Молчание о Малларме

У Ортеги и Гассета есть небольшой (в немецком пере­воде – всего пять стра­ничек), по-моему – восхи­ти­тельный текст, в котором расска­зы­ва­ется, как на двадца­ти­пя­ти­летие со дня смерти самого темного, самого слож­ного из фран­цуз­ских поэтов (11 сентября 1923 года), девять почи­та­телей Малларме собра­лись в мадрид­ском Бота­ни­че­ском саду, чтобы почтить его память пяти­ми­нутным молча­нием. Имена остальных восьми участ­ников ничего не говорят мне или говорят, к стыду моему, немногое (Альфонсо Рейес, Энрике Диез-Канедо…); не в них сейчас дело. Редакция некоего журнала (в испа­но­язычном мире, должно быть, извест­ного: Revista de Occidente) обра­ти­лась ко всем девяти с просьбой расска­зать, о чем же они думали в течение этих пяти минут (вот с какими вопро­сами надо обра­щаться к писа­телям, замечу уж в скобках); мне, увы, изве­стен только ответ Ортеги; но и не в нем, в сущности, дело. Ответ хороший, хотя мой любимый философ (один из моих любимых) почему-то больше цити­рует Данте, чем самого Малларме; особенно хорошо начало ответа. Что, собственно, вы пони­маете под словом «думать», уважа­емый господин редактор? так начи­нает свой ответ Ортега. Случайные образы, возни­ка­ющие в сознании? Поток ассо­ци­аций, по кото­рому мы плывем, пови­нуясь его прихотям и изгибам? Или то упоря­до­ченное мышление, при котором мы, наоборот, проти­во­стоим произ­волу простого ассо­ци­и­ро­вания? Конечно, это самое важное. И да, как я писал уже выше, мы все валим в кучу, все назы­ваем мышле­нием; у нас нет даже отдельных слов для этих совер­шенно различных, по-разному направ­ленных и устро­енных форм мозговой деятель­ности (или как раз не-деятель­ности, безде­я­тель­ности, пассивности).

Ортега лишь каса­ется этой темы. Пять минут в совместном молчании тянутся долго, пишет он далее. Все девять участ­ников были смущены; боялись, что их побес­по­коят; не знали, что делать, когда перед ними вдруг возник случайный прохожий; почув­ство­вали облег­чение, желание немед­ленно начать гово­рить, как только пять минут, наконец, истекли. Они смуща­ются, но не смеются: вот самое для меня пора­зи­тельное; они проде­лы­вают все это всерьез, не борясь ни со смехом, ни со слезами смеха. А я бы прежде всего боялся расхо­хо­таться, если бы стоял и молчал о Малларме в такой большой компании. Стоять с умным видом и молчать о Малларме целых пять минут в компании из девяти человек – и не расхо­хо­таться? Не встре­титься взглядом ни с одним из сомол­чаль­ников (с Альфонсо ли Рейесом, Энрике ли Диез-Канедо…), а если вдруг встре­тился, то – не прыс­нуть, не взвизг­нуть, не согнуться в три поги­бели, в четыре поги­бели? Я этого не понимаю. Я молчу о Малларме в одино­че­стве, и если смеюсь, то незримым миру смехом, лучшим смехом на свете.

А о ком же еще и молчать, если не о Малларме? Ортега пишет о молчании у самого Малларме, о молчании, вернее – умал­чи­вании, как об основном свой­стве поэзии Малларме, совпа­да­ющем, по мнению фило­софа (которое я не разделяю), с основным свой­ством поэзии как таковой. Задача поэзии будто бы в том, чтобы, прямо ничего не называя, лишь указать на предмет, вещь, явление, только намек­нуть на него, а чита­тель уж должен сам дога­даться, о чем идет речь. Если имя вещи умал­чи­ва­ется, оно стано­вится «драго­ценной загадкой», которую мы, значит, и разга­ды­ваем, утвер­ждает Ортега, приводя почему-то (как я уже сказал) примеры не из Малларме (видно, было лень искать), но из Данте («круп­нейший дол, где волны бег свой мчат»; отгадка: Среди­земное море). Пери­фраз – вещь, конечно, прекрасная, кто ж спорит, да и к анто­но­мазии мы не равно­душны, но поэзия к ним уж точно не сводится (не сводится вообще ни к чему): и как не вспом­нить тут чудесное заме­чание Хода­се­вича (в статье о Цвета­евой), что и сам Рафаэль был бы не прав, если бы стал писать по прин­ципу «зага­дочных картинок»: дан пейзаж – найдите спря­танный в нем портрет. «Пусть даже этот портрет окажется отличным – все же худо­же­ство должно оста­ваться худо­же­ством, а ребус – ребусом.»

О молчании у Малларме – или без «у»: молчании Малларме – можно гово­рить еще и в ином, гораздо более всеобъ­ем­лющем смысле. Ортега не вспо­ми­нает об этом, но мы, вкратце, вспомним. «Как океан объемлет шар земной», так молчание окру­жает все им напи­санное, из этого молчания вырас­та­ющее и в нем опять исче­за­ющее. Ведь мир, по Малларме, суще­ствует для того, чтобы превра­титься в книгу, le monde existe pour aboutir à un livre. Мечта о такой книге (Книге: в един­ственном числе и с большой буквы) – главная, если я правильно понимаю, мечта всей его жизни, особенно второй ее поло­вины. Это мечта об абсо­лютной, окон­ча­тельной книге (Книге), вбира­ющей в себя и тем самым отме­ня­ющей все прочие книги (мне уже прихо­ди­лось писать об этом: давным-давно, в эссе «Идея книги», вошедшем в сборник «У пира­миды»). Все прочие книги «случайны и субъ­ек­тивны (писал я в том давнем эссе); обсто­я­тель­ства, при которых они были напи­саны, личность автора, его предубеж­дения и вкусы – все это накла­ды­вает на них свою роковую печать. Искомая “абсо­лютная” Книга должна быть от всего этого свободна; ничего субъ­ек­тив­ного, ничего случай­ного в ней быть не должно; она полу­чает, следо­ва­тельно, прежде всего нега­тивные опре­де­ления (как Бог в ”апофа­ти­че­ской теологии”). Ясно, что такой книги быть не может; первое же нане­сенное на бумагу слово уже будет как-то связано с лично­стью автора, значит – ”субъ­ек­тивно”, каким-то образом соот­не­сено с конкрет­ными обсто­я­тель­ствами писания, с местом, и временем, и исто­рией, в этом смысле – ”случайно”. Потому такая “абсо­лютная” Книга оста­ется как бы пределом мысли, чистым листом бумаги. Как бумага просту­пает из-под букв, между строк, так эта искомая и недо­сти­жимая чистота, белизна, безот­но­си­тель­ность, неиз­беж­ность просту­пает за всеми словами и фразами – мисти­че­ское Ничто, буддист­ская Пустота.» Или (теперь мы можем доба­вить) – безмерное, пред­мирное Молчание, в котором тексты Малларме как будто истаивают.

Но главное для меня все же не в этом. Сама идея, или затея – пять минут молчать о Малларме, – вот что мне по-насто­я­щему нравится. Во-первых, для этого Малларме читать не нужно, а моего фран­цуз­ского на чтение Малларме все-таки не хватает. На что другое хватает, а на чтение Малларме не хватает. Молчать о Малларме – это лучшее, на что я способен, когда дело каса­ется Малларме. Да и вообще никаких познаний во фран­цуз­ском не нужно, чтобы молчать о Малларме. Молчать о Малларме может каждый. Нет более демо­кра­ти­че­ской проце­дуры, чем молчание о Малларме, неде­мо­кра­тич­нейшем из мировых поэтов. И да, еще раз, молчать нужно именно о Малларме, о ком же еще? Что можно намол­чать о Верлене? Боюсь, что даже о Бодлере ничего толком не намол­чишь. То ли дело молчание о Малларме. Пять минут в день помол­чишь о Малларме – и душа твоя успо­ка­и­ва­ется, просвет­ля­ется. Не утвер­ждаю, конечно, что молчу о Малларме ежедневно; ежедневно я даже в дзен-буддист­ской меди­тации (дза-дзене) теперь не сижу (а ведь когда-то сидел; не мог и жизни своей вооб­ра­зить без дза-дзена); но хоть раз в неделю помол­чать о Малларме – это, по-моему, задача вполне осуще­ствимая, не чрез­мерная, даже скромная. Всего-то пять минут в неделю – а сколько пользы для души и для духа. Когда я в последний раз молчал о Малларме (поза­вчера утром, в висба­ден­ском парке, тоже до неко­торой степени бота­ни­че­ском), острый ветер пробегал по очень красным амери­кан­ским кленам, крас­но­ватым евро­пей­ским букам, по легко­лист­венной япон­ской софоре, раски­ди­стому амур­скому бархату, китай­ской давидии (парк немецкий, так что таблички с этими экзо­ти­че­скими назва­ниями прибиты к много­тер­пе­ливым стволам; не думайте, что я такой умный), по старинным и раски­ди­стым липам, крым­ским липам, кавказ­ским, мань­чжур­ским, как раз покрыв­шимся своими прозрач­ными, пере­лив­ча­тыми, медвя­ными, моле­куль­ными соцве­тьями, которые, мне каза­лось, со мной вместе молчали о Малларме; много­слойно-свер­ка­ющие, рыхло-плотные облака, цепляв­шиеся то за одну крону, то за другую, молчали о нем же; если я скажу, что по краю моего молчания прошел, в конце концов, сам Малларме, то вы мне не пове­рите и будете правы. А вот недавно в Нанси я видел чело­века с бородкой Малларме, усами Малларме, прической Малларме, глазами Малларме, бровями Малларме и даже ушами, пока­за­лось мне, Малларме. Одет он был в старые джинсы, в майку с эмблемой какой-то футбольной команды, сидел на лавочке, смотрел на прохожих и молчал не о Малларме, я уверен. Если же и он молчал о Малларме, то этого, увы, никто никогда не узнает; разве что сам Малларме.