ВСПЫШКИ
ИЗ ЛЕТНЕГО
САДА
…А еще а послевоенном Летнем саду на главной аллее ежедневно посиживала поэтическая старушка в шляпке с вуалеткой. Она переманивала от «дедушки Крылова» небольшую группу детей, усаживала рядом с собой, вынимала из сумочки тетрадку с поэмой и упоенно читала им, хлопоча лицом, живо удивляясь и улыбаясь, как бы подавая пример слушателям. Однако лица детей ничего не выражали. Потом один паренек ни с того ни с сего вскакивал, а за ним и другие, и все дружно бежали обратно – от бабушки к дедушке.
***
По воскресеньям к беседке, что располагалась ближе к пруду, приходил военный оркестр, сверкая трубами и начищенными сапогами. Музыканты рассаживались, офицер доставал палочку, взмахивал ею и звучали… нет-нет, не военные марши, а вальсы Вальдтейфеля и Оффенбаха. (Шла война с космополитизмом, а им всё нипочём, у них свои враги.) Беседку обступала публика. Я останавливался неподалеку, встревоженный, как всегда, тайной гармонии, которую всю жизнь буду пытаться раскрыть, да так и не раскрою.
***
Однажды осенью сидели с возлюбленной на скамейке, взявшись за руки, стремясь продлить летний рай, но как-то не получалось. То ли прохлада и хмарь угнетали, то ли чувства перегорели, как это бывает после летнего морока – мы не знали. За спиной у нас работники сада стучали молотками – шла подготовка к зиме, и статуи укрывали специальными футлярами. Предчувствуя разлуку, девушка сказала: - Пусть и нас заколотят.
А что, через несколько лет я женился – не на этой девушке, на другой. Комната у нас была не на много больше того футляра. Ничего, поместили еще и сына.
***
Одно время почти ежедневно прогуливался по Летнему саду и заставал там все одну и ту же компанию. Четверо стариков с большим количеством орденских планок солидно и не спеша двигались по боковым аллеям, и вежливо склоняя друг к другу головы, а то и оборачиваясь всем корпусом, живо что-то обсуждали. В дискуссии, правда, принимали участие только трое, четвертый шел шага на полтора позади них. Был он щуплым, невысоким, с птичьей головкой под соломенной шляпой. Орденских колодок на его пиджаке не было, так, какие-то значки. Руки он держал позади спины, то и дело озирался и выглядел оттого вертлявым. При этом чему-то он ухмылялся. Возможно, он уже знал, то, что никак не могли выяснить идущие впереди. Я даже думаю, что он уже все для себя решил.
***
Как-то приехал из Мурманска главный редактор тамошнего издательства заключать со мной договор на издание книжки «Трое Копейкиных и звезда». Позвонил: - Ну что, где встретимся?
Много ли у меня было книжек – эта вторая. Событие. И я ответил: - А давай в Летнем саду.
Встретились, сели неподалеку от скульптурной группы «Амур и Психея». Подписали договор. Тогда в саду был павильон, - он потом сгорел, - коньяк, сосиски, бутерброды. Там и отметили. Главный, относясь поначалу к этому как к рутинной работе, выпил, огляделся и, наконец, понял, где находится. – Да-а, не ожидал!..
***
Уже в новое время вошел однажды в сад с главного входа и, не успев углубиться, услышал какие-то странные завораживающие звуки, будто разносилась по аллеям дробью стеклянная россыпь. Свернул к памятнику Крылову, да так там и остался. Высокий юноша, прекрасный собой, стоял перед ксилофоном и мягкими молоточками извлекал музыку, которую, наверное, можно услышать только в раю, если он тебе по заслугам. Он в забытьи колдовал над немыслимым скопищем деревянных брусочков, и каждый, терпеливо дождавшись очереди, с готовностью отдавал ему свой приглушенный, словно матовый звук. Они были одним целым, ксилофон и юноша, как когда-то Орфей со своей лирой, и, несомненно, связаны с чем-то там, наверху. Несколько человек сидели на скамейках по периметру. Уходя, они клали деньги в футляр. Так поступил и я через некоторое время.
Я уже понимал, что этот простой петербургский волшебник – студент музыкального училища Мусоргского, тут неподалеку. Училища, которое когда-то закончил и мой сын. Не успел я додумать своё, как глаза уперлись в двух парней на ближайшей скамейке, верней, пацанов. Я уже до этого смутно догадывался, что они где-то неподалеку. Их и стервятниками нельзя было назвать, это были пиявки, расплодившиеся по городу возле любого таланта, любого дела. Они себя называли – крыша. Эти двое были на редкость тщедушны, угреваты, в заношенных куртках, как послевоенная «ремеслуха». Они явно чувствовали себя не на месте в этом саду, среди белоснежных скульптур, а потому беспокойно зыркали глазами по сторонам и, часто сплёвывая, курили. Сейчас он выйдет, и они отнимут у него половину.
Кто знает, может быть, едет сейчас мимо Летнего сада господин в хорошей машине, с великолепным парфюмом, в отличном костюме и с неповторимым Стасом Михайловым в ушах и думает не о какой-то там половине, а о целом. Ну, а что особенного – соседние-то особняки на набережной распродали целыми, не делили.
