---

Елена Арка­дьевна Тахо-Годи — россий­ский филолог, поэт, прозаик. Доктор фило­ло­ги­че­ских наук, профессор кафедры истории русской лите­ра­туры фило­ло­ги­че­ского факуль­тета МГУ, академик Россий­ской академии есте­ственных наук, Пред­се­да­тель Лосев­ской комиссии Науч­ного совета «История мировой куль­туры» РАН

«Это здорово:
мы откры­ваем нового Лосева»

Интервью с фило­логом Еленой Тахо-Годи. Часть первая
«Горький» обсудил с фило­логом Еленой Тахо-Годи ее научную биографию: пого­во­рили о том, как в архиве нашлась огромная руко­пись Алексея Лосева, о твор­че­стве Констан­тина Случев­ского и о пере­писке Лосева с Лотманом.

 

Детство во Владикавказе

Я роди­лась и выросла во Влади­кав­казе, в совет­ское время это был город Орджо­ни­кидзе. Детство я провела в заме­ча­тельном доме, который, к сожа­лению, давно разрушен. Если мы поищем в интер­нете адрес «Осетин­ская, дом 4», то узнаем, что это куль­турное досто­яние Северной Осетии, но увидим лишь фото­графию развалин. Там соби­ра­лись после нашего отъезда делать музей, какую-то худо­же­ственную галерею, но в резуль­тате пере­про­дали этот дом, и он разрушился.
Дом был действи­тельно заме­ча­тельный, это был мой первый, можно сказать, универ­ситет — домашний. Усадьба была родовой, куплена еще моим прадедом, и главное, что там жил мой двою­родный дед Леонид Петрович Семенов, известный лермон­товед, и все в этом месте было прони­зано любовью к русской лите­ра­туре. Он был не только иссле­до­ва­телем, но и библио­филом, у него всю жизнь сохра­ня­лась страсть ко всему, что связано с Лермон­товым: прижиз­ненные издания, лите­ра­турные тексты эпохи, он свою коллекцию завещал музею Лермон­това в Пяти­горске. Пять тысяч книг было пере­дано туда еще в пяти­де­сятые годы, там был построен отдельный дом — читальный зал, где распо­ла­га­лась коллекция, пере­данная Леонидом Петро­вичем Семе­новым, очень надеюсь, что она суще­ствует и теперь. Другая часть этой библио­теки теперь здесь, в Москве, на Арбате, но, конечно, в старом доме XIX века с огром­ными книж­ными стел­ла­жами до потолков она произ­во­дила особое впечатление.
Леонид Петрович был также страстным люби­телем поэзии. Он сам был поэтом тайным, непри­знанным, всю жизнь писал стихи. Мой грех, что я с двадцати лет соби­раюсь сделать его сборник стихов и за научной суетой не успеваю. Семенов отно­сился к инте­рес­ному кругу влади­кав­каз­ских поэтов, которых первым открыл Михаил Леонович Гаспаров, когда занялся Верой Мерку­рьевой. Теперь этим зани­ма­ется Татьяна Нешу­мова, которая изучает наследие Евгения Архип­пова, почи­та­теля Ин. Аннен­ского, выпу­стила его двух­томник «Рассы­панный стек­лярус», а также огромный том его друга — Дмитрия Усова «Мы сведены почти на нет…». С этим кругом и был связан Леонид Петрович Семенов, и поэтому его тайной (особенно в совет­ское время) любовью был, конечно, Сереб­ряный век, эпоха его юности.
В его собрании я нашла сочи­нения поэта, имя кото­рого мне ничего не гово­рило. Это был Константин Констан­ти­нович Случевский.

Константин Случев­ский

Я училась во Влади­кав­казе, в Северо-Осетин­ском госу­дар­ственном универ­си­тете имени Коста Лева­но­вича Хета­гу­рова, осетин­ского поэта XIX века. И вот в универ­си­тете, на втором курсе, я и пред­ло­жила ученице Леонида Петро­вича, профес­сору Зое Миро­новне Сала­га­евой: «А можно я буду писать работу о Случев­ском?» Имя Случев­ского тогда была прак­ти­чески забыто, с тех пор я привыкла, и до сих пор еще эта привычка не прошла, гово­рить: «Это не Скаби­чев­ский, и не Ключев­ский, это Случев­ский». Так нача­лась моя научная биография.
Так как Зоя Миро­новна больше инте­ре­со­ва­лась первой поло­виной XIX века, роди­лась идея связать Случев­ского с пред­ше­ству­ющей поэти­че­ской тради­цией. Анало­гичная ситу­ация возникла и в аспи­ран­туре Москов­ского универ­си­тета. Так роди­лась тема о Случев­ском и пушкин­ской традиции. В 2000 году вышла моя книжка «Константин Случев­ский. Потрет на пушкин­ском фоне», ее иногда воспри­ни­мают как дока­за­тель­ство того, что в этом поэте инте­ресна только пушкин­ская линия. На самом деле меня даже удив­ляет, что никто не чувствует в названии цитаты из ирони­че­ской песенки Окуд­жавы «На фоне Пушкина снима­ется семейство».
Пушкин — это огромное явление, на фоне кото­рого каждый пытался найти себя. Моя книга была про другое: о том, как Случев­ский стре­мился эту пушкин­скую традицию продол­жать, являясь, по сути, родо­на­чаль­ником совсем другой поэтики, поэтики Сереб­ря­ного века. Веро­ятно, осознанное следо­вание Пушкину и неосо­знанная невоз­мож­ность соот­вет­ство­вать клас­си­че­скому канону всегда в нем боро­лись и были залогом той дисгар­мо­нич­ности, которую все ощущали и тогда, и теперь, спустя почти двести лет со дня его рождения.
Если мы знаем только Пушкина, Лермон­това, Жуков­ского, Батюш­кова, Некра­сова, Тютчева, Фета, но не знаем второ­сте­пенных поэтов, видим только вершины, то никогда не поймем, каким путем идет лите­ра­турный процесс, да и не в состо­янии будем понять истинную ценность этих вершин. Чтоб понять русский симво­лизм, надо обяза­тельно загля­нуть в поэзию 1880-х годов. Молодые симво­листы читали эту лите­ра­туру, для них это была совре­менная им поэзия, это были их ближайшие пред­ше­ствен­ники. И хотя, конечно, они читали Пушкина, Жуков­ского и Лермон­това, но тем не менее для тех же Блока и Брюсова были важны Полон­ский, Майков и Случев­ский, они им совсем не чужие.

Как объяс­нить совре­мен­ному чело­веку, зачем нужен Случев­ский? Иногда я слышу: мол, это старая привычка — думать, что его никто не знает, теперь знают, мол, я его «открыла». Но «откры­вала» его не только я: когда я им заин­те­ре­со­ва­лась, как раз стали появ­ляться первые маленькие книжечки-пере­из­дания, которые вселяли уверен­ность, что это имеет смысл, что это кому-то нужно. Биография Случев­ского сложи­лась внешне вполне благо­по­лучно: он начал публи­ко­ваться в журнале «Совре­менник» Некра­сова с легкой руки Турге­нева и Апол­лона Григо­рьева, умер признанным новым поко­ле­нием симво­ли­стов. Но между этими двумя вехами надо было пройти путь непри­знания, сложных личных обсто­я­тельств, пере­жи­ваний, семейных ката­строф. Может быть, он такой дисгар­мо­ничный и поэтому.
Правда, дисгар­мо­нич­ность его поэзии на фоне совре­менной лите­ра­туры все менее ощутима. Я заме­тила это, когда в 2017 году делала конфе­ренцию к его 180-летию и стала пере­чи­ты­вать его стихи. То, что в конце XIX века воспри­ни­ма­лось как «вырож­дение рифмы», как режущая слух «проза­и­зация» сейчас почти не чувству­ется. Настолько изме­ни­лось наше пред­став­ление о гармонии. Я думаю, что совре­менным молодым чита­телям Случев­ский может быть понятней других, более «гладких» поэтов XIX века, и даже окажется ближе, чем нам, поко­лению людей, которые открыли его для себя в вось­ми­де­сятые годы минув­шего ХХ века.
Сейчас я зани­маюсь совсем другой пробле­ма­тикой, с русской лите­ра­турой связанной уже не напрямую. Недавно мы выпу­стили книгу «Русская лите­ра­тура и фило­софия: пути и взаи­мо­дей­ствия» — это книга сделана по гранту Россий­ского науч­ного фонда и охва­ты­вает прак­ти­чески целое столетие истории русской лите­ра­туры: от Бара­тын­ского до первой поло­вины XX века. Косвенно с заня­тиями Случев­ским это тоже связано. Перво­на­чально мне хоте­лось выявить фило­соф­ские корни поэзии Случев­ского — ведь он доктор фило­софии Гейдель­берг­ского универ­си­тета. Отра­зи­лась ли немецкая фило­софия в его поэзии — к примеру, фило­софия Шопен­гауэра? Тогда еще жив был Алексей Федо­рович Лосев, и я попы­та­лась у него расспро­сить, как «доста­точное осно­вание» Шопен­гауэра прело­ми­лось у Случев­ского. Он меня скеп­ти­чески выслушал и сказал ирони­чески: «А нельзя ли Случев­ского разо­брать как-то без фило­софии?» Тогда я вместо фило­софии и заня­лась Случев­ским и Пушкиным. А вот то, что Лосев Случев­ского знал и любил, я от него самого никогда не слышала. Потом уже нашла об этом в записях бесед В. Биби­хина, где Лосев говорит наряду с другими поэтами-пред­сим­во­ли­стами и о Случев­ском как о чистейшем поэте.

Наследие Алексея Федо­ро­вича Лосева

Я заня­лась прозой Лосева и довольно много времени отдала ей. Из всего лосев­ского твор­че­ства проза больше всего осталь­ного оказа­лась в забвении, потому что при жизни автора не печа­та­лась. И мне было чрез­вы­чайно инте­ресно посмот­реть, как фило­соф­ские идеи реали­зу­ются в этих текстах. Для меня сейчас фигура Лосева и его наследие стоят на первом месте.
В этом году юбилей Лосева, 125 лет со дня рождения, мы будем делать между­на­родную конфе­ренцию в октябре совместно с фило­соф­ским факуль­тетом Москов­ского универ­си­тета. Мы уже устра­и­вали такую большую конфе­ренцию к 120-летию. Выйдет специ­альный выпуск амери­кан­ского журнала Russian Studies in Philosophy, полно­стью посвя­щенный Лосеву. Это не первый такой спец­вы­пуск — в прошлый раз его делал заме­ча­тельный амери­кан­ский славист Роберт Берд, автор книг о Вяче­славе Иванове, о Досто­ев­ском и о Тарковском.

Сейчас главные направ­ления — это архивные публи­кации, пере­воды или пере­из­дания работ. Мы наде­емся, что в этом году выйдет «Диалек­тика мифа» на поль­ском языке. Это книга оказа­лась востре­бо­ванной не только по-русски. Совет­ская власть сделала ей очень хорошую рекламу, арестовав в 1930 году автора и уничтожив весь тираж. Во всем мире оста­лось по нашим подсчетам шесть ориги­нальных экзем­пляров. У нас самих нет, Алексей Федо­рович тоже не имел. Книгу 1930 года «вживую» в Москве можно увидеть только в Библио­теке имени Ленина. Хотя к нам однажды приходил библиофил, который приобрел «Диалек­тику» где-то чуть ли не в Ташкенте, и мы в нашем «Бюлле­тене Дома А. Ф. Лосева» печа­тали фото­графию этого экзем­пляра, который хранится в частных руках. Есть совер­шенно фанта­сти­че­ский экзем­пляр «Диалек­тики мифа» в Америке, которую какими-то путями приобрел известный амери­кан­ский иссле­до­ва­тель русской фило­софии Джордж Клайн, потом неза­долго до смерти подарил его пере­вод­чику «Диалек­тики мифа» Влади­миру Марчен­кову — выходцу из России, живу­щему уже многие деся­ти­летия в Америке, профес­сору универ­си­тета в Огайо. Он считает, что это самая ценная книга в его книжной коллекции, и это действи­тельно так.
Если наши прогнозы оправ­да­ются, то в этом году выйдет еще на чешском книга «Владимир Соло­вьев и его время». В прин­ципе, таких изданий было в последнее время немало. Упомяну два. Во-первых, перевод на англий­ский «Диалек­тики худо­же­ственной формы», осуществ­ленный профес­сором бого­словия нью-йорк­ского универ­си­тета Св. Бона­вен­туры О. Бычковым и изданный в 2013 году с огромным преди­сло­вием. Я угова­ри­вала пере­вести его на русский язык и издать отдельной книжечкой. Но у него самого руки до этого, увы, не доходят. И, во-вторых, издание, заду­манное Жоржем Нива, и подго­тов­ленное при его содей­ствии: лосев­ская лагерная пере­писка с женой по-фран­цузски, перевод сделала Люба Юргенсон. Мне кажется, это особенно очень важно, потому что это издание позво­ляет запад­ному чита­телю узнать о личности Алексея Федо­ро­вича из первых рук.
Из совре­менных россий­ских изданий трудов Лосева обращу внимание только на несколько книг. Работа Алексея Федо­ро­вича 1976 года «Проблема символа и реали­сти­че­ское искус­ство» (изда­тель­ство «Русский мир») в 2014 году вышла в полном виде. Если поло­жить две книги рядом, видно, что новое издание в два раза больше. И конечно, я думаю, оно было бы совсем другим, если бы Алексей Федо­рович не писал его в усло­виях цензуры, когда для того, чтобы объяс­нить, что такое символ, ему надо было прибе­гать к совет­ской симво­лике, чтобы вообще вернуть это понятие. Кстати, совре­мен­ного чита­теля это в какой-то мере может отпуг­нуть — он увидит там совет­ский герб, или стихи совет­ских поэтов, или какие-то цитаты из Ленина. Но если знать твор­че­ство Алексея Федо­ро­вича 1920-х годов, то можем увидеть, как он «пере­водит» на совет­ский новояз те же идеи, причем без их упро­щения или иска­жения, которые выска­зывал в двадцатые годы, как он их разви­вает. А для семи­де­сятых годов это было неве­ро­ятно смело — разби­рать «Прометея» Вяче­слава Иванова или цити­ро­вать Мандель­штама. В пере­из­дании 2014 года мой личный вклад очень маленький, но чрез­вы­чайно любо­пытный. Я опуб­ли­ко­вала там небольшую пере­писку Юрия Михай­ло­вича Лотмана и Алексея Федо­ро­вича Лосева, начатую в связи с одной из первых лосев­ских статей, посвя­щенных проблеме символа. Лосев прямо пишет Лотману, что главной своей задачей считает реаби­ли­тацию понятия символа, возвра­щение его в совре­менную куль­туру. Нам сейчас даже непо­нятно, какая тут проблема, в чем слож­ность? Но, к сожа­лению, обста­новку 1970-х годов, мы, словно XIX век, уже пред­став­ляем себе с неко­торым трудом. Хотя с публи­ка­цией Лосева в лотма­нов­ских «Трудах по знаковым системам» ничего не вышло и писем сохра­ни­лось не так много, но все-таки это очень инте­ресный научный диалог. Надо сказать, что без западных коллег эта публи­кация не состо­я­лась бы. Письма Лосева обна­ру­жила коллега из Польши, Эвелина Пилярчик, зани­ма­лась в архиве Лотмана в Таллине, она обра­тила на нее внимание Михаила Трунина, сотруд­ника архива, выпуск­ника нашей кафедры истории русской лите­ра­туры МГУ. И он как раз мне написал об этой находке — два письма Алексея Федо­ро­вича к Юрию Михай­ло­вичу, но где вторая сторона? Мы долго искали и решили, что письма поте­ряны, исчезли. Архив большой, все пере­би­рали — не нашли. И уже когда книжка была свер­стана, письма вдруг нашлись. Спасибо изда­телям, они пошли на пере­верстку, но в заглавии моей статьи так и оста­лось «из пере­писки Лосева с Лотманом». С Тарту, с Юрием Михай­ло­вичем Лотманом, была ниточка, которая оборва­лась несколько лет назад: в Тарту жил заме­ча­тельный философ, специ­а­лист по Канту Леонид Столович, который был верным другом Алексея Федо­ро­вича, а после его смерти стал писать и о русской фило­софии, и о самом Лосеве.

Другая книжечка Алексея Федо­ро­вича, на которую я бы обра­тила внимание, вышла в «Азбуке-клас­сике», она совсем небольшая, — «От Гомера до Прокла». Это книга, которую он начал делать в конце жизни, а потом просто бросил: надо было закан­чи­вать работу над послед­ними томами «Истории античной эсте­тики». Не всякий возь­мется прочи­тать все эти восемь мону­мен­тальных томов. Там не только тыся­че­летия античной куль­туры, но и тысячи страниц науч­ного текста. А для тех, кто только всту­пает в эту область, лосев­ское автор­ское конспек­тивное изло­жение «От Гомера до Прокла» — заме­ча­тельный путе­во­ди­тель и по лосев­скому труду, и по самой античной эсте­тике. Алексей Федо­рович всегда говорил, что если человек пони­мает, о чем пишет, то может напи­сать об этом двадцать томов, а может изло­жить и на двух стра­ницах. Аза Алибе­ковна очень долго сомне­ва­лась, надо ли печа­тать неза­вер­шенный текст, но, с другой стороны, это здорово: мы откры­ваем нового Лосева.

Двух­томник Лосева о Николае Кузанском

Я всегда стара­лась откры­вать «нового» Лосева: в 2007 году выпу­стила книгу о Лосеве-прозаике, в 2014 году о Лосеве в рево­лю­ци­онные годы (в 1917–1919), а в 2016 году, наконец, после десяти лет разных «стра­даний» выпу­стила двух­томник — примерно сто печатных листов работ Алексея Федо­ро­вича о Николае Кузан­ском и сред­не­ве­ковой диалек­тике. Для меня это совсем чуждая область — западно-евро­пей­ская сред­не­ве­ковая диалек­тика, поэтому снаб­дить все всту­пи­тельной статьей и приме­ча­ниями, да и просто расшиф­ро­вать сами руко­писные тексты было опре­де­ленным моральным наси­лием над собой. Долгие годы счита­лось, что книга Лосева о Николае Кузан­ском, заду­манная еще в двадцатые годы, погибла при его аресте. Вдох­нов­ляла меня на эту работу моя немецкая коллега-славист профессор Хенрике Шталь, зани­мав­шаяся и Кузан­ским и убеж­денная в том, что что-то обяза­тельно найдется.
Действи­тельно, разроз­ненные мате­риалы по Кузан­скому, соста­вившие двух­томник, посте­пенно нахо­ди­лись в лосев­ском архиве. Судьба инте­ресно действует. Если ты начи­наешь чем-то зани­маться, пишешь ли статью или моно­графию, тебе кажется, что нашел все, что смог. И если ты действи­тельно честно и искренне трудишься над текстом, будь он маленький или большой, вдруг начи­наешь всюду что-то полу­чать и нахо­дить, как было с пись­мами Лотмана к Лосеву в ходе верстки книги. Судьба словно одари­вает тебя: вот ты потру­ди­лась, и полу­чаешь подарок. И я полу­чила такой подарок: когда книга о Кузан­ском, с моей точки зрения, была готова, даже был уже согла­сован договор с изда­телем, вдруг нашлась целая папка новых мате­ри­алов. Радость от того, что не успела выпу­стить книгу, пере­крыл ужас: я считала, что книга сделана, и вот! Причем, когда я открыла найденную папку, мне пока­за­лось, что это просто какой-то хаос: листы не нуме­ро­ваны, руко­писи, маши­но­пись, все пере­сы­пано песком после бомбежки 1941-го. Я закрыла папку, понимая, что просто психо­ло­ги­чески не могу этим зани­маться, от дого­вора пришлось отка­заться. А потом через два года проектом заин­те­ре­со­ва­лось другое изда­тель­ство — «Языки славян­ской куль­туры», — и, еще не имея гранта, на свой страх и риск, взялись мне помо­гать: пред­ло­жили сами набрать найденные тексты. Это, конечно, вдох­но­вило, и я взялась за разбор папки.
Тогда стало понятно, что на самом деле ника­кого «хаоса» там не было. Видимо, Вален­тина Михай­ловна, жена Алексея Федо­ро­вича, вскоре после бомбежки, когда разби­рали руко­писи, уже пыта­лась все упоря­до­чить — в этих разроз­ненных листах есть тоже своя логика, надо было просто ее понять. Слож­ность работы с руко­писью не только в том, хорош или плох почерк автора. Почерк моло­дого Лосева идеален в срав­нении с почерком Случев­ского, кото­рому один из его корре­спон­дентов однажды вернул письмо, написав: «Дорогой Константин Констан­ти­нович! Возвращаю Ваше письмо. Кроме обра­щения к себе, не понял ни одного слова. Напи­шите, пожа­луйста, яснее». Но тут другая проблема: Николай Алек­се­евич Бого­молов написал как-то, что для того, чтобы читать руко­писи, надо пони­мать, что ты читаешь, знать тему, и, когда ты встре­ча­ешься с чем-то непо­нятным, ты можешь это пробле­ма­ти­зи­ро­вать и понять, о чем идет речь. Когда ты читаешь руко­пись о сред­не­ве­ковой фило­софии, не являясь специ­а­ли­стом, то иногда просто прочесть фамилию иссле­до­ва­теля, который там упоми­на­ется, оказы­ва­ется огромной проблемой, а тут зача­стую нужно еще и восста­нав­ли­вать пропу­щенные сноски на источ­ники! Конечно, посте­пенно и я осво­и­лась. В этом очень помогал мне Олег Викто­рович Бычков, для кото­рого сред­не­ве­ковая схола­стика — родная стихия.

Мария Несте­ренко

Сайт «Горький»
Интервью с фило­логом Еленой Тахо-Годи. Часть первая

---