Роман, напи­санный в 1914 – начале 1915 года, издал уже после смерти Франца Кафки (1883–1924) его друг и душе­при­казчик Макс Брод, который не выполнил просьбу писа­теля сжечь руко­писи, соединил разроз­ненные главы и дал книге название «Процесс».

Наши службы… так устроены, что им нет нужды разыс­ки­вать носи­телей вины среди насе­ления, напротив, как сказано в Законе, вина сама притя­ги­вает к себе силу права… Таков Закон.

«Не иначе, кто-то Йозефа К. окле­ветал, ибо однажды утром, не совершив вроде бы ничего дурного, он оказался под стражей…» Итак, в отно­шении 30-летнего банков­ского служа­щего возбуж­дают некий судебный процесс. При этом его не берут под арест, не предъ­яв­ляют обви­нений, но события, которые пона­чалу кажутся чита­телю каким-то странным приклю­че­нием, длятся и длятся, все глубже затя­гивая и транс­фор­мируя героя, и когда спустя год за Йозефом К. приходят «два госпо­дина в черном», он безро­потно следует с ними на казнь.

«Его гениальность проявилась в том, что он сумел провидеть возможность Освенцима в каждом из нас»

Отрывки из «Процесса», которые звучат в нашей программе, – фраг­менты нового пере­вода романа, который только что завершил известный россий­ский герма­нист Михаил Рудницкий. Как пишет пере­водчик в преди­словии к публи­кации первой главы, трак­товка книги «только как пред­чув­ствия ГУЛАГа и Освен­цима» – несколько поверх­ностна, «вопрос о винов­ности или неви­нов­ности Йозефа К. на самом-то деле и есть самый зага­дочный, самый интри­гу­ющий вопрос всей книги», а сам Кафка – «непре­взой­денный мастер зашиф­ро­вы­вать пота­енные смыслы своих творений».

Франц Кафка| Фото: Wikimedia Commons, public domain 

– Это роман о том, как человек – пусть и под давле­нием страха – посте­пенно все больше утра­чи­вает способ­ность сохра­нять верность нрав­ственным обяза­тель­ствам, соот­вет­ство­вать идеалам нрав­ствен­ности. В этом Кафка видит вину. Путь Йозефа К. – это путь уловок, приспо­соб­ления, укло­нения, бегства и посте­пенной утраты чело­ве­че­ского досто­ин­ства, – объяс­няет Михаил Рудницкий.

– Насколько «Процесс» биогра­фичен? Где Йозеф К. пере­се­ка­ется с Францем К.?

– У этого романа есть биогра­фи­че­ский контекст: это внут­ренние счеты Кафки с очень непри­ятной жизненной колли­зией, когда он затеял длительный, сперва эписто­лярный, а потом и насто­ящий роман со своей первой неве­стой Фели­цией Бауэр. Однако парал­лельно он вел такой же эписто­лярный роман с ее подругой. В итоге это привело к ужасной для него сцене. Когда летом 1913 года он приехал в Берлин, то невеста и подруга в присут­ствии других людей устроили ему насто­ящий «това­ри­ще­ский суд», на котором он был вынужден молчать. И тогда у него возник вопрос, как можно оказаться вино­ватым, вроде бы, без вины, и как он мог угодить в такую ловушку. Между тем, все было просто – ему просто хоте­лось нравиться, сперва одной женщине, потом другой, причем не столько как мужчина, сколько как писа­тель, и в пере­писке с ними он апел­ли­ровал к ним в большей степени как к музам, чем как к неким эроти­че­ским объектам. Однако их ответные эмоции были другого свой­ства. Сама по себе коллизия может пока­заться мелкой и даже пошло­ватой, однако размыш­ления на эту тему оказа­лись очень серьез­ными, а худо­же­ственное обоб­щение неве­ро­ятным.

– В чем же состоит магия Кафки? Почему он оказался чуть ли не самым чита­емым писа­телем ХХ века?

Repro foto: «Процесс», Chantal Montellierová a David Mairowitz, BB art 2009 

– Он обладал чем-то другим, гораздо более важным, чем пред­ви­дение. Он совер­шенно иначе, чем это было пред­уста­нов­лено тради­циями XIX столе­тиями, тради­циями гума­низма, взглянул на чело­века. Он усомнился в том, что человек так уж безупречен, а чело­ве­че­ское обще­ство наде­лено само­по­ло­га­нием к само­со­вер­шен­ство­ванию. То, что мы сейчас воспри­ни­маем в его твор­че­стве как исто­ри­че­ское проро­че­ство, на самом деле – его взгляд на чело­ве­че­скую натуру, в которой он увидел не только разумное и нрав­ственное, но и инстинк­тивное, и звер­ское, и склон­ность к насилию, и страх. Он видел чело­века во всей слож­ности и проти­во­ре­чи­вости его природы, где разумное и гуманное соче­та­ется с нера­зумным, животным, инстинк­тивным. Через такой взгляд на чело­века он пред­вос­хитил, то, что появи­лось в истории ХХ века, в ужасах войн и конц­ла­герей. И тогда об этом начали заду­мы­ваться и огля­ну­лись на Кафку.

– Влияние Кафки на русскую лите­ра­туру сложно пере­оце­нить – оно огромно и много­пла­ново. А каких русских писа­телей читал он сам?

– Среди авторов, которых он не просто любил, а бого­творил, были Гоголь и Досто­ев­ский. Наряду с Флобером они несо­мненно принад­лежат к кругу авторов, оказавших на Кафку явственное влияние. У Гоголя он почерпнул тяго­тение к абсурдным худо­же­ственным сред­ствам, к умению рабо­тать с абсурдом для отра­жения несо­об­раз­ности жизни. У Досто­ев­ского, я думаю, учился технике иноска­за­тель­ности, когда поверх­ностный собы­тийный, фабульный слой повест­во­вания не столь важен, как то, что посте­пенно раскры­ва­ется за ним.

Откуда вообще эти люди? О чем услав­ли­ва­ются? Какое ведом­ство пред­став­ляют? Ведь К. живет в правовом госу­дар­стве, в мирное время, все законы действуют, кто посмел напасть на него в его собственном жилище?

– В русской куль­туре суще­ствует опре­де­ленный кафки­ан­ский миф, который форми­ро­вался еще во времена соци­а­лизма, сразу после того как в 1960-е годы появи­лись первые пере­воды, а полу­ле­гальное поло­жение его текстов служило для интел­лек­ту­алов своего рода масон­ским паролем. «Процесс» тогда считался романом об абсурдном суде. Вы согласны с такой трактовкой?

– Разу­ме­ется, он так воспри­ни­мался. Я неод­но­кратно цити­ровал пара­фразу известной совет­ской песни: «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью!» Конечно, когда на первой стра­нице описы­ва­ется арест чело­века, который не осознает за собой вины, а далее следуют подроб­ности, что способна сделать некая струк­тура, которая назы­вает себя судом, в глазах совет­ского чита­теля это воспри­ни­ма­лось как мета­фора госу­дар­ствен­ного насилия и, конечно, проро­че­ство по поводу сталин­ских конц­ла­герей. Однако от этого взгляда все же пора отойти, потому что роман не столь одно­значен.

Пере­водчик Михаил Рудницкий, фото: Архив М. Л. Рудницкого 

– Чем объяс­ня­ется, что книги Кафки оста­ются и в совре­менной России неве­ро­ятно попу­лярны и в наши дни, где репрес­сивный характер и абсурд судо­про­из­вод­ства все же не дости­гают прежних масштабов?

– Возможно, масштабы пока и не те, но степень абсурда зашка­ли­вает иной раз и посильнее, чем раньше, поскольку в прежние времена суды не слишком «замо­ра­чи­ва­лись» моти­ви­ровкой, а у нас иной раз такое прочтешь…

– Что сегодня ищут в этом тексте чита­тели и что нового они найдут в вашем переводе?

– Большой вопрос – виновен или нет в чем-то Йозеф К. Я начал заново пере­во­дить роман еще и поэтому, что хотя перевод Риты Райт-Кова­левой – заме­ча­тельный, в нем слишком силен совет­ский взгляд. Она воспри­ни­мала Кафку в акту­ально-поли­ти­че­ском контексте – как пророка и провидца. Пере­во­дить заново можно всегда, даже после очень хоро­шего мастера, – это не грех, потому что все равно что-то слышишь иначе. Даже в первой фразе романа слово Verhaftung Рита Райт-Кова­лева пере­водит как «арест», а я хотел избе­жать в русском заим­ство­ван­ного слова, поскольку в немецком оно более глубинное, древнее. У меня это: «под стражей». Для Райт-Кова­левой за Йозефом К. не было вины, она видела в нем безвинную жертву, и это сказы­ва­ется в мель­чайшей ткани, в любой клеточке пере­вода. А роман немного не об этом. Роман — об осознании вины и о нака­зании за эту вину.

Мы всего-навсего низшие чины, в бумагах ваших вообще мало что смыслим, по вашей части у нас одна только забота – держать вас под стражей десять часов в сутки и полу­чать за это жалованье.

Рассказ о «Процессе» продол­жает чешский лите­ра­ту­ровед Индра Броука­лова.

– Мы совер­шенно не знаем, что это за суд. Боль­шин­ство иссле­до­ва­телей подчер­ки­вает, что этот суд – некое пустое место, которое мы можем запол­нить самым разным содер­жа­нием. Это делает роман Кафки таким трево­жащим, много­значным, позво­ляет его интер­пре­ти­ро­вать различ­ными спосо­бами. Вина явля­ется основной кате­го­рией в твор­че­стве Кафки. Вина пони­ма­ется не как кате­гория уголов­ного права или нрав­ствен­ности – это вина в мета­фи­зи­че­ском, рели­ги­озном смысле, от которой человек не может осво­бо­диться. Уже Макс Брод считал Кафку, в первую очередь, рели­ги­озным мысли­телем, и не он один. Франц Кафка писал афоризмы на рели­ги­озные темы, глубоко инте­ре­со­вался хасид­скими леген­дами, но при этом читал и Сёрена Кьер­ке­гора, христи­ан­ского фило­софа-экзи­стен­ци­а­листа.

 – Франц Кафка, пред­ста­ви­тель праж­ской еврей­ской среды, знал чешский, даже даже просил свою возлюб­ленную, журна­листку и пере­вод­чицу Милену Есен­скую писать ему по-чешски, а его днев­ники пестрят вкрап­ле­ниями чешских слов. Однако его родным языком, языком его текстов был немецкий. Какими линг­ви­сти­че­скими сред­ствами автор строил ту особую реаль­ность, в которую погру­жает чита­теля «Процесс»?

Repro foto: «Процесс», Chantal Montellierová a David Mairowitz, BB art 2009

– Ощущение тревоги, присут­ству­ющее в романе, созда­ется, помимо прочего, и тем, как автор описы­вает реаль­ность. Немецкий язык Кафки – очень пред­метный, сухой, он не слишком-то эмоци­о­нален. Одно­вре­менно Кафка остав­ляет много простран­ства неопре­де­лен­ности и возмож­но­стям различной интер­пре­тации. Он исполь­зует много модальных слов, хорошо выра­жа­ющих эту неуве­рен­ность, исполь­зует срав­нения. Герои выглядят, как будто что-то делают. Когда Йозеф К. рассуж­дает о мотивах действий окру­жа­ющих, у него никогда не бывает одного вари­анта, что тоже усили­вает эту неуве­рен­ность, – объяс­няет Индра Броукалова.

Топография «Процесса»

Прага Кафки – это, прежде всего, Старо­месткая площадь и квар­талы вокруг нее. Франц появился на свет в доме «У башни» (Zum Turm), на углу Майз­ловой улицы. Он был первым сыном Германа Кафки – выбив­ше­гося из бедности торговца текстилем, чей властный характер во многом опре­делил еще одну грань кафков­ского чувства вины. Это было ощущение, что он предал свою семью, свои корни, разо­ча­ровал своего роди­теля. Это прон­зает каждую строчку его «Письма отцу».

Симво­лично, что жизнь писа­теля нача­лась и прохо­дила на границе Старого города и Йозе­фова – еврей­ского квар­тала. Рядом, на Билковой улице, в квар­тире сестры, он писал «Процесс». Прага конца XIX – начала ХХ века была городом трех народов (Dreivölkerstadt): чешского, немец­кого и еврей­ского. Праж­ские евреи служили своего рода буфером между чехами и немцами, и именно они чувство­вали себя в городе в наиболее слабом поло­жении – с принад­леж­но­стью к немец­ко­языч­ному народу-изгою внутри славян­ского мира неко­торые иссле­до­ва­тели тоже связы­вают идею вины в твор­че­стве писателя.

Несмотря на то что в «Процессе» нет «привязки к мест­ности», эта книга стала символом как абстрактной бюро­кра­ти­че­ской машины в целом, так и беско­нечных кори­доров присут­ственных мест авст­ро­вен­гер­ской Праги, да и более поздних времен. По этим мрачным кори­дорам бродит не только Йозеф К., но и бравый солдат Швейк, и Ярослав Прус. Эти шесте­ренки, коле­сики и ящики картотек воссо­зданы в темном простран­стве музея Кафки в Праге, сделанном в форме арт-выска­зы­вания на тему его текстов.

«В «Процессе», самом праж­ском из всех чешско­язычных и немец­ко­язычных романов, Прага не упомя­нута ни разу. Но хотя имя ее стыд­ливо умал­чи­ва­ется, она все же просве­чи­вает, словно через фили­грань, в матовом свете, где Град­чаны, собор святого Вита, Лорета, Выше­град, Маль­ва­зинки, Смихов, Злихов, Влтава, купол Николь­ского собора сменяют друг друга, словно в шарманке с цвет­ными картин­ками… Но, несмотря на абстракт­ность описан­ного в романе марш­рута, многие места узна­ваемы. Так, можно пред­по­ло­жить, что банк, в котором рабо­тает Йозеф К., напо­ми­нает офис стра­ховой компании Assicurazioni Generali на Вацлав­ской площади, где Кафка служил перед тем, как был принят на долж­ность проку­риста в Агент­ство по стра­хо­ванию рабочих от несчастных случаев, или же, если принять во внимание кладовку, где «громоз­ди­лись старые, ненужные проспекты, опро­ки­нутые глиняные бутыли из-под чернил», в которой один из экзе­ку­торов выпорол розгами двух страж­ников, то он скорее похож на фанта­сти­че­ский дворец здания Богем­ского Юнион-Банка (Česká Banka Union) на улице На Прши­копе, с его полу­тем­ными лаби­рин­тами кори­доров…

Яркие примеры тревожной архи­тек­туры города на Влтаве – это душные жалкие домишки из «Процесса» Кафки… В бедной и грязной окраине, где на самом верху крутой лест­ницы гнез­дится жалкая каморка Тито­релли, можно узнать проле­тар­ский район Жижков, столь любимый Кафкой… Возможно, изоб­ражая грязное поме­щение суда, Кафка имел в виду праж­ские учре­ждения в целом – каби­неты, упря­танные в странных трущобах, в невзрачных зданиях, подобных крысиным норам, с темными кори­до­рами, грудами пожел­тевших бумаг, покрытых толстым слоем плесени и пыли. Собор – это собор святого Вита, а «сереб­ряная статуя святого» – надгробие Яна Непо­муц­кого. Йозеф К. отправ­ля­ется на казнь, проходя по мосту, а именно по Карлову мосту, над островком, который есть Кампа. «Улицы с подъ­емом» соот­вет­ствуют улицам Малой Страны, а место казни совпа­дает с Стра­гов­скими каменоломнями»

(пер. И. Волковой и Ю. Галатенко).