Стихи Бориса Херсон­ского, одного из лучших совре­менных русско­язычных поэтов. Критик Ирина Роднян­ская писала о твор­че­стве Херсонского:
Итак, вот поэзия «разлома», «экзи­стен­ци­аль­ного кризиса», когда «притя­жение прошлого огромно», а «будущее нахо­дится в абсо­лютном тумане» (все здесь зака­вы­ченное — из интервью). Для меня особенно важно, что поэзия эта — плод веру­ю­щего сознания, откры­того для неверия. Мне кажется, что твор­че­ство рели­ги­озных смыслов в худо­же­ственном простран­стве более всего возможно сейчас именно на этом болез­ненном пути.

Вера на скорбной душе запек­лась лихорадкой.
Отпадет — и розовый рубчик заметен едва.

Избави Бог! — не рубчик, глубокий шрам оста­нется, особенно при уме и таланте. Но нам-то вместе с поэтом ходить по этим кругам исто­ри­че­ского ада и душев­ного чисти­лища, находя выход, теряя его и снова находя, — большая удача и подмога.

 

* * *

Когда тирана давят петлёй с огромным узлом,
а семей­ство глядит на экран и думает «Поделом!»,
колен­ками на табурет, скло­нив­шись над круглым столом,
мальчик рисует что-то, погля­дывая на экран,
на котором через секунду повиснет в петле тиран.

Но этого не покажут, а так, словами расскажут.
если мальчик станет тираном, его тоже строго накажут.

А люди будут плясать и прыгать на площадях,
радо­ваться тому, что их тоже не пощадят,
потому что и жертву, и палача переживет
лику­ющая толпа, окру­жа­ющая эшафот.

Ребенок ведет черту, скло­няясь над круглым столом,
стара­тельно, словно границу между добром и злом.
Тиран стоит на экране в петле с огромным узлом.

* * *

брак царя был свободен от секса: супруг уважал супругу.
они гуляли вместе, не прика­саясь друг к другу.
то по двор­цовым залам, то по двор­цо­вому парку.
она выво­дила левретку, а он − овчарку.
они оста­ва­лись чисты, как жители сель­ской читальни.
во всём дворце не нашлось ни кровати, ни спальни,
не было ни сортира, ни, тем паче − алькова.
он был не слишком умён, она − совсем бестолкова.
Бог давал им деток задаром, без зачатья и родов.
их семьёю была семья различных народов.
южные были смуглы, а северные бледнолицы.
и это всё, что известно о жизни царя и царицы.

* * *

В шахте стоит балли­сти­че­ская ракета,
она скучает – давно не видела света,
не летела над океаном в ожиданье конца,
а ведь просто – кнопку нажмёшь, и вырвется на свободу
в массы нести святую тяжёлую воду
во имя святой Варвары и всеви­дя­щего Отца.

Она стоит по струнке во мраке и в отупенье,
она терпе­лива но не безгра­нично терпенье,
ей тревожно, её изнутри проби­рает дрожь.
Чело­вечек в сером костюме, при галстуке сером
не может похва­стать ни силою, ни размером,
но на всякий случай лучше его не тревожь.

Они с ракетой родня двою­родная но всё же,
во сне он кладёт ракету на брачное ложе,
инцест, конечно, но сладок запретный плод.
Вождь и военная техника венчаны вне закона,
велико притя­жение взры­во­опас­ного лона,
интимная красная кнопка, милый секретный код.

* * *

Видится сеятель, широким жестом зерно
броса­ющий в землю, распа­ханную сохой.
Борода и поддевка как пола­га­ется, но
пшеничка с гнильцой, земля оказа­лась сухой.

Холмы заросли кустар­ником, вызве­рив­шееся село
давно уже пригород, где завод­ская труба
един­ственная верти­каль, а дома повело,
и слабые ножки не прыгнут выше узкого лба.

Еще бывают столбы и гудящие провода
на фарфо­ровых рюмках, пере­вер­нутых, потому
столбы и не пьют, идешь, не зная куда,
прино­сишь не знаю что, не нужное никому.

Посло­вицы начи­на­ются с если бы да кабы,
романы, к примеру, с «Федор молча сидел в углу,
не глядя на Варю», и звук пред­вечной трубы
поды­мает солдат из гроба и уводит во мглу.

* * *

Видно слишком спокойно мы жили в последние годы.
Годы плыли вдоль жизни, как белые пароходы,
именно «паро», не «тепло», не «атомо», ибо пар
хотя и горяч, но лёгок и безопасен,
хороши матросы, и офицер прекрасен −
в белой форме, с бородкой, подтянут и сухопар.

Вниз по течению времени − загре­бают колёса,
ударяет колокол, труба, что твоя папироса,
которую курит двига­тель паровой,
открыта палуба, и стоят под навесом
нарядные мысли и вдаль глядят с интересом,
все мысли − прямые и ни одной кривой.

Знаю − я не пишу стихи, а рисую картинки,
не говорю, а повторяю быстро и без запинки
то, что выучил прежде на молочный зубок,
который выпал, а выросший постоянный
мучил болью и был удалён, окаянный,
и за окном царил неру­шимый совок.

Видно слишком спокойно мы жили и не тужили,
соседки-порт­нихи мамам нарядные платья шили,
солнце всхо­дило по распи­санию календаря,
времена сменяли друг друга, как стражи у мавзолея,
и люди росли не шалея и не болея,
в долг не давая и лишнего не беря.

Я не пишу стихи, но картинки мои красивы,
как базарные, яркие детские примитивы,
полный альбом и пятёрка в каждом углу.
И где то спокой­ствие, где та яркая ясность,
где белый нарядный пар и его безопасность,
где мысли привыкшие к спокой­ствию и теплу?

* * *

Вода возвра­ща­ется вверх по руслу к истокам.
Вслед за ней с пением рыбы идут на хвостах по сухому дну,
раки высви­сты­вают: Боже, не будь жестоким!
Иван говорит: налей-ка еще одну.

И ему нали­вают в мутный стакан граненый,
на газетке селе­дочку режут и репчатый лук,
воль­ному воля, сидит в раю за столом спасенный,
ни смерти ему второй, ни вечных мук.

Только стру­ганный стол, да газетка поза­про­шлого века,
расчле­ненная рыбка, да лука лиловые кольца, да
дере­вянный костыль – в прошлой жизни он был калека,
инвалид войны, ветеран труда,

кто-то там еще, но всего не упом­нишь, а список
прикноплен к обоям под бумажной иконкой в углу.
На блюдечке у само­вара – горстка тягучих ирисок.
Вот и внук покойный явился и садится к столу.

* * *

Волокут Перуна, ох, волокут, слышен рокот вод.
Перуна бросают в Днипро головой вперед.
Он плывёт, что твоё бревно, обратив к облакам
плоский раскосый лик, вызо­ло­ченный ус.
Он и есть бревно, но сумел сохра­нить народ,
который пришлые греки прибрали к рукам.
По головам греков, аки посуху, грядет Иисус.

Огромный крест стоит на зеленом холме.
Перун плывет, и вот что у него на уме,

вот что у него на дере­вянном уме:
Крест тоже дерево. Два бревна.
Дивиться нечему. Эта страна
привыкла кланяться дереву, камню. Грома раскат
людей повер­гает в дрожь.
Ложь у них нарасхват.
Любую правду пере­тол­куют в ложь.
Я был елдак, торчащий из выпук­лости земной.
Смотри, Преемник, что стало со мной.
Я хранил народ и Ты сохра­нишь народ.
Но настанет и Твой черед,

настанет и Твой черед.
Перун плывет, и толпы неверных чад
глядят с холмов, и кричат, кричат,
галдят с холмов и кричат: «Давай,
выплывай, Боже, давай, выплывай!»

Запро­кинув лик к темне­ющим, заки­па­ющим небесам,
Перун выплы­вает, Днипро течет по златым усам,
гремит на порогах, охва­ты­вает острова,
по которым волнами ходит высокая, высохшая трава.

* * *

Время зимних празд­ников смеши­вает года
детства, юности, старости, не пони­маешь когда
что случи­лось, путаешь имена, посло­вицы, города,

свора­чи­ваешь за угол, смот­ришь под ноги, вдруг
найдешь свое счастье, тот же замкнутый круг,
повто­ренье прой­ден­ного, жизнь отби­лась от рук.

Шары-зеркалки, на нитке – орехи в фольге.
Шоколад «Аленка», монетка, запе­ченная в пироге,
фантазия Гете, гвоздь в твоем сапоге.

Наткрекер-щелкунчик, Мэсайя-Мессия, хор
«Алли­луйя!», волосы, расче­санные на пробор,
белый ворот­ничок, попытка, провал, повтор.

Так бугорок на диске отбра­сы­вает назад
звуко­сни­ма­тель, опять прогулка, промерзший сад,
брон­зовый лев, колонны, осыпав­шийся фасад.

Из рупора песни, слышанные столько раз,
на балконе – хлам, выстав­ленный напоказ,
на небе сплошная облач­ность застит Всеви­дящий Глаз.

Небо имеет глаза, стены – уши, хорошо, что они
слепнут и глохнут в эти зимние дни,
делай что хочешь, кому ты нужен, рискни.

* * *

всё что приходит в голову и выте­кает наружу
пусть исче­зает я тишину не нарушу
мозговая кора черепная коробка
широка дорога к поги­бели а к спасению узкая тропка
да и по той идёт-бредёт одинокий калека
спра­ши­вает у ангелов где побли­зости есть аптека
там старый еврей апте­карь торгует ядом
и ангелы отве­чают не бойся аптека рядом

аптека рядом скажи откуда ты родом
кем работал отец как мать отно­си­лась к родам
с каким счётом рождённый победил эмбрионов
чем стоны боли разнятся от оргаз­ми­че­ских стонов
отве­чает калека знал но забыл не судите строго
рай за оградой он что-то вроде острога
зек сидит за оградой а шёл сюда за наградой
и совесть висит как икона над потухшей лампадой

над потухшей лампадой а как горела коптила
герои фронта не любили героев тыла
герои тыла избе­гали военкоматов
им нравился тёплый ветер и красота закатов
поверх­ность моря где одинокий парус
ничего не ищет белеет себе ни о чём не парясь
а в уличном гаме нет места мажорной гамме
и в каждом храме учат согласно школьной программе

* * *

Где мозг без извилин – язык без костей.
Где идол всесилен – солдат без вестей.
Торчат обелиски, как иглы ежей.
Бессмыс­ленны иски – хоть дела не шей.
Протесты нелепы – согнут, как всегда.
Дома, словно склепы, мертвы города.
Знобит чело­вечка, хоть осень тепла.
Зловонная речка вдоль жизни текла.
Текла, пере­сохла, как будто мотор
заглох, впрочем, сопла чадят до сих пор.
Повсюду химеры и толпы теней.
Стоят пионеры у вечных огней.
Никто не скорбит. Всё сгорает дотла.
Промозгло, знобит, хоть погода тепла.

* * *

Где-то раз в пяти­летку в четыре года он застывал
в кресле или лицом к стене на кровати под
ужаса­ющей копией Шишкина в раме. Провал
был глубок и черен. Ката­тония. Год

его лечили. Сначала в боль­нице, потом
сам раз в неделю ходил на Канатную в диспансер.
Теперь диспансер разрушен – там строят высотный дом
для псих­нор­мальных граждан бывшего СССР.

Не жаль кори­доров и каби­нетов, справок «не состоит
на учете» для полу­чения води­тель­ских прав, или еще чего.
Но ката­тоник приходит к старому месту, столбом стоит,
чувствует как проходит новая жизнь сквозь него.

Раньше хоть были виденья и голоса,
теперь и это пропало – мель­канье, неясный гул,
пустота вместо мыслей – вот и все чудеса.
Закроешь глаза – как будто в бездну взглянул.

Скорей на трол­лейбус девять, домой, лечь на кровать,
ждать, когда дочь придет и приведет внучат.
Пусть звонят, зовут и стучат – не открывать,
зубы сцепить, не откры­вать, пусть зовут и стучат.

* * *

девочка заго­равшая нагишом на пляже
ходит по улице в камуфляже
война не война но такой сезон
подо­бает нежным девам и жёнам
быть народом вооружённым
до зубов до серёжек новый фасон
десять лет тому я их знал другими
они на пляже лежали нагими
если не нравится то не смотри
но это нрави­лось и смотрели
а девочки полно­стью загорели
без полосок снаружи без смущенья внутри
может тогда они были правы
что им было всем до солдат­ской славы
джинсы были милее чем бронежилет
они изме­ни­лись вокруг перемены
на стройных ногах просту­пают вены
как-никак прошло уже десять лет

* * *

детям читают рассказы Бианки о животных и о природе.
позже добавят сюжеты о барине и народе,
о проле­тар­ских кружках в Петер­бурге, о броневике,
о лысом гении с кепочкой в кулаке.
но броневик проржавел и кепки теперь не в моде.
а кто облысел тот может ходить в парике.
щека пере­вя­зана – вдруг патруль остановит!
но никто ему не преко­словит, никто не ловит.
колесо истории катится по прямой.
барин глуп, а народ слепоглухонемой.
Ленский поёт что день грядущий ему готовит.
крокодил говорит гряз­нуле – лицо умой!
и гряз­нуля смывает лицо вместе с грязной маской.
не полу­чи­лось розгой, попро­буйте лаской,
не полу­чится – есть ещё петтинг, чтоб возбу­дить аппетит.
кухарка пошла во власть, к услугам твоим общепит.
училка лупит по пальцам железной указкой.
ученик не пикнет, а цыплёнок пищит.
лысый чёрт идёт в кепке, сбрита бородка.
основы жизни – водка, лодка, молодка.
анти­кварный серп продают с винтаж­ного молотка.
рёва-корова, заткнись и дай молока.
куче­рявый чубчик в тюрьме – пятая ходка.
жаль, что искус­ство вечно. жаль, что жизнь коротка.

* * *

ели карто­фельную шелуху варили крапиву
повто­ряли посло­вицу не до жиру хоть быть бы живу
мальчик учит сказку про гипо­те­нузу и катет
керо­сина в лампе на донышке на вечер не хватит
помянем на ночь совет­ских бабушек наших
постниц и праведниц не хуже древних монашек
я корова и бык я мужик хоть и баба все мы гермафродиты
мужья убиты дети голодны внуки хоть будут сыты
внуки будут сыты правнуки возмужают
займутся бизнесом встанут на ноги прапра­внуков нарожают
построят виллы с башнями зубцами и флюгерами
здесь в степи или там за морями и за горами
в общем всё уладится у всех перспективы
шелуха карто­феля вкусный суп из крапивы
сбор колосков по ночам поход в порожнюю лавку
а народ всё толпится не подойти к прилавку
выпьешь чашу скорби правнучек дам добавку.

* * *

Если и вправду смотрит сверху – что видит? Изви­ли­стые берега
с желтой кромкой, сине-зеленую воду, вкрап­ления островков.
Там, где теряешь друга, обычно нахо­дишь врага.
Там где теряешь Бога, сам исче­заешь – и был таков во веки веков.

Если и вправду приснятся сны, то воды будут свет­леть в желтизну
на отмели, и уходить в темную зелень, на глубину, от низко­рослых гор
тени лягут к востоку, посте­пенно вытя­ги­вяась во всю длину,
если и вправду смотрит сверху – то смотрит долго, в упор.

Воды, возве­се­ли­тесь, радуй­тесь, много­чис­ленные острова,
радуйся, боль, зады­хание, «роковое в груди колотье»,
В Адама вста­вили речь, как пружинку, – и он говорит имена, слова,
а вослед именам, словам, глядишь, и мир войдет в бытие

* * *

Если не прибли­жаться и не задер­жи­ваться, скажем так,
а проплыть по реке на колесном паро­хо­дике, напевая в такт,
ритму машины, плеску воды, крутя в зубах стебелёк,
пытаясь на глаз опре­де­лить, насколько далёк
путь до усадьбы, приле­пив­шейся на холме,
и кто там живёт, как в тюрьме, и что у него на уме.
Что он наденет сегодня – полу­шубок или пальто
и как зовут его люди – Некто или Никто.

Кто ему самовар разду­вает, как поло­жено, сапогом,
кто ночью его разде­вает, думая о другом

в обоих смыслах. К примеру, о другом, как об ином
мужчине, иль о другом, как пред­мете любом,
не отно­ся­щемся к ночи, постели, в скованном сном
доме, принад­ле­жащем тени над свечкой
с золотым осве­щённым лбом.

Если не прибли­жаться, тебе всё равно, кто такой
на белом листе бумаги разме­щает строку под строкой.

Ты не знаешь, кто в лесу нашел большой ядовитый гриб,
изжарил для всей семьи, со всей семьею погиб.

Пять гробовых крышек присло­нены к стене
церкви – мал-мала-меньше, но все это не
имеет значения, если близко не подходить,
а глядеть с паро­хо­дика, как тянется серая нить
унылой дороги, на домики большака,
просто стоять, ощущая, как подёр­ги­ва­ется щека.

Тут ловят больших рыбин. Опознают в них тех,
кто утоп в прошлом году. Чтоб не случился грех
отпе­вают беднягу: осетр, щука иль сом,
в котором душа покой­ного плыла, забыв обо всём,

что было, что будет, и, главное, то, на чем,
успо­ко­ится сердце, о белой берёзке с черным грачом,
нахох­лив­шимся, спря­тавшим клюв под крылом,
о мире за небо­сводом, как за мутным стеклом.

* * *

Если немного вытя­нуться, полу­ча­ется упираться
макушкой и пятками в спинки детской кровати.
Нике­ли­ро­ванные спинки с боль­шими шарами.
Значит, ты уже вырос. Пружины матраца
давят в спину. Слой меди­цин­ской ваты
изнутри утеп­ляет двойные рамы.

В изго­ловье грубо цветёт китай­ская роза.
Серый коврик вышит болгар­ским крестом: девочка с шаром,
жмётся к синим санда­ликам розовый песик.
Кулек целло­фа­новый, кара­мельки Деда Мороза,
от проф­союза, детсада, подарок, не нужно и даром.
Безумная нянька Анька кричит: «Вставай, недоносок!».

Емеля едет на печке на пере­плёте «Русские сказки».
Щука плещется в проруби: ей недолго осталось.
Отец сидит, огра­див­шись газетой от миру-мира.
В прихожей стоят наго­тове пода­ренные салазки.
Вчера выпал чахлый снег. Может быть, продер­жится малость.
Веро­ятно, купили ёлку. Пахнет хвоей квартира.

А вот и она, ёлка, в углу, стянутая бечевкой туго.
Рядом с ней проды­ряв­ленная кресто­вина из белых досок.
Да, ёлка стоит в углу, а вчера ещё не стояла.
Безумная нянька Анька, она же – прислуга,
упирая руки в бока, кричит: «Вставай, недоносок!»
Значит, мама ушла. Придется выби­раться из-под одеяла.

* * *

если уж выпало жить под пятою тирана
лучше быть шипом или ржавым гвоздём
можно стоять под грузом подъ­ём­ного крана
рано ли поздно дождёмся того чего ждём
горец с кинжалом в зубах прыгает в зал с экрана
сладкая жизнь раство­ря­ется под осенним дождём
молча сижу за окном помалу светлеет
свет бывает серого цвета туман рулит
только в китае утром восток алеет
цветы прорас­тают из-под могильных плит
нас никто не любит и никто не жалеет
поскольку мы в добром здравии и у нас ничего не болит
от мысля­щего суще­ства оста­ётся мысль о финале
от детства плюшевый мишка на чердаке
от объятий юности скамейка в пале рояле
от истории де ришелье с фалли­че­ским свитком в руке
от рево­люции чёрные дни миновали
час искуп­ленья пробил молотком по башке
от пушкина только год что прожил в одессе
то пыльной то грязной и парус­ники в порту
дама пик оста­лась при пиковом интересе
от удара в челюсть привкус крови во рту
погру­жённые в ужас мысли теряют в весе
не подводя итогов пора подвести черту

Ещё очередь

Очередь по-укра­ински «черга». Кто
крайний, мы будет за вами. Пальто
на ватине, серый в крапинку драп.
По две пары жёлтых цыпля­чьих лап,
безна­дежно высо­вы­ва­ю­щихся из корзин,
в руках баб, поки­да­ющих магазин.

Кто был приучен стоять и терпеть,
в детском садике песни петь,
по две куры в руки, возьми, хоть роди.
Кто за тобой? Кто впереди?

Если бы чергу построить в кольцо
вокруг прилавка, чтоб прятал лицо
каждый стоящий в шарф шерстяной,
если б чергу глухою стеной
окру­жить, как внут­ренний двор тюрьмы,
по кругу, горбясь, ходили б мы.

И был бы прилавок недостижим,
но мы б не сказали это чужим.

А в центре был бы лоток, весы,
мурло, ухмы­ля­ю­щееся в усы,
зако­че­невшие птичьи тела,
сгуща­ю­щаяся мгла.

* * *

жизнь разо­рванный текст включая пробелы и знаки
рестав­рации не подлежит осмыс­лить не удаётся
неровное настро­ение неравные браки
аборты разводы меньше мыслей больше эмоций
в лужице лжи плывёт кораблик из местной газеты
колонка редак­тора вести с полей репортаж из цеха
в воздухе носятся песни которые спеты
каждая нота фаль­шива но это не повод для смеха

* * *

задание на дом: изволь нанести на карту
незыб­лемые границы госу­дар­ства Урарту,
к которым не подойти на рассто­янье стрелы
летящей, меча разя­щего, враж­деб­ного взгляда −
ощети­нится копьями, окаме­неет преграда,
враж­дебная сила сама не рада −
сжалась в комок и глядит из исто­ри­че­ской мглы.

всё, что не суще­ствует, вечно и неизменно −
небытие подкра­ды­ва­ется постепенно,
чтоб нанести удар, и вечность твоя − верти
ею как хочешь: она затвердевает
под паль­цами скуль­птора, то, чего не бывает,
как плод на каменном дереве созревает:
сиди ученик над картой, рисуй и черти.

тебе всё равно, что дори­че­ская колонна,
как берёзка, одна стоит между камней Вавилона.
Изида с Венерою сёстры − зеркальные близнецы.
пере­се­ленье народов − броунов­ское движенье.
не влезай! убьёт! − высокое напряженье.
сред­не­ве­ковье лоб разби­вает о возрожденье.
мы стары, мы сами себе годимся в отцы.

мы мелкие сошки никем не напи­санной драмы.
на месте Урарту стоят армян­ские храмы,
а нам в толпе не протис­нуться. ученик
сидит над руинами, над мрамор­ными гробами,
нане­сён­ными на карту, над колон­нами и столбами
теле­граф­ными, над порван­ными проводами,
над скульп­ту­рами без хитонов и без туник.

ампу­тация рук носов и фаллосов на скульптуре,
отно­шение к сексу в давно погибшей культуре,
техно­логия тирании − стено­битный прибор, бревно
с литою брон­зовой головою барана…
крепки границы Урарту, надёжна охрана,
солнце зашло, закат зияет как рана,
но закату не больно, точнее, ему − всё равно

* * *

И сказал Каин Авелю: «Авель, пойдём в поле!
Авель, пойдём в поле, оглох ты что ли?»
Хлопнет дверь, скрипнет калитка. В щели прикрытых ставен
смотрят те, кто любит тебя, а меня ни во что не ставит.

Пойдём в поле, Авель, слышишь? Пойдём в поле!

По бревну, над ручьем, текущим по дну оврага,
вверх по скату, по тропке, не замедляя шага,
по пологим, заросшим тернов­ником склонам,
по холмам, на которые серебристо-зелёным
облаком роща легла, вцепив­шись корнями
в глинозём, по плоской вершине, где боль­шими камнями
очерчен контур святи­лища, над которым внятно
Голос звучал: «Каин! Бери свою жертву обратно!»

Идём, торо­пись, уже недолго осталось.
скоро начнется ливень, чтоб кровь быстрее впиталась,
вместе с прокля­тьем земле, что кровь твою примет.

Хорошо, что поги­бель твою никто у меня не отнимет.

Пойдём в поле, Авель, слышишь? Пойдём в поле!

---