---

Война на стороне белых, ночевки на улицах Парижа и ссоры с русскими литераторами

Его назы­вали русским Марселем Прустом и срав­ни­вали с Влади­миром Набо­ковым. Он работал ночным такси­стом, конспек­ти­ровал свои видения, прозу писал сразу набело и считал, что главные совет­ские поэты живут в каких-то огра­ни­ченных мирах. Гайто Газданов мог стать главным писа­телем русской эмиграции, но в итоге остался забыт прак­ти­чески всеми.

«Я пишу из сердца»

Газданов долго сомне­вался в своём призвании: «писать люблю, могу делать это по десять часов подряд без отдыха, вот только лишён способ­ности лите­ра­тур­ного изло­жения», призна­вался он в письме к Горь­кому. И добавлял, что вряд ли после романа «Вечер у Клэр» напишет что-то еще.
«Но помните ли Вы, как Толстой говорит о разнице между тем, когда человек пишет „из головы“ и „из сердца“? Я пишу из сердца — и поэтому у меня так плохо полу­ча­ется», — так Газданов закончил письмо Горь­кому. Хотя совет­ский лите­ра­турный старец крайне благо­же­ла­тельно отклик­нулся на роман «Вечер у Клэр», который он получил почтой от самого автора.
Газданов, как и лири­че­ское «я» боль­шин­ства его текстов, — очень горь­ков­ский герой. С самого детства у него и его роди­телей не было посто­ян­ного приста­нища. Отец Гайто был лесо­водом и возил семью по всей Россий­ской империи. За 15 лет Газданов сменил несколько мест обитания: Петер­бург (где родился в 1903 году), затем Сибирь, Бела­русь, Твер­ская, Смолен­ская и Полтав­ская губернии и Харьков, где поступил в гимназию.
Учиться Гайто бросил в 16 лет, когда присо­еди­нился к добро­воль­че­ской армии гене­рала Вран­геля. Год воевал на броне­по­езде в Крыму. По пред­по­ло­жению друга Газда­нова лите­ра­ту­ро­веда Юрия Иваска писа­тель присо­еди­нился к белой армии не из идео­ло­ги­че­ских сооб­ра­жений, но из «врож­дён­ного чувства долга и внут­ренней потреб­ности встать на сторону слабого».
Герой романа «Вечер у Клэр», в основу кото­рого легли впечат­ления Газда­нова от Граж­дан­ской войны, так объяс­няет собственный выбор:
«Я хотел знать, что такое война, это было все тем же стрем­ле­нием к новому и неиз­вест­ному. Я поступал в белую армию потому, что нахо­дился на ее терри­тории, потому, что так было принято; и если бы в те времена Кисло­водск был занят крас­ными войсками, я поступил бы, наверное, в Красную армию».
В Париже Газданов оказался в 1923 году и пять лет, пока не стал ночным такси­стом, трудился портовым груз­чиком, мойщиком паро­возов, свер­лиль­щиком на авто­за­воде и служащим изда­тель­ства. В одну из зим, когда работа не нахо­ди­лась, писа­тель вёл жизнь клошара, ночевал в метро и на улицах.

Первые три года Газданов совмещал вождение такси с учёбой в Сорбонне, где изучал историю лите­ра­туры, социо­логию и эконо­мику. В 1930 году вышел роман «Вечер у Клэр», его едино­душно хвалили все главные лите­ра­турные критики эмиграции: Хода­севич, Адамович, Осоргин и другие. При этом Хода­севич, например, признавая изоб­ра­зи­тельный талант автора, писал, что «мастер­ское письмо» в романе «обле­кает слабый замысел, банальную фабулу и шаткую архитектуру».
Многие критики отме­чали опре­де­ля­ющее влияние Марселя Пруста на метод Газда­нова. Для самого писа­теля это было удиви­тельно — Пруста он тогда еще даже не читал, в чем просто­душно и призна­вался. Филолог Татьяна Краса­вченко считает, что в романе, скорее, присут­ствуют «лермон­тов­ский роман­тизм» и «толстовско-остра­ненный взгляд на мир», которые, по ее словам, прин­ци­пи­ально важны для эсте­тики писателя.
Лири­че­ский визионер
Писа­тель Владимир Варшав­ский, пода­ривший опре­де­ление «неза­ме­ченное поко­ление» молодым русским эмигрантам, отмечал у писа­телей этой волны ослаб­ленное внимание к реальной жизни. Оно возме­ща­лось «разви­тием дара лири­че­ского визи­о­нер­ства», и в высшей степени, по мнению Варшав­ского, этим даром обладал Газданов. Он цити­рует фраг­мент из рассказа «Водяная тюрьма»:
«Я чувствовал всегда, что та жизнь, которую я вёл в этой гости­нице и которая состояла в необ­хо­ди­мости есть, одеваться, читать, ходить и разго­ва­ри­вать, была лишь одним из много­чис­ленных видов моего суще­ство­вания, прохо­див­шего одно­вре­менно в разных местах и в разных усло­виях — в воздухе и в воде, здесь и за границей, в снегу северных стран и на горячем песке океан­ских берегов; и я знал, что, живя и двигаясь там, я задеваю множе­ство других суще­ство­ваний — людей, животных и призраков».
Эту способ­ность прозре­вать сквозь время и вещи Газданов утвер­ждает в каждом своём произ­ве­дении. Его романы и рассказы объеди­няет автор­ская инто­нация, эхо которой из одного текста отду­ется в другом. Меди­та­тивной прозой назы­вает этот способ газда­нов­ского расска­зы­вания лите­ра­ту­ровед Леонид Ржев­ский: «Полная размыш­лений-рефлексов, сопро­вож­да­ющих впечат­ление, пере­пол­ня­ющих объек­тивную сюжет­ность и идущих часто „цепочкой“. Цепочка была отчасти западно-лите­ра­турной природы, но лиризм меди­таций был русский неоспоримо».

Подобные меди­тации — основная движущая сила прозы Газда­нова, мысль рассказ­чика дрей­фует от одного образа к другому, объеди­нённых скорее не темой, но настро­е­нием сродни музы­каль­ному. Так, в «Вечере у Клэр», помимо мерца­ю­щего порт­рета героини, один из центральных связу­ющих нить повест­во­вания образов — снег.
«Когда бывала метель и каза­лось, что нет ничего — ни домов, ни земли, а только белый дым, и ветер, и шорох воздуха, и когда я шёл сквозь это движу­щееся простран­ство, я думал иногда, что если бы легенда о сотво­рении мира роди­лась на севере, то первыми словами священной книги были бы слова: „Вначале была метель“. Когда она стихала, из-под снега вдруг появ­лялся целый мир, точно сказочный лес, выросший из чьего-то косми­че­ского желания; я видел эти кривые линии черных зданий, и ложа­щиеся со свистом сугробы, и маленькие фигуры людей, идущие по улицам».

Эмблема изгнания

Фраг­мен­тарная проза­и­че­ская форма возникла в начале XX века со смертью клас­си­че­ского романа. Так появился модер­нист­ский текст, который писа­тели русской эмиграции немед­ленно усвоили, сложив его на свой лад — с добав­ле­нием особой «носталь­ги­че­ской ноты», считает филолог Юлия Баби­чева. «Эмблему изгнания» носили и порой выпя­чи­вали пред­ста­ви­тели как старого, так и моло­дого поко­ления эмигрантов, добав­ляет она, одних эта эмблема душила, других — питала.
Юрий Иваск отме­чает, что подобное миро­ощу­щение было почти пого­ловно свой­ственно париж­ским такси­стам русского проис­хож­дения, многие из которых явля­лись бывшими офице­рами. По его словам, они «спива­лись, скверно руга­лись, но и со слезами на глазах могли распе­вать мело­дра­ма­ти­че­ский эмигрант­ский романс „Замело тебя снегом, Россия!“». Эти настро­ения отразил в своём стихо­тво­рении «Хорошо, что нет царя, хорошо, что нет России…» Георгий Иванов. «А надо пони­мать: это очень даже плохо, — но тут же возни­кает особая пьяная удаль: дескать, пропадай, моя телега, все четыре колеса!» — пишет Иваск.

Настро­ению изгнан­ни­че­ства вторило другое ощущение — вечного путе­ше­ствия. Варшав­ский отмечал, что путе­ше­ствие это часто проис­хо­дило не в мире реальном, а в мире «душевном». Газданов в очерке о Борисе Поплав­ском вспо­минал, как они с поэтом зашли «в кине­ма­то­граф», где оркестр играл мелодию, и в ней «было какое-то давно знакомое и часто испы­танное чувство». «„Слышите? — сказал Поплав­ский. — Правда, все время — точно уходит поезд?“ Это было поймано мгно­венно и сказано с предельной точно­стью», — писал Газданов.
Путе­ше­ствие, в которое отправ­ля­ются молодые русские эмигранты, — не в простран­стве. «В такое путе­ше­ствие отправ­ля­ются ради безумной надежды открыть что-то, нахо­дя­щееся „по ту сторону“ воздви­га­емых здравым смыслом внешних пейзажей мира. Это мечтание пред­опре­де­лило всю судьбу младшей эмигрант­ской лите­ра­туры, ее непри­знан­ность, ее подлин­ность и ее неудачу», — заклю­чает Варшавский.

«Ночные дороги»

Мета­фора путе­ше­ствия, беско­неч­ного блуж­дания акту­а­ли­зи­ру­ется в одном из лучших романов Газда­нова — «Ночные дороги». Роман выходил в журнале «Совре­менные записки» перед войной, после 1940 года публи­кации приоста­но­вили, и отдельный том появился уже в 1952 году. Биограф Газда­нова Ласло Диенеш считает, что только из-за несвое­вре­мен­ного выхода этой книги автору «Ночных дорог» не удалось стать главным проза­иком русской эмиграции и затмить Влади­мира Набокова.
Такси­стом Газданов работал с 1928 по 1952 год. В начале своей карьеры колесил он по тому же Парижу, который описан Хемин­гуэем в «Празд­нике, который всегда с тобой». В отличие от заслу­жен­ного мачо западной лите­ра­туры, Газданов изоб­ражал не богему, а соци­альное дно. По словам Татьяны Краса­вченко, в «Ночных дорогах» писа­тель создал «мону­мен­тальную картину совре­мен­ного чисти­лища и ада, мёрт­вого мира, места мучений человека».

Герой «Ночных дорог» признает, что к мрачным уголкам города, к тем местам Парижа, где «стелется вековая, безвы­ходная нищета», к «столет­нему запаху гнили, которым пропитан каждый дом» его тянет «посто­янное любопытство».
«Я неод­но­кратно обходил все те квар­талы Парижа, в которых живёт эта ужасная беднота и эта чело­ве­че­ская падаль; я проходил по сред­не­ве­ковой узкой уличке, соеди­ня­ющей Сева­сто­поль­ский бульвар с улицей St. Martin, где днём под стек­лянным навесом убогой гости­ницы горел фонарь и на пороге стояла прости­тутка с лиловым лицом и облезшим мехом вокруг шеи; я бывал на площади Мобер, где соби­ра­лись иска­тели окурков и бродяги со всего города, поми­нутно почё­сы­вавшие немытое тело, виднев­шееся сквозь неправ­до­по­добно грязную рубаху; я бывал возле Ménilmontant, Belleville, Porte de Clignancourt, и y меня сжима­лось сердце от жалости и отвра­щения», — пишет Газданов в «Ночных дорогах».
Диенеш расска­зы­вает, что Газданов сочинял свои произ­ве­дения на долгих прогулках, часто ночных, по улицам Парижа. Сочи­нять ему помогал и «тяжёлый, глубокий» сон: писа­тель мог проспать целый день, после чего вставал и запи­сывал свои видения. Писал Газданов набело: в его черно­виках почти отсут­ствуют исправ­ления. Мир, изоб­ра­жённый в «Ночных дорогах», — как бы на границе реаль­ного и мира снови­дений. Сам герой Газда­нова рассуж­дает: «Быть может, этот зловещий и убогий Париж, пере­се­чённый беско­неч­ными ночными доро­гами, был только продол­же­нием моего почти всегдаш­него полу­бре­до­вого состояния».
Газданов в своих крити­че­ских статьях эталоном мастер­ства назы­вает Льва Толстого и Антона Чехова, проти­во­по­ставляя их Николаю Гоголю и Федору Досто­ев­скому. Про послед­него он говорил так: «Что может быть неправ­до­по­добнее, чем поездка к старцу Зосиме и крив­лянье старого шута Федора Павло­вича Карамазова?»
Толстой и Чехов были для Газда­нова стол­пами здра­вого смысла, он ценил в их методе правду жизни. Однако сам Газданов создавал в своей прозе полу­фан­та­сти­че­ский мир, который в соче­тании с зыбкой, подвижной формой произ­водил впечат­ление плени­тель­ного миража. Поэтому и его романы, и рассказы насе­лены не пустыми пред­ме­тами, как у Чехова, и не героями в дина­мике, как у Толстого, а призра­ками, стран­ными духами, явления и действия которых сопро­вож­да­ются блуж­да­ющим голосом рассказ­чика, и в «Ночных дорогах» этот приём достиг своего совершенства.

Спустя 36 лет амери­кан­ский режиссёр Мартин Скор­сезе снял фильм «Таксист», прота­го­нист кото­рого тоже колесит по мрачным дорогам город­ского дна. Оба таксиста чувстви­тельны к грязи, мораль­ному разло­жению и картинам порока, только герой Газда­нова — свиде­тель, прини­ма­ющий мини­мальное участие в судьбах персо­нажей, насе­ля­ющих ночь.

Газданов и коллеги

«Вы спра­ши­ваете, отчего я ее не люблю? Во-первых, это что-то вроде физио­ло­ги­че­ской аллергии, когда я ее вижу, у меня от одного этого живот болит. Во-вторых, дура она стое­ро­совая и этой своей глупости в лите­ра­туре старуха скрыть не может. Бунин покойный рифмовал прибли­зи­тельно так: „Слышу я стервы вой, / Это рассказ Бербе­ровой“», — писал Газданов в письме Ржев­скому о писа­тель­нице Нине Бербе­ровой, бывшей супруге Ходасевича.
По этому фраг­менту можно прибли­зи­тельно оценить, как Газданов отно­сился к большей части русских эмигрантов. Его отно­шение чаще всего коле­ба­лось между снис­хо­ди­тель­но­стью и насмешкой, чему свиде­тель­ство — вызвавшая бурную поле­мику публи­кация 1936 года «О молодой эмигрант­ской лите­ра­туре». В ней он заклю­чает, что за полтора деся­ти­летия своего быто­вания эта лите­ра­тура не дала сколько-нибудь ценного писа­тель­ского имени, за исклю­че­нием Сирина (Набо­кова), но тот, по словам Газда­нова, вырос сам по себе: «вне среды, вне страны, вне осталь­ного мира».
Критики считали Газда­нова и Набо­кова глав­ными писа­те­лями эмиграции. Их посто­янно срав­ни­вали, в пользу то одного, то другого. Адамович писал, что Газданов и Набоков обещают стать Толстым и Досто­ев­ским своего времени. Владимир Вейдле в статье «Русская лите­ра­тура в эмиграции» писал, что в прозе Газда­нова «непо­сред­ствен­ного свое­об­разия» больше, хотя и замечал: «выдумки и сочи­ни­тель­ского дара, столь щедрого у Сирина» Газданов не проявил. Михаил Осоргин в письме Горь­кому также ставил Газда­нова выше Сирина и называл его «первым в зарубежье».

Диенеш считает обоих авторов «несо­сто­яв­ши­мися гениями». Набоков, по его мнению, мог талант­ливо «участ­во­вать в играх, осно­ванных на комби­на­то­рике», но не был способен создать «живой красоты». Газда­нову последнее было подвластно, но недо­ста­вало «силы выра­жения, безоши­бочной верности линий».
Уже в поздние годы Газданов растерял былое уважение к Набо­кову и в письме к Ржев­скому в 1960 году писал, что его бывший соперник под конец жизни «впал в какой-то глупейший снобизм дурного вкуса — к чему, впрочем, у него была склон­ность и раньше». А в письме Адамо­вичу того же года отмечал, что «в одной пятке Досто­ев­ского больше ума и пони­мания, чем во всех произ­ве­де­ниях Набо­кова, вместе взятых».
Друзья Газда­нова неиз­менно вспо­ми­нают его как дерз­кого и насмеш­ли­вого поле­миста. Посещая собрания обще­ства «Зелёная лампа» у Мереж­ков­ского и Гиппиус, Газданов позволял себе ирони­чески спорить с хозя­ином дома, а также ниспро­вер­гать безусловные авто­ри­теты, такие как поэт Валерий Брюсов. Адамович вспо­минал: «Кто-то, говоря о поэзии, назвал имя Валерия Брюсова. Газданов помор­щился и заметил, что, кажется, действи­тельно был такой стихо­творец, но ведь совер­шенно бездарный, и кому же теперь охота его пере­чи­ты­вать? С места вско­чила, вернее, сорва­лась Марина Цветаева и приня­лась кричать: „Газданов, замол­чите! Газданов, замол­чите!“ — и, подбежав к нему вплотную, продол­жала кричать и махать руками. Газданов стоял невоз­му­тимо и повторял: „Да, да, помню… помню это имя… что-то помню“».
Марк Слоним вспо­минал: «С годами резкость крити­че­ских „разносов“ Газда­нова только усили­лась, и друзья назы­вали его „руга­телем“. А он, чтобы еще больше их раздраз­нить, заявлял с усмешкой: „за исклю­че­нием нескольких книг, ну, скажем, „Войны и мира“ Толстого или „Графа Монте-Кристо“ Дюма, все остальное ни черта не стоит и все равно исчезнет без следа“».
Не оставил без внимания Газданов и своих совет­ских коллег по ремеслу. Так, в письме Адамо­вичу по поводу выхода книги критика «Коммен­тарии» — фраг­мен­тарных заметок об искус­стве — писа­тель сокру­ша­ется: для кого эта книга издана? «Я лично знаю трех-четырёх человек, которые могут ее прочесть с пользой для себя. А остальные? Тут, конечно, обви­нять автора нельзя. Но уверяю Вас, ни Евту­шенко, ни Возне­сен­ский, ни Ахма­ду­лина просто не поймут, о чем тут речь, не говоря уже о ссылках на Паскаля, Монтеня, на Alain’а. Я не хочу сказать, что ее надо было бы писать иначе, Боже сохрани. Но россий­ская куль­тура сейчас нахо­дится в плачевном состо­янии, в част­ности, совет­ская ее часть. И это очень печально. Для неё „Коммен­тарии“ — роскошь, которая ей не по сред­ствам», — заклю­чает Газданов.
Татьяна Краса­вченко считает, что именно Газданов, а не Набоков был наименее русским среди русских писа­телей. Он, по ее мнению, ведёт диалог не с русской, а со всей мировой куль­турой, Гоголь у него рядом с Мопас­саном и Эдгаром По. Поэтому герой Газда­нова «зада­ётся вопро­сами, которые диктует ему внут­ренний опыт чело­века, рождён­ного россий­ским куль­турным простран­ством, но осознавшим себя как личность и писа­тель в мире куль­тур­ного погра­ничья, где он ощущает своё одиночество».

Bookmate Journal Константин Сперан­ский | 17 июня 2020

---