Зимняя ночь. 1913-1928 гг.
19 декабря 1913 года в типографии П. П. Рябушинского были готовы к выпуску 200 экземпляров первого сборника стихов Б. Пастернака «Близнец в тучах» с предисловием Николая Асеева. В сборник вошло 20 стихотворений.
Стихотворение, о котором я хочу рассказать, не имело названия, зато имело посвящение: «И.В.»
За инициалами легко угадывалось имя Иды Высоцкой, чей приезд в Москву ожидался в конце зимы 1913 г.
Эта новость незатихшей болью отозвалась в душе Пастернака. Казалось бы, уже больше года минуло с того неудачного марбургского объяснения. Но чувство не только не отпускало, оно стало (по словам Константина Локса) «трагическим переживанием и темой его ранней лирики».
Не подняться дню усильями светилен,
Не совлечь земле крещенских покрывал. –
Но, как и земля, бывалым обессилен,
Но как и снега, я к персти дней припал.
Далеко не тот, которого вы знали,
Кто я, как не встречи краткая стрела?
А теперь – в зимовий глохнущем забрале –
Широта разлуки, пепельная мгла.
А теперь и я недрогнущей портьерой
Тяжко погребу усопшее окно,
Спи же, мальчик, и во сне уверуй,
Что с тобой, былым, я, нынешний, – одно.
Нежится простор, как дымногрудый филин,
Дремлет круг пернатых и незрячих свеч.
Не подняться дню в усилиях светилен,
Покрывал крещенских ночи не совлечь.
1913
Позднее, Пастернак считал сборник «Близнец в тучах» своей неудачей и сожалел об его выпуске. Многие стихи из него он переделал при последующих публикациях.
Так в ноябрьском номере «Нового мира» 1928 г. появилось стихотворение под названием «Зимняя ночь», отнесенное при дальнейших публикациях к книге «Начальная пора».
Зимняя ночь
Не поправить дня усильями светилен,
Не поднять теням крещенских покрывал.
На земле зима, и дым огня бессилен
Распрямить дома, полегшие вповал.
Булки фонарей и пышки крыш, и черным
По белу в снегу – косяк особняка:
Это – барский дома, и я в нем гувернером.
Я один – я спать услал ученика.
Никого не ждут. Но – наглухо портьеру.
Тротуар в буграх, крыльцо заметено.
Память не ершись! Срастись со мной! Уверуй
И уверь меня, что я с тобой – одно.
Снова ты о ней? Но я не тем взволнован.
Кто открыл ей сроки, кто навел на след?
Тот удар – исток всего. До остального,
Милостью ее, теперь мне дела нет.
Тротуар в буграх. Меж снеговых развилин,
Вмерзшие бутылки голых, черных льдин.
Булки фонарей, и на трубе, как филин,
Потонувший в перьях, нелюдимый дым.
1913, 1928
Обретя название, стихотворение было лишено посвящения. По-видимому, Пастернаку, внесшему в обновленную редакцию стихотворения некоторые автобиографические подробности, не хотелось слишком явно связывать содержание стихотворения с марбургским объяснением. Так же решительно были забракованы им строки, бывшие в варианте стихотворения, сохранившимся у друга Пастернака Александра Штиха.
Где ты детство, где ты? Кем отменено?
Первая любовь, вглядись в меня, уверуй
В то, что с тем, былым, я нынешний одно.
В обновлённом стихотворении упоминаются события более позднего периода: 1914-1915 гг. Именно в этот период Борис Пастернак служил гувернером в доме коммерсанта Мориса Филиппа и был воспитателем его сына Вальтера. (Кстати, семья Филиппов в какой-то мере послужила прототипом героев «Повести» и «Спекторского». А бывший ученик в январе 1959 г. неожиданно откликнулся на присуждение своему учителю Нобелевской премии, на что Борис Леонидович тут же отозвался радостным письмом.)
И все же, хотя и сроки сдвинуты, и посвящение удалено, строки «Зимней ночи» вновь переносят читателей к неудачному объяснению с Идой Высоцкой, которое оставило глубокий след не только в душе, но и в ранних стихах Пастернака 1913 года.
Кто открыл ей сроки, кто навел на след?
Тот удар – исток всего. До остального,
Милостью ее, теперь мне дела нет.
Острота полученного удара проступает в строках письма Бориса Пастернака отцу в мае 1916 года с Урала:
«Мне хочется рассказать тебе, как однажды в Марбурге со всею целостностью и властной простотой первого чувства пробудилось оно во мне, как сказалось оно до того подкупающе ясно, что вся природа этому сочувствовала и на это благословляла – здесь не было пошлых слов и признаний, и это было безотчетно, скоропостижно и лаконично, как здоровье и болезнь, как рождение и смерть. … Мне хотелось бы все это рассказать тебе. Но сначала нужно научиться писать так о весне, чтобы иные схватывали грипп от такой страницы или приготовляли кувшин с водой под эти свежесорванные слова. А иначе об этом говорить бессмысленно. Или действовать эффектами? Тем, например, что к ней являлся я в гостиницу всегда в сопровождении обмороков, а она была другом детства в нежнейшем пеньюаре?»
Интересно отметить, что в те же дни писалось стихотворение «Марбург», первоначальный вариант которого под названием «Из Марбургских воспоминаний черновой фрагмент» был подарен Ф. Н. Збарской 10 мая 1916 г.
В строках, не вошедших в окончательный вариант «Охранной грамоты», Б. Пастернак писал, что после расставания с Идой Высоцкой его кружила по городу «какая-то хроматическая тоска, <…> подступая и отступая верленоподобными рефренами».
Разыгравшаяся за окном декабрьская вьюга 1913 года, чьи заунывные звуки зарождались где-то вдалеке и жуткой хроматической гаммой надвигались на погребенного за тяжелой портьерой юношу, вызывая ту же тоску…
«Не подняться дню усильями светилен…»
В упоминавшимся выше письме к отцу есть такая полная отчаяния фраза: «Вот кем была искалечена навсегда моя способность любить».
Но свой «Марбург» Пастернак завершил словами:
«И ночь побеждает, фигуры сторонятся,
Я белое утро в лицо узнаю».
