Живо­пись. Гани Дорин

А помните, как мама сердится и ворчит, пока ты, набе­гав­шись до одури с такими же, вроде тебя, счаст­ли­выми шало­паями, влетаешь, запы­хав­шись в дом, и припа­даешь к кухон­ному крану с ледяной, даже в жару, водой? И пьёшь, пьёшь, понимая, что нет ничего, так восхи­ти­тельно-желан­ного и вкус­ного, как это журчащее блажен­ство, текущее из крана!
- Боже!.. Где ты так выво­зился?!.. Тобой, что – улицу подме­тали?! Иди немед­ленно в душ! – шумит мама.
А душ, это обшитые старой фанерой, четыре двух­мет­ровых стол­бика во дворе, над кото­рыми уста­нов­лена, покра­шенная в чёрный цвет бочка, с привер­нутым к ней краном. А на кран присо­ба­чена жестянка с парой дюжин дырок – вот вам и душ! Вода в бочке за день прогре­лась, и ты, лишь скинув сандалии, запры­ги­ваешь под горячую, но осве­жа­ющую воду, подстав­ляясь целиком этим радостным сереб­ряным струям! Потом, наскоро выжав мокрые трусы, и снова нацепив их на себя, вска­ки­ваешь на велик, и слышишь вдогонку него­ду­ющий мамин голос:
- Ты куда опять навост­рился?!.. А обедать?!..
- Потом, потом!.. Я скоро!.. – и давай педали накру­чи­вать! Да и кому нужен этот обед, когда у тебя в кармане есть двадцать копеек, за которые на базар­чике около мага­зина, можно купить у старенькой тёти Умиды две горячие, души­стые, самые вкусные на свете, тандырные лепёшки! Генка с Костей сейчас прита­ранят из дома огромные и сладкие «лени­на­бад­ские» поми­доры, а Ровшан, сын дяди Карима, - банку каймака. И все эти восхи­ти­тельные дели­ка­тесы мы слопаем в мгно­вение ока, сидя в нашем «штабе», который соору­дили из брошен­ного кузова грузовой машины, неда­леко он нашего двора. Мы отры­ваем куски ароматной лепёшки, макаем их в банку с каймаком и отку­сы­ваем по очереди куски от сочных поми­доров. Если вы скажете, что ели в своей жизни, что-нибудь вкуснее , то я вам не поверю! Ну, разве только, горбушку, натёртую чесноком, сидя у костра, в котором печётся картошка… Или горячий от солнца, и ни в коем случае, не мытый урюк, сидя на сосед­ской крыше. Или боль­шущую кружку холод­ного кваса из жёлтой пузатой бочки, которым торгуют на солн­це­пёке у авто­бусной остановки.
А впереди - долго­жданная весёлая и драго­ценная свобода – летние кани­кулы! Завтра я забе­русь на нашу старую черешню, высотой с двух­этажный дом, и буду лопать от пуза тёмно-бордовые сочные мяси­стые ягоды, разгля­дывая дали за сосед­скими крышами и поплё­вывая косточ­ками. А воскре­сенье мы с отцом и братом поедем купаться на Рохат! Мы отпра­вимся туда рано-рано, пока ещё все спят, а солнце только-только встаёт. Выбе­ремся из машины на утренний зябкий ветерок на берегу, а вокруг никого! Сейчас весь берег наш, и воду ещё никто не взба­ла­мутил! Я нацеплю негну­щиеся ласты, сделанные каким–то дебилом из пласт­массы голу­бого цвета, и с разбега, высоко задирая ноги в этих дурацких ластах, нырну в прохладную воду озера! И давай на тот берег!..
Если бы знать, что когда я захочу вернуться на ту сторону, откуда уплыл, я её уже не узнаю: деревья разрас­тутся, роди­тели поста­реют, и я уже не пяти­классник. Но сирень в апреле, которую я нала­мывал каждый год на мамин день рождения громад­ными буке­тами, всё та же: пышные души­стые гроздья, напол­ня­ющие комнату нежным и дурма­нящим ароматом. И июнь­ские грозы те же, остав­ля­ющие после себя пряный и терпкий запах прибитой пыли и влажной свежести, кото­рыми не можешь нады­шаться. И тёплые радостные вечера, на скамейке летнего кино­те­атра «Хива», где крутят какую-то весёлую комедию, а перед входом бабушка продаёт солёный миндаль в тонких длинных кулёчках, свёр­нутых из тетрадных обложек внука и маковые кози­наки. Моро­женое в вафельных стакан­чиках, кажется верхом совер­шен­ства, а желаннее может быть только «Ленин­град­ское», за 22-е копейки - в шоко­ладе, который напо­ми­нает по конси­стенции и вкусу старый пластилин. Но ведь мне всего пятна­дцать! Нет, не верно… Не всего пятна­дцать, а уже пятна­дцать. Разницу ощущаете? Во-о-о-о-т! И сегодня не в «Хиве», а в летнем кино­те­атре нашего завод­ского клуба крутят «Ромео и Джульетту» Франко Дзеф­фи­релли. Я с билетом сижу на скамейке внутри кино­те­атра, а безби­летные маль­чишки на крыше будки кино­ме­ха­ника. Они свистят и дико хохочут, когда влюб­лённые на экране целу­ются, а мне стыдно и хочется запу­стить в них кирпичом! А потом я иду домой, и сердце у меня бьётся часто-часто, а мысли всё ещё там, с Ромео, Джульеттой и Тибальтом… Мы с отцом выходим во двор и идём спать под навес, где стоят железные кровати, а воздух свеж, и никакие конди­ци­о­неры нам не нужны. Да мы и понятия не имеем об их суще­ство­вании! Завтра я буду помо­гать отцу соби­рать вино­град и делать вино. В хороший год полу­ча­лось до трёхсот литров крас­ного терп­кого сухого «Сапе­рави». А потом отец раздавал его друзьям и соседям. Почему-то прода­вать вино, отцу и в голову не прихо­дило, хотя труда в него было вложено очень много. Иногда, по празд­никам, папа затевал жарить в нашем дворе шашлык. Он с утра уже начинал мари­но­вать мясо в большой миске, куда отправлял лук, соль и восхи­ти­тельные узбек­ские пряности: перец, зиру и кашнич – так назы­ва­ются семена кинзы. Добавлял крас­ного вина, пере­ме­шивал и оставлял мясо на весь день напи­таться всеми этими вкусами и арома­тами. Меня же отсы­лали за горя­чими лепёш­ками, - ну, вы помните? – к тёте Умиде! К вечеру разжи­гался мангал, мясо наса­жи­вали на шампуры, резали лук, заправ­ляли его уксусом и перцем, и накры­вали колче­ногий дворовый стол клеёнкой. Тёплый летний вечер, шашлык шипит на шампурах, ароматный и соблаз­ни­тельный дымок разно­сится по округе, а мы сидим во дворе под вино­град­ником, над нами горит лампочка, для которой ради сего­дняш­него вечера протя­нули удли­ни­тель из дома и ждём, когда мясо будет готово. А потом ужинаем и бесе­дуем о том о сём, попивая терпкий чёрный чай, с колотым сахаром. Спим мы всё лето во дворе, а будят нас соло­вьиные трели, которые возни­кают, как-то очень неза­метно, посреди серого рассвета и посте­пенно разви­ва­ются в изуми­тельные зали­ви­стые рулады. Впрочем, кто нас разбудит, зави­село от того, кто раньше проснётся. Если соловьи, то можно ещё поспать. А вот если тётя Дильбар, то придётся вста­вать… Её гортанный голос был так громок, когда она кричала: «Кислий малако!.. Смитан!.. Кислий малако!.. Смитан!..» - что просы­па­лась вся улица и выхо­дила навстречу ей со своими литро­выми банками и балло­нами, зевая и поёжи­ваясь от утренней прохлады. Тётя Дильбар, снимала с плеча коро­мысло с двумя боль­шу­щими сумками, ставила их на землю и оделяла всех кое-как проснув­шихся счаст­лив­чиков, восхи­ти­тельным катыком, сливочно-сладким каймаком и жирным молоком, вски­пятив которое, вы обна­ру­жи­вали пенку в два пальца толщиной. Сами пони­маете, спать после такой покупки никто уже не возвращался.
Пару раз в месяц меня отправ­ляли к бабушке, которая жила на улице Хорезмской, неда­леко от Сквера, тогда ещё живого, зелё­ного и тени­стого, в аллеях кото­рого по воскре­се­ньям соби­ра­лись фила­те­листы, коллек­ци­о­неры значков и нумиз­маты. И я бегал туда со своими марками и монет­ками – а кто из маль­чишек тогда их не собирал? Иногда, эта нешумно жужжащая толкучка коллек­ци­о­неров почему-то пере­би­ра­лась через дорогу, в парк Горь­кого, и раскла­ды­вала свои сокро­вища на скамейках парка, а порой и просто на дорожках. Сколько там было мной куплено, продано и обме­нено, - я уже и не вспомню, помню лишь радость, - нет насто­ящее счастье! – если удава­лось раздо­быть какую-то марку, которой тебе не хватало для полноты серии! Прижимая её к сердцу, я возвра­щался к бабушке, но у неё были свои любимые развле­чения: базарный день! А если у бабушки были планы сходить на Алай­ский базар, то тут уж стано­ви­лось не до коллекций. К этому событию она гото­ви­лась, чуть ли не с вечера нака­нуне, а зани­мала эта операция целый день! Если срав­нить стиль моего похода на базар с её, то для нагляд­ности нужно пред­ста­вить, как алко­голик хлещет из горлышка залпом всю бутылку дешёвой бормо­тухи, и валится под забор. А потом сопо­ста­вить его, с изыс­кан­ными приго­тов­ле­ниями гурмана к трапезе, сначала серви­ру­ю­щего стол кель­стер­бах­ским или фюрстен­берг­ским фарфором, потом нето­роп­ливо раскла­ды­ва­ю­щего столовое серебро от «Hippolyte Thomas», затем, насла­ждаясь процессом, накры­ва­ю­щего стол изыс­кан­ными закус­ками, нежно и бережно проти­ра­ю­щего запы­лив­шуюся бутылку старого «Château Gruaud-Larose» урожая 1997-года, не спеша распе­ча­ты­ва­ю­щего драго­ценный сосуд, нали­ва­ю­щего в хрустальный бокал от «Royal Brierley» дегу­ста­ци­онную порцию и смаку­ю­щего малень­кими глоточ­ками этот боже­ственный напиток, заку­сывая его старым сыром «Пеко­рино» и грушей, или, на худой конец, двух­летним испан­ским хамоном… Пред­ста­вили? Это портрет списанный с моей бабушки, а алкаш под забором – ваш покорный слуга.
Она никогда не поку­пала у первого же продавца, нет, что вы! Нонсенс! Никогда и ни за что! Она должна была обойти весь базар целиком раза два-три – минимум! Узбек­ский язык (кроме других трёх!) она знала в совер­шен­стве, и даже в своё время препо­да­вала русский язык в узбек­ской школе, а когда она и мой отец не хотели, чтобы я, оболтус, их понимал, то пере­хо­дили именно на узбек­ский. Ну, как можно упустить такую вели­ко­лепную возмож­ность, и не пока­ля­кать, не позна­ко­миться и не потор­го­ваться с каждым продавцом минут по десять? Это было бы неверно стра­те­ги­чески и срав­нимо с ошибкой Напо­леона, когда он, зазнайка, по глупости решил взять Москву. Но бабушка была стра­тегом на голову выше этого фран­цуз­ского неудач­ника! Она умуд­ря­лась за три с поло­виной гроша наку­пить две большие авоськи отборных овощей и фруктов, которые я и должен был таскать по базару весь день. А как иначе?! Морковь должна быть с тупым носиком и толстенькая, а помидор должен иметь форму пира­мидки, иначе это будут не тот помидор и не та морковь! Огурцы должны быть маленькие, ярко зелёные, не вялые и, самое главное! - не горькие, арбуз звонким и лёгким, а дыня души­стой и тяжёлой. Капуста на голубцы - лёгкая и мягкая, а на борщ, или засолку – наоборот, твёрдая и тяжёлая, лук сухой и без лишней грязной шелухи, болгар­ский перец мяси­стый и ядрёный, а карто­фель ровный и, жела­тельно, одина­ко­вого сред­него размера. Это, что каса­ется овощей. О фруктах смотри во втором томе, молочные продукты – том третий, специи, соленья и бакалея – том четвёртый… Целая наука, помно­женная на любовь побол­тать с продав­цами и расска­зать им не только всю собственную биографию, но и сагу всей нашей большой семьи, оста­вившей Даугав­пилс, и оказав­шейся в Турке­стане с приходом русских войск в XIX веке. С базара бабуля возвра­ща­лась домой довольная и раскрас­нев­шаяся, как помидор в форме пира­мидки, а я фиоле­товый, как баклажан, от много­ча­со­вого таскания сумок на жаре…
Как и куда они исчезли, эти неза­ме­нимые тогда авоськи, куда и как пропали скри­пящие на пово­ротах трамваи, с их гром­кими звон­ками, кто и зачем посмел поднять топор на Сквер, который был родным многим поко­ле­ниям ташкентцев, где, в какой дали раство­ри­лись летние кино­те­атры и восточные коло­ритные базары с горами дынь и арбузов, ремес­лен­ни­ками и зазы­ва­лами, рядами с пловом, шашлыком, казы, нарыном, ханум и колбасой из мяса с рисом в бара­ньей кишке? Никто уже, наверное, не вспомнит… Сего­дняшние бананы и ананасы на Алай­ском базаре выглядят инород­цами, как седло на корове – вкусные и красивые, но такие чужие, такие непри­частные и залётные…
А в своё время, на Алай­ском базаре можно было изучать этно­графию Узбе­ки­стана: в молочных рядах со сметаной и творогом, а также в рядах, где торго­вали ветчиной, копчёным салом и домаш­ними колба­сами, царили немецкие и укра­ин­ские торговцы, приез­жавшие в Ташкент из села Троиц­кого, овощами, фрук­тами и специями торго­вали узбеки, а корей­ские женщины приво­зили из колхоза «Полит­отдел» обжи­га­ющую остротой капусту чимча, рис, фарши­ро­ванные пряные бакла­жаны, острую морковь соломкой и соевые соусы. В много­чис­ленных лавочках евреи, жившие на Кашгарке – так назы­вался район неда­леко от Алай­ского – шили кепки, шапки и ремни, бухар­ские евреи чинили обувь, а у узбек­ских мастеров можно было нато­чить ножи и ножницы до состо­яния бритвы и даже вернуть на место отко­лов­шийся носик от зава­роч­ного чайника! Только греки, жившие тогда в Ташкенте, на Алай­ском не торго­вали, - они были отлич­ными стро­и­те­лями, - а не торго­вали, наверное, потому, что оливки, мушмула, апель­сины и киви в Узбе­ки­стане не растут… И всем хватало места! На уроках иностран­ного языка в моей школе, треть класса шла учить немецкий, другая треть отправ­ля­лась изучать англий­ский, а третья часть класса – шла зани­маться грече­ским языком, ведь они были греками! И ничего не было в наших отно­ше­ниях показ­ного, нет! Двадцать шестого апреля 1966-го года, когда ранним утром громых­нуло страшное ташкент­ское земле­тря­сение, все кину­лись помо­гать друг другу без разбору, даже не отрях­нув­шись от обва­лив­шейся на голову штука­турки. В считанные дни город покрылся палат­ками, вырос­шими, как грибы после дождя! А нам, балбесам и шало­паям, доба­вился лишний месяц к кани­кулам! Просто сказочное везение: и тебе кани­кулы, и экза­мены отме­нили, и живём в палатках, как Робин­зоны, а румяная звонкая весна напол­няет лёгкие дурма­нящей свеже­стью! Наш дом не разва­лился, но серьёзно пострадал: в стенах были трещины, сквозь которые было видно улицу. А к октябрю мы уже пере­бра­лись из палатки в отре­мон­ти­ро­ванный дом!
Разу­ме­ется, детей, роди­тели поста­ра­лись отпра­вить в пионер­ские лагеря: благо, прини­мала нас вся страна! Я на месяц оказался в Сухуми, на Чёрном море, о котором и мечтать не мог, а потом ещё и в Чимган­ском лагере. Он был распо­ложен прямо среди фрук­товых садов: перелез через забор – и ты уже в абри­косом раю! Перелез через другой – яблочный рай, а за ним перси­ковый рай, а дальше - ещё и целая план­тация малины!.. Сколько мы, обол­тусы и обор­моты слопали в том месяце фруктов и ягод, сидя в души­стой, уже пожел­тевшей траве, под согнув­ши­мися от урожая ветвями и разгля­дывая, чуть подра­ги­ва­ющую в тонкой дымке за ущельем Брич­муллу - история умал­чи­вает. Хотя, я-то знаю, сколько…

«…Но прошло мое детство, и юность прошла,
И я понял, не помню какого числа,
Что сгорят мои годы и вовсе дотла
Под пустые, как дым, разговоры.
И тогда я решил распро­ститься с Москвой
И вдвоем со своею еще не вдовой
В том краю провести свой досуг трудовой,
Где свер­кают Чимган­ские горы.
Сладо­страстная отрава - золотая Бричмулла,
Где чинара приту­ли­лась под скалою, -
Про тебя жужжит над ухом вечная пчела:
Брич­мулла, Брич­муллы, Бричмулле,
Брич­муллу, Бричмуллою…»