году тоже маслом, но на маленьком кусочке картона такие смелые «Два цветка на фоне гор» того синего цвета, который назы­вают василь­ковым. При легко разга­ды­ва­емой услов­ности это горный василёк, одно­летник, распро­стра­нённый в Средней Азии. Его в фило­соф­ской поэме «Цветы» Есенин назовёт любимым. Возможно, очень возможно, картон с василь­ками поэт видел у Волкова. И, безусловно, видел на картинах верблюдов в аква­релях «Шествие кара­ванов на фоне мазаров», несколько – с одина­ковым назва­нием «Караван» 1920 года – в аква­рели, каран­даше, масле, «Караван верблюдов» 1917 года, «Звон верблю­жьих коло­колов», «Женщины на верблюдах». А живых верблюдов можно было увидеть и в новом городе: путь кара­вана проходил по улице Наман­ган­ской, позже Жуков­ской. О нем помнила Анна Ахма­това: «Пора забыть верблюжий этот гам».
У Валерия Волкова есть миниатюра—воспоминание «Последний караван»: «1946 год. Вечернее солнце прячется в кронах дере­вьев. Ташкент в эти часы особенно прекрасен. Как всегда, отец у нашего дома на Совет­ской улице. Стоит, присло­нив­шись к стволу акации. Вдруг неожи­данно из-за пере­крёстка заво­ра­чи­вает, выплы­вает караван.

Несколько верблюдов, на них мужчины, женщины, дети. Откуда он? Проходит мимо, как видение, как вере­ница ушедших лет. Волнение отца пере­да­ётся мне, не сгова­ри­ваясь, молча, идём рядом с кара­ваном по улицам города. Окраина. Поворот дувалов, и откры­ва­ются просторы степей. Мы уже давно поне­многу отстаём от кара­вана, отец замедлил шаг, но долго не мог повер­нуть назад. На фоне тяжё­лого, тёмного солнца, в мареве пыли уплы­вают верблюжьи силуэты… Последний караван!»

В поэме «Пугачёв» у Есенина деталь — «Рёв верблюдов и блеяние коз», в словах повстанца и в моно­логе Хлопуши – яркая мета­фора: «Орен­бург­ская заря крас­но­шёрстной верблю­дицей / Рассветное роняла мне в рот молоко». Но эти единичные упоми­нания не влияют на сюжет поэмы. В 1923 году в стихо­тво­рении Есенина «Эта улица мне знакома» появ­ля­ется странный образ «верблюд кирпичный»:

Наша печь как-то дико и странно
Завы­вала в дожд­ливую ночь.

Голос громкий и всхли­пень зычный,
Как о ком-то погибшем, живом.
Что он видел, верблюд кирпичный,
В завы­вании дождевом?

Голос в печной трубе ветра, обле­та­ю­щего землю, не имеет никаких преград и объеди­няет все в поэти­че­ском сознании. Не создав ни одного стихо­тво­рения о Турке­стане, Есенин сделал звуковое впечат­ление частью внут­рен­него мира лири­че­ского героя. В тот момент оно было обострено – стихо­тво­рение напи­сано в Париже. Поэтому воспо­ми­нание о главном для родной избы «арте­факте», т.е. русской печке, которая обогреет и накормит, даст выспаться на тёплой лежанке, и, возможно, о печке-голландке в доме Волкова, вызвало образ «киргиз­ских степей» из прежде напи­сан­ного в Берлине стихо­тво­рения «Снова пьют здесь, дерутся и плачут»:

Где ж вы те, что ушли далече?
Ярко ль светят вам наши лучи?
Гармо­нист спиртом сифилис лечит,
Что в киргиз­ских степях получил.

Как выжить в той «Азиат­ской стороне», он понял у Волкова: «Мы здесь только кочев­ники — Верблюд да юрта, да степь». И задал вопрос: кто тот погибший или живой, о ком плачет ветер. Ответа нет. Здесь начало будущей поэтики «Персид­ских мотивов», когда пора­зи­тельный мета­фо­ризм не засло­няет воспри­ятие чита­теля, когда инверсия ведёт сознание, когда поэти­че­ская будто бы услож­нён­ность подводит к психо­ло­ги­чески значимым деталям, ставит почти логи­че­ский акцент, потому что в данном конкретном случае он будет един­ственным для данной худо­же­ственной системы.

Бирюза из-под гнутой ресницы

Миро­по­ни­мание Есенина стре­ми­тельно расши­ря­ется. В нем еще немало сомнений и только одно утвер­ждение: «Поэту нужно всегда раздви­гать зрение над словом». Встречи и беседы с А.Н. Волковым открыли живо­пись крас­ками, формами и мыслью, близкую Есенину. Разговор шёл в редком твор­че­ском реги­стре, в том числе о худо­же­ственном образе Турке­стана у русского автора. Позиция Волкова – «в Востоке нельзя раство­ряться». Позицию Есенина попро­буем прояс­нить через оценку стихо­тво­рения Волкова «Бельдер-сай»: Ах, Бельдер-сай, / как хорош Бельдер-сай – / Там мой аул в пред­горье гор. / Я плачу о тебе, мой Бельдер-сай, / Там пасла и выго­няла коз / я на цветной ковёр. / Как ароматен, нежен воздух, Бельдер-сай, / Когда в тюль­па­новых одеждах ты весной. / Твои звезды ярко блещут, Бельдер-сай – / мальвы белые, покрытые росой. / Струйки вод твоих весёлых, Бельдер-сай, / Звонко льются – точно песенки детей. / Я в душе всегда с тобою, Бельдер-сай, / Снятся знойные цветы мне родины моей. / Твоё солнце, мой горячий Бельдер-сай, / Напол­няет сердце сладостной мечтой. / Не забыть тебя, любимый Бельдер-сай, / Там остался милый, милый мой.

Художник проци­ти­ровал оценку: «Как-то после прочтения моих стихов он сказал мне: «Да, хорошо, пишите больше всего так, как ваша песенка — Ах, Бельдер-сай!»… «Хочется писать по-русски», – записал Волков в днев­нике. И так он и писал. Стихо­тво­рение понятно чита­телю, русскими словами пере­дана ритми­че­ская струк­тура, соот­вет­ству­ющая восточ­ному дыханию. Тропы, срав­нения создают настро­ение для взгляда в простран­ство «родины моей». Лири­че­ский сюжет разви­ва­ется в унисон с пере­жи­ва­ниями девушки, увезённой из родного дома. Ее выдали замуж, хотя ни одного впрямую слова о том нет — восточная дисци­плина женского пове­дения строга. Все пере­жи­вания скрыты. Но песня может быть не про себя, она принад­лежит всем: я плачу о маленькой родине, я в душе всегда с ней, ее солнце напол­няет сердце сладостной мечтой. Уровень чувств все выше, все ближе к самому глав­ному, что так хочется сказать: «Не забыть тебя, горячий, любимый… милый, милый мой». Самое своё засек­ре­ченное «мой» произ­но­сится последним, тихо-тихо. Искрен­ность, напря­жён­ность слова и невоз­мож­ность счастья — психо­ло­ги­че­ский рисунок образа.
Женские порт­реты Есенин увидел в живо­писи худож­ника. Специ­а­листы их давно оценили, хотя немало оценок сдер­жи­ва­лось уста­нов­ками времени. Мы пыта­емся смот­реть полотна Волкова через поэзию Есенина. Это не иллю­страция искусств разного вида. Это наша надежда увидеть и понять, как искус­ства над созда­те­лями протя­ги­вают руки. В 1916 году Волков напишет «Перси­янку». Обра­щаясь к ней, искус­ство­веды вспо­ми­нают картину М. Врубеля, оказав­шего влияние на твор­че­ство Волкова. «Девочка на фоне персид­ского ковра» – заказное полотно. «Его можно назвать порт­ретом-фанта­зией – художник сделал девочку геро­иней восточной сказки… Маленькая краса­вица смотрит груст­ными тревож­ными глазами, и белая роза почти падает из ее детской руки, отяго­щённой перст­нями». Врубель написал ее в трид­ца­ти­летнем возрасте в 1886 году, когда родился Волков. Тот пишет свою героиню тоже в трид­цать лет. С точки зрения Д. Боулта, «очаро­ва­тельная «Перси­янка» словно навеяна врубе­лев­ской «Девочкой…»
По мнению Ю.Н. Зава­дов­ского, «одна из его ранних работ, изоб­ра­жа­ющая восточную женщину, назы­ва­ется «Перси­янка» – залог будущей тема­тики, связанной с пребы­ва­нием в Средней Азии». Н. Апчин­ская считает: «Перси­янка» Волкова пере­кли­ка­ется с геро­иней Врубеля не только назва­нием, но и обликом героини (при том, что у Волкова дан не семит­ский, а азиат­ский женский тип), жестом сомкнутых рук, печалью, которая живёт во взгляде больших глаз, общим психо­ло­гизмом образа… Но картина Волкова имеет в целом мажорное звучание». Есенин увидел у перси­янки глаза. Он не знал (не успел – умер) позд­него стихо­тво­рения худож­ника: «…Вечер вплывал, / выгребая ржавыми вёслами, / На лице твоём пылало / два граната радости. / Глаз затаил бирюзу под / гнутой ресницей, / Всплёс­канный радо­стью / синих мерца­ющих гор». В стихо­тво­рении Есенина 1912 года связаны те же оттенки синего: «Василь­ками сердце светится, горит в нем бирюза. / Я играю на талья­ночке про синие глаза».
Героиня Волкова имеет реальный прототип. В 1915 году художник женился на Марии Ильи­ничне Тара­ту­ниной (1898-1925) и много ее рисовал, в том числе и в образе перси­янки. В картине прояви­лось и влияние Врубеля, и проти­во­сто­яние ему. В «Перси­янке» – женская цветущая красота. Простран­ственное поло­жение фигуры подчёр­ки­вает эту силу, укра­шения для неё привычны, поэтому не акцен­ти­ро­ваны. Цветущая розами одежда также утвер­ждает ее превос­ход­ство. У Врубеля платье Офелии («Гамлет и Офелия», 1888 г.) в рассы­панных светлых цветах соот­вет­ствует ее грустной задум­чи­вости. Яркие пышные розы перси­янки в духе восточной любовной лирики. Но все побеж­дают глаза, огромные, широко открытые, с голу­бо­ва­тыми белками, они пере­дали обаяние любимой модели.

Алек­сандр Волков «Обна­женная. Золотая»

На других порт­ретах – «Золотая», «Обна­жённая», «Женщина на фоне мазаров», даже в спокойной аква­рели того же года «Портрет жены худож­ника Марии Ильи­ничны Волковой», – этого нет.

Кстати, в первом авто­порт­рете 1916 года Волков также выделил свои бело­снежные белки. Об их напо­ри­стой белизне напо­ми­нает Валерий Волков. Врубель рисовал – открывал глаза в последнюю очередь, когда все остальное было ясно. Волков почув­ствовал их воздей­ствие в мону­мен­тальных иконах в полный рост на иконо­стасе Кирил­лов­ской церкви Киева. У самого Волкова эта деталь главная в портретах.
Глаза перси­янки – не принад­леж­ность Востока, а любимые глаза любимой женщины. И Есенин это понял. В «Персид­ских мотивах», развивая заду­манный сюжет, он отдаст восточной краса­вице дорогие черты. После срав­нения с розой, невоз­мож­ного для далёкой севе­рянки, чтобы лири­че­ский герой о ней «не вздыхал, не думал, не скучал», девушка-роза с телесной медью, как на картинах Волкова, награж­да­ется «дыха­ньем свежих чар» и глазами, как море. Оно разде­ляет поэта с прежней жизнью. Дважды в стихо­тво­рении, в первой и последней строфах, читаем: «Я в твоих глазах увидел море, / Полы­ха­ющее голубым огнём… Все равно – глаза твои, как море, / Голубым колы­шутся огнём».
Это срав­нение невоз­можно в порт­рете русской героини. В русском фольк­лоре уста­новлен простран­ственный предел — за широ­кими долами, за глубо­кими морями, т.е. в чужой стороне… Поэтому в лирике Есенина «Как васильки во ржи, цветут в лице глаза».

Глаза любимой еще раз засве­тятся в стихо­тво­рении 1925 года. Это зеркальное отра­жение персид­ской тема­тики на родном мате­риале. Вспом­ни­лась печка, а глаза, как море, полу­чили замену:

Голубая кофта. Синие глаза.
Никакой я правды милой не сказал.

Милая спро­сила: «Крутит ли метель?
Зато­пить бы печку, посте­лить постель».

Я ответил милой: «Нынче с высоты
Кто-то осыпает белые цветы.

Затопи ты печку, постели постель,
У меня на сердце без тебя метель».

Взаи­мо­про­ник­но­вение кисти и пера, часто не осознанные, и возник­но­вение нового взгляда, нового образа, иной компо­зиции, отри­цание осво­ен­ного и признан­ного, поиск, поиск, поиск – как много их в после­ду­ющем твор­че­стве Волкова и в остав­шихся днях Есенина! Но пока – итоги. Художник оставил словесный дина­мичный портрет поэта. Есенин впитал credo худож­ника в изоб­ра­жении восточ­ного мира. Волков чувствовал в поэте желание куль­тур­ного сотвор­че­ства и радо­вался его яркому наци­о­наль­ному прояв­лению. Встречи стали обоюдным даром талант­ливых совре­мен­ников, своими произ­ве­де­ниями пере­жив­шими время.

@Chayka_Magazine

---