---

В лите­ра­турном окру­жении А. П. Чехова фигура его млад­шего совре­мен­ника, извест­ней­шего в свою пору поэта Констан­тина Баль­монта, не привле­кала до сих пор долж­ного внимания. Причин тому несколько. Чаще всего и больше всего Чехова рассмат­ри­вали в ряду писа­телей-проза­иков. Чехов-драма­тург изучен преиму­ще­ственно в его связях с русским театром, с режис­се­рами, драма­ти­че­скими писа­те­лями, антре­пре­не­рами, худож­ни­ками, арти­стами, и этот теат­ральный мир, особенно в зрелые годы, действи­тельно составлял неотъ­ем­лемую часть ближай­шего окру­жения Чехова и его главных худо­же­ственных интересов.

Взгляды Чехова на русскую поэзию, а также личные и твор­че­ские отно­шения с поэтами-совре­мен­ни­ками оста­ются наименее выяс­ненной частью чехов­ской лите­ра­турной биографии. Исклю­чение, пожалуй, состав­ляет только Бунин.

Для Чехова поэзия никогда не была чужой или чуждой стихией, хотя сам он, в отличие от Бунина, не писал стихов. Напротив; поэзия посто­янно присут­ство­вала в его прозе. Лири­че­ские истоки прозы и драма­тургии Чехова явно указы­вают на его худож­ни­че­скую причаст­ность к опыту русской поэзии XIX. века, поэзии Пушкина, Лермон­това, Тютчева, Майкова, Фета, которую он хорошо знал и любил. Пристальное внимание Чехова привле­кали не только поэты-клас­сики минувших времен, но и те веяния в русской поэзии, которые совер­ша­лись в его собственное, не слишком благо­при­ятное для поэзии время, когда после смерти Некра­сова русская лирика измель­чала и оскудела.

Из поэтов-совре­мен­ников Чехов выделял в молодые годы Надсона, а в более зрелые – Баль­монта, и этот выбор, доста­точно неожи­данный, требует подробных разъяснений.

Когда в январе 1887 года стало известно о смерти боль­ного, затрав­лен­ного буре­нин­скими напад­ками Надсона, Чехов отклик­нулся на это изве­стие в письме к Н. А. Лейкину: «Отчего петер­бург­ская лите­ра­турная братия не служила пани­хиды по Надсоне? Надсон – поэт гораздо больший, чем все совре­менные поэты, взятые вместе и посы­панные богами Лиодора Иваныча (поэта-сати­рика Л. И. Паль­мина. – А. Н.). Из всей моло­дежи, начавшей писать на моих глазах, только и можно отме­тить трех: Гаршина, Коро­ленко и Надсона» 1.

Если принять во внимание, что это было сказано при жизни Фета, Полон­ского, Майкова, Случев­ского, Апух­тина, Влади­мира Соло­вьева, то станет ясно, что, опре­деляя размеры таланта Надсона, Чехов не стес­нялся преуве­ли­чений и даже наста­ивал на них. В ответ Лейкину, заме­тив­шему, что Надсона «раздули», Чехов со всей опре­де­лен­но­стью повторил свою мысль: «Да, Надсона, пожалуй, раздули, но так и следо­вало: во-первых, он, не в обиду будь сказано Лиодору Ивано­вичу, был лучшим совре­менным поэтом, и, во-вторых, он был окле­ветан. Проте­сто­вать же клевете можно было только преуве­ли­чен­ными похва­лами» (XIII, 278).

Надсон для Чехова был поэтом его собствен­ного поко­ления, истинным бардом людей 80-х годов, к числу которых Чехов не без осно­ваний причислял и самого себя. Он отчет­ливо сознавал недо­статки Надсона как поэта, но воспри­нимал его слишком лично, чувствовал в его стихах явственный отзвук собственных настро­ений и готов был многое простить даро­ви­тому поэту, желая огра­дить его от клеветы и неспра­вед­ливых нападок.

Однако уже в 1892 году, в знаме­нитом письме к А. С. Суво­рину по поводу «Палаты N 6», Чехов дал суровую оценку и самому себе, и Коро­ленко, и Надсону, и всей эпохе обще­ствен­ного безвре­менья 80-х годов, от тяже­лого наследия которой он жаждал духовно освободиться.

«Будем гово­рить об общих причинах, коли Вам не скучно, – отвечал Чехов своему корре­спон­денту, – и давайте захватим целую эпоху. Скажите по совести, кто из моих сверст­ников, т. е. людей в возрасте 30 – 45 лет дал миру хотя одну каплю алко­голя? Разве Коро­ленко, Надсон и все нынешние драма­турги не лимонад? Разве картины Репина или Шишкина кружили Вам голову? Мило, талант­ливо. Вы восхи­ща­е­тесь и в то же время никак не можете забыть, что Вам хочется курить… Мы пишем жизнь такою, какая она есть, а дальше – ни тпрру ни ну… Дальше хоть плетями нас стегайте. У нас нет ни ближайших, ни отда­ленных целей, и в нашей душе хоть шаром покати. Поли­тики у нас нет, в рево­люцию мы не верим, бога нет, приви­дений не боимся, а я лично даже смерти и слепоты не боюсь. Кто ничего не хочет, ни на что не наде­ется и ничего не боится, тот не может быть худож­ником» (XV, 445 – 446).

Это муже­ственное признание, много раз проци­ти­ро­ванное, менее всего можно судить за пристра­стие или неспра­вед­ли­вость конкретных оценок, в нем выска­занных. Чехов не отделял себя от своих сверст­ников, а выска­зывал общую боль и горечь, которую так или иначе ощущали все, – он сознавал непол­ноту идеалов своего поко­ления, недо­ста­точную ясность искомой цели, которая только и дает насто­ящую силу и вечный смысл твор­че­ству худож­ника. Страстное стрем­ление выйти из идей­ного кризиса, захва­тив­шего широкие сферы искус­ства, лите­ра­туры, критики и публи­ци­стики, стрем­ление найти вместо опош­ленных идеалов новые ценности, обрести чувство внут­ренней цели состав­ляли сущность чехов­ского твор­че­ства в пере­ломное время, когда на смену ночи «вось­ми­де­сят­ни­че­ства» медленно светала новая, еще не вполне ведомая пора.

Иссле­до­ва­тели драма­тургии Чехова давно обра­тили внимание на близость письма к Суво­рину 1892 года и одного из моно­логов писа­теля Триго­рина в «Чайке». Завет­нейшие свои мысли Чехов отдал герою, с которым далеко не во всем был соли­дарен и кото­рого судил с той же стро­го­стью, с какой отно­сился к самому себе.

Этот же принцип «тайного цити­ро­вания» был исполь­зован Чеховым в харак­те­ри­стике другого героя «Чайки»- начи­на­ю­щего драма­турга и писа­теля Треп­лева, в котором публика разом признала точный психо­ло­ги­че­ский абрис только что наро­див­ше­гося русского декадентства.

Фигура Треп­лева в «Чайке» вызы­вает целый рой лите­ра­турных ассо­ци­аций, среди которых совер­шенно особое место зани­мает Баль­монт и его стихи. Сам Баль­монт в статье «Имени Чехова», напи­санной через четверть века после смерти автора «Чайки», указал на одно из своих ранних стихо­тво­рений, в котором главный символ чехов­ской пьесы получил первые, пусть самые зыбкие, лите­ра­турные очертания:

Чайка, серая чайка с печаль­ными криками носится
Над холодной пучиной морской.
И откуда примча­лась? Зачем? Почему ее жалобы
Так полны безгра­ничной тоской?

Беско­нечная даль. Непри­ветное небо нахмурилось.
Закур­ча­ви­лась пена седая на гребне волны.
Плачет северный ветер, и чайка рыдает, безумная,
Беспри­ютная чайка из дальней страны.

Стихо­тво­рение Баль­монта «Чайка» было напе­ча­тано в «Русских ведо­мо­стях» 13 января 1894 года и повто­рено в его книге «Под северным небом», изданной месяцем позже. Знал ли Чехов о суще­ство­вании этой книги и этого стихо­тво­рения? Бесспорно знал. В личной библио­теке Чехова был сборник «Под северным небом», и в письме к Баль­монту, напи­санном много позже (1 января 1902 года), Чехов в перечне баль­мон­тов­ских книг указал этот сборник на первом месте (XIX, 210). Но если даже Чехов не успел прочи­тать баль­мон­тов­ское стихо­тво­рение до того, как была напи­сана его пьеса, еще более рази­тельна пере­кличка неко­торых общих музы­кальных мотивов, развитых Чеховым в «Чайке», закон­ченной полтора года спустя2.

Баль­мон­тов­ская «Чайка», как и другие стихи первой, изданной в столице, книги Баль­монта, состав­ляла неотъ­ем­лемую часть гой лите­ра­турной атмо­сферы и тех совре­менных настро­ений, которые Чехов с пора­зи­тельной чутко­стью и быст­ротой отклика передал в своей «ерети­чески-гени­альной», по словам Горь­кого, пьесе.

Имя Баль­монта и его стихи Чехов, безусловно, встречал и раньше на стра­ницах журнала «Северный вестник», где изредка появ­ля­лись также и чехов­ские рассказы. После 1891 года этот журнал стал основным прибе­жищем ранних симво­ли­стов – Мереж­ков­ского, Гиппиус, Минского, Соло­губа; здесь же была напе­ча­тана «Фантазия» моло­дого Баль­монта («Как живые изва­янья, в искрах лунного сиянья…»). По белле­три­стике «Север­ного вест­ника», его прозе, стихам и пьесам Чехов мог соста­вить отчет­ливое пред­став­ление о харак­тере «нового искус­ства», о пред­при­ни­мав­шихся там поисках «новых форм» и «новой красоты». Москов­ские сбор­ники «Русские симво­листы», выпу­щенные В. Брюсовым и А. Миро­поль­ским в 1894 – 1895 годах, дали Чехову новейшие образцы того же искусства.

Достойно внимания и то обсто­я­тель­ство, что личное знаком­ство Чехова с Баль­монтом состо­я­лось в те самые дни, когда пьеса «Чайка», еще не завер­шенная автором во всех деталях, впервые чита­лась им в Москве. В начале декабря 1895 года Чехов прочитал пьесу в кругу друзей и знакомых в доме москов­ской актрисы А. Б. Явор­ской; на чтении присут­ство­вали Ф. А. Корш, Т. Л. Щепкина-Куперник и др. На следу­ющий день Чехов ездил узнать мнение о «Чайке» к В. И. Немировичу-Данченко.

Согласно «Лето­писи жизни и твор­че­ства А. П. Чехова», это первое знаком­ство теат­ральной Москвы с содер­жа­нием чехов­ской пьесы состо­я­лось между 4 и 6 декабря 1895 года. А 11 декабря молодые Бунин и Баль­монт пришли знако­миться к Чехову в гости­ницу, не застали его и оста­вили о своем визите записку: «Ив. Ал. Бунин и Конст. Дм. Баль­монт очень хотели видеть вас. Если ваше желание совпа­дает с нашим, не будете ли вы добры напи­сать (Твер­ская, «Лувр», 25, К. Д. Баль­монту), когда можно вас видеть» 3.

Бунин потом расска­зывал Чехову, как они вместе с одним поэтом, заси­дев­шись в Большом Москов­ском ресто­ране, кину­лись в гости­ницу знако­миться чуть не в три часа ночи. «Но, к счастью, удер­жа­лись и пришли на другой день, и на первый раз не застали – видели только ваш номер, который убирала горничная, и вашу руко­пись на столе. Это было начало «Бабьего царства».

– Кто этот поэт, дога­ды­ваюсь. Баль­монт, конечно. А откуда вы узнали, какая именно руко­пись лежала у меня на столе? Значит, подсмотрели?

– Простите, дорогой, не удержались.

– А жалко, что вы не зашли ночью. Это очень хорошо – зака­титься куда-нибудь ночью, внезапно» 4.

Когда Чехов написал «Чайку», ему было трид­цать пять лет; он был уже знаме­нитым, известным всей чита­ющей России писа­телем. Судя по содер­жанию записки к Чехову, главным иници­а­тором внезап­ного знаком­ства с ним был Баль­монт, уже тогда имевший (в отличие от Бунина) опре­де­ленную извест­ность в лите­ра­турном мире и пола­гавший, что имена столь блестящих поэтов должны нечто значить для Чехова. В 1895 году такое убеж­дение было доста­точно само­на­де­янным, однако Чехов, со свой­ственной ему прони­ца­тель­но­стью и умением «угады­вать» людей, проявил интерес к обоим молодым поэтам и не ошибся. Затем до конца жизни его связы­вали с ними очень разные по харак­теру, но отнюдь не формальные, чело­ве­че­ские и твор­че­ские отношения.

При завер­шении «Чайки» Чехов оказался в эпицентре столичных лите­ра­турных споров, он явственно ощущал новейшие веяния, кото­рыми тогда жила Москва, – шум в публике по поводу первых сбор­ников «Русские симво­листы», язви­тельные рецензии и остро­умные пародии поэта Влади­мира Соло­вьева в связи с выходом этих сбор­ников, насмешки критики над «Chefs d’OEuvre» Валерия Брюсова, недо­умение и первые похвалы, которые вызвала новая книга Баль­монта «В безбрежности».

Фигура Треп­лева вся соткана из этих новейших впечат­лений; его психо­логия, эсте­тика, твор­че­ская программа, его манера гово­рить и держаться, наконец, его биография и судьба синте­зи­руют многое из того, что Чехов знал и думал о людях, попол­нявших число молодых привер­женцев «нового искус­ства». Как лите­ра­турный образ Треплев, несо­мненно, один из самых верных худо­же­ственных типов русского «модер­ниста» своего времени. За общими очер­та­ниями этого персо­нажа иссле­до­ва­тели чехов­ской пьесы не раз стре­ми­лись разга­дать реальные имена. В каче­стве возможных прото­типов или носи­телей сходных эсте­ти­че­ских взглядов назы­ва­лись художник Левитан, отчасти сам Чехов, отчасти поэт и философ Владимир Соло­вьев, отчасти второ­сте­пенный поэт А. Миро­поль­ский (А. А. Ланг), заявивший о себе вместе с Брюсовым харак­тер­ными творе­ниями в сбор­никах «Русские симво­листы». И действи­тельно, те или иные подроб­ности, фразы, скрытые цитаты, конкретные черты и черточки ведут от Треп­лева ко многим его реальным современникам5.

Но Чехов в Треп­леве не порт­ре­ти­рует никого из реальных лиц. И ни одно конкретное лицо нельзя с полным осно­ва­нием назвать прото­типом героя его пьесы. С этой оговоркой можно указать также на любо­пытные сопри­кос­но­вения Треп­лева с Баль­монтом. Три факта из биографии Баль­монта повто­ря­ются в личности и судьбе Треп­лева: Чехов назвал своего героя так же, как звали Баль­монта – Константин; Треп­лева, как и Баль­монта в свое время, изгнали из универ­си­тета (явным образом за «небла­го­на­деж­ность»); как и Баль­монт, Треплев в отча­янии реша­ется на само­убий­ство, с той лишь разницей, что этот траги­че­ский шаг героя пьесы закан­чи­ва­ется не увечьем, как случи­лось с Баль­монтом, а смертью. Но самым суще­ственным, пожалуй, явля­ется не биогра­фи­че­ский, а твор­че­ский аспект. В отличие от Триго­рина (и добавим – от Чехова!) Треплев форму­ли­рует свое эсте­ти­че­ское кредо в том духе, что жизнь надо изоб­ра­жать «не такою, как она есть, и не такою, как должна быть, а такою, как она пред­став­ля­ется в мечтах» (XI, 149).

Баль­монт в пору выхода его первых сбор­ников стихо­тво­рений «Под северным небом» и «В безбреж­ности» мог бы подпи­саться под этой формулой Треп­лева в «Чайке» без каких-либо суще­ственных оговорок. Он, собственно, еще до Треп­лева высказал ту же общую мысль в стихо­тво­рении «Ветер»:

Я жить не могу настоящим,
Я люблю беспо­койные сны –
Под солнечным блеском палящим
И под влажным мерца­ньем Луны.
Я жить не хочу настоящим,
Я внимаю намекам струны,
Цветам и дере­вьям шумящим
И легендам примор­ской волны.

Жела­ньем томясь несказанным,
Я в неясном грядущем живу,
Вздыхаю в рассвете туманном
И с вечернею тучкой плыву.
И часто в восторге нежданном
Поце­луем тревожу листву.
Я в бегстве живу неустанном,
В нена­сытной тревоге живу.

 Прин­ци­пи­альный разрыв с «насто­ящим» и бегство от жизни «как она есть», мечты о «неясном грядущем» и чувство «нена­сытной тревоги» – доми­ни­ру­ющие черты миро­вос­при­ятия Треп­лева, которые ведут его к траги­че­скому финалу и ката­строфе. Чехов не утри­ровал черты совре­менной психо­логии и совре­менных настро­ений этого рода, а стре­мился к точному худо­же­ствен­ному диагнозу; он, как врач-аналитик, отно­сился с гуманным сочув­ствием к своим героям-паци­ентам, не обма­нывая при этом ни себя, ни других отно­си­тельно действи­тельной болезни их неурав­но­ве­шен­ного духа.

Теперь можно лучше понять, насколько осно­ва­тельным был интерес Чехова к Баль­монту как твор­че­ской личности, если подобный феномен лите­ра­турной эпохи конца века был введен автором «Чайки» в число главных действу­ющих лиц его пьесы. В после­ду­ющие годы этот интерес еще более углу­бился, ибо выда­ю­щийся русский поэт Константин Баль­монт был настолько же крупнее и ориги­нальнее Констан­тина Треп­лева, насколько сам Чехов стоял выше Триго­рина по иерархии худо­же­ственных типов и прото­типов, обри­со­ванных в «Чайке».

В 1902 году Чехов подтвердил в письме к Баль­монту: «Вы знаете, я люблю Ваш талант и каждая Ваша книжка достав­ляет мне немало удоволь­ствия и волнения. Это, быть может, оттого, что я консер­ватор» (XIX, 281). А в начале 1903 года, желая выяс­нить новый москов­ский адрес Баль­монта, Чехов заметил в письме к О. Л. Книппер: «Ведь, пожалуй, ни один человек не отно­сится к этой каналье так хорошо, как я; мне симпа­тичен его талант» (XX, 30).

При всех расхож­де­ниях с Баль­монтом в твор­че­ском плане (заметим, что Тригорин в «Чайке» отно­сится к Треп­леву точно так же, как «консер­ватор» к «нова­тору» или, точнее, как «архаист» к «модер­нисту»), при отчет­ливом пони­мании личных недо­статков Баль­монта, играв­шего попе­ре­менно роли и демо­ни­че­ского «сверх­че­ло­века», и Дон Жуана, и русского Бодлера, искренне убеж­ден­ного в своей гени­аль­ности, Чехову нрави­лись экзо­ти­че­ские баль­мон­тов­ские стихи, был симпа­тичен его талант, столь не похожий на все, что сам Чехов как художник утвер­ждал в совре­менной лите­ра­туре. Это отно­шение к Баль­монту выра­бо­та­лось за несколько лет личного знаком­ства и общения, сначала доста­точно случай­ного, эпизо­ди­че­ского, а затем более тесного.

Весной 1897 года Баль­монт был приглашен в Оксфорд для чтения лекций в «Тэйло­ров­ском инсти­туте» по истории русской поэзии. Это пригла­шение было осуществ­лено через князя В. Н. Аргу­тин­ского-Долго­ру­кова, который пробовал зани­маться лите­ра­турой и жил в Оксфорде для совер­шен­ство­вания в англий­ском языке. В. Н. Аргу­тин­ский-Долго­руков был знаком с Чеховым, и именно через него Чехов в апреле 1897 года послал из имения в Мели­хове в Оксфорд свой привет: «Покло­ни­тесь Баль­монту и его жене» (XVII, 74).

Есть осно­вания утвер­ждать, что после знаком­ства и первых встреч с Баль­монтом в Москве в 1895 – 1896 годах Чехов ближе узнал поэта за границей, во время пребы­вания во Франции в 1897- 1898 годах.

Встречи эти были продол­жены затем в России. В сентябре 1898 года Чехов, не дождав­шись премьеры «Чайки» в Москов­ском Худо­же­ственном театре, уехал в Ялту. Там же вскоре появился и Баль­монт с женой Екате­риной Алек­се­евной (урож­денной Андре­евой), которую Чехов также знал по Москве. Их общим москов­ским другом был знаме­нитый адвокат и лите­ратор А. И. Урусов, который знал Баль­монта со времен его голодной и неустро­енной юности и мог пове­дать о нем больше, чем кто-нибудь другой.

В Ялте Чехов посе­лился на даче Бушева, и здесь, в Крыму, в последние теплые недели сентября он посто­янно виделся с редак­тором «Журнала для всех» В. С. Миро­лю­бивым, Ф. И. Шаля­пиным, С. Я. Елпа­тьев­ским, а также с Баль­монтом и его женой. Они и скра­ши­вали главным образом дни «скуча­ю­щего скитальца», как сам Чехов писал тогда родным о себе. 19 сентября 1898 года Чехов сообщил Д. С. Малы­шеву: «Константин Дмит­ри­евич Баль­монт в насто­ящее время нахо­дится в Ялте и пробудет здесь еще одну неделю» (XVII, 308).

По возвра­щении в Петер­бург Баль­монт послал Чехову несколько писем – это первые из дошедших до нас доку­ментов их переписки.

«Брюсов­ский п., д. Андреевых
29 сентября 1898 г.
Москва

Дорогой Антон Павлович6,
Привет Вам с холод­ного Севера!

Я сказочно удалился в эти сырые области, окру­женный теплотою неожи­дан­ного участия, и, пред­ставьте, всю дорогу бесе­довал с незна­комой Вам поклон­ницей Вашей – но какой! При всей моей любви к Вам, я наконец утомился и запретил ей гово­рить о Вас. Ревность.

Был в книжном мага­зине Рассо­хина, нашел довольно чудо­вищный перевод «Ченчи» 7, изго­тов­ленный уже давно Вейн­бертом, испытал тщеславное удоволь­ствие и, кстати, спросил, как идут Ваши пьесы8. Мне сказали, что превос­ходно и что в мага­зине уже прода­лись все экзем­пляры, какие у них были. О Вас здесь очень расспрашивают.

Что каса­ется меня, я вчера в первый раз в жизни надел халат, нашел, что это костюм удобный, и считаю посему 28 сентября датой исто­ри­че­ской. Однако и роман­тика, и богема, и южный полюс луны, где вечный свет, влекут меня по-преж­нему, и до неснос­ности. Право, я должен пожа­леть, что я не сделайся профес­сором поли­ти­че­ской экономии, к чему когда-то готовился9. То-то была бы тишина в душе! Прощайте. Желаю Вам доброго здоровья.

Ваш К. Бальмонт.

1. 1. 1. 1. Жена моя Вам сердечно кланя­ется. Я буду писать Вам часто».

«М. Итальян­ская, 41
10.XI.1898 г.

Дорогой Антон Павлович,

У меня болела рука, – болит и по сие время, – потому я был так неак­ку­ратен по отно­шению к Вам. Прежде всего о деле. Я видел Слуневского10, говорил с ним о Вашем пору­чении, но, кажется, толку из этого выйдет мало. Он сказал, что г-жа Чмырева должна подать прошение об увели­чении пенсии в то учре­ждение, откуда она ее полу­чает, и одно­вре­менно пусть она напишет Случев­скому (Конст. Конст., Нико­ла­ев­ская ул., д. 7), что такое-то прошение тогда-то отправ­лено туда-то. Он сделает со своей стороны все от него зави­сящее, чтобы прошение не оста­лось втуне.

Простите, ради Бога, что я так неак­ку­ратен. Но после всех болезней, огор­чений и непо­силь­ного труда, оста­ю­ще­гося пока в безвоз­душном простран­стве, я пере­живаю отча­янное утом­ление. Какие здесь людишки, какой воздух, какие нравы, о, Боже! Что может быть лучше собственной комнаты и «полки книг»? Разве только новые стран­ствия. Я вижу здесь всю лите­ра­турную сволочь, какая только возросла на местной боло­ти­стой почве. Поросли ее гнусны и непо­требны. Здесь мысли берегут и не выска­зы­вают, боятся, что вы укра­дете их. Украсть душу! Да как же это возможно? Впрочем, и мыслей и чувств у всех этих мари­о­неток так мало, что, правда, они должны быть расчет­ливы. Хоть бы им вспрыс­ки­вание серома, что ли, сделать или, по старому методу, кровь пустить, чтобы, ставши окон­ча­тельно бескров­ными, они по крайней мере приоб­рели инте­рес­ность нере­альных теней. Меже­умочные головы. Но, впрочем, черт с ними.

Думаете ли Вы остаться на всю зиму в Ялте или поедете за границу? Я вчера много говорил о Вас с Сувориным11, который, по-види­мому, очень Вас любит.

Перевод Ваших «Мужиков» печа­та­ется в «Revue des Revues», что, впрочем, Вы, веро­ятно, уже знаете. Что дела­ется теперь в Ялте? Вида­е­тесь ли Вы с кем-нибудь или больше сидите дома? Мне писал о Вас Урусов12, что Вы вместе прово­дили время. – Я пере­вожу, и читаю, и пере­чи­тываю Кальдерона13. Кончил перевод одной его драмы и на днях кончу перевод другой и не знаю, что с ними делать. Никто их, конечно, печа­тать не станет, да и прочтут не более 200 человек. Впрочем, я не унываю и хочу пере­вести не менее 15-ти пьес Каль­де­рона. Какая бы судьба его ни постигла в России, он должен возник­нуть в русской лите­ра­туре. Он нисколько не менее инте­ресен, чем Шекспир, только он более наци­о­нален, менее обще­до­ступен, он философ и мистик, он экзо­тичен, причудлив и пышен, как все истинно испан­ское. И герои его в своей судьбе превы­шают чело­ве­че­ское. Уже это одно делает его пленительным.

До свиданья.

А. П. Чехов, Полн. собр. соч. и писем, т. XIII, Госли­т­издат, М. 1948, стр. 274. Все после­ду­ющие ссылки на это издание даются в тексте с указа­нием тома и страницы.[↩]

Ср.: С. Б. Михай­лова, Из твор­че­ской истории пьесы А. П. Чехова «Чайка», в кн. «Пьеса и спек­такль». Сборник статей, Л. 1978, стр. 115 – 117[↩]

«Лите­ра­турное наслед­ство», 1960, т. 68. «Чехов», стр. 407.[↩]

И. А. Бунин, Собр. соч. в 9-ти томах, т. 9, «Худо­же­ственная лите­ра­тура», М., 1967. стр. 211.[↩]

См.: Ю. В. Соболев, Коммен­тарий к «Чайке», в кн. «Ежегодник Инсти­тута истории искусств», т. II. Изд. АН СССР, М. 1948, стр. 143 – 163; П. Громов, Стани­слав­ский, Чехов, Мейер­хольд, «Театр», 1970, N 1, стр. 86; Г. Берд­ников, Чехов-драма­тург, «Искус­ство», М. 1992, стр. 95 – 166.[↩]

Руко­писный отдел Госу­дар­ственной библио­теки СССР имени В. И. Ленина, ф. 331, к. 36, ед. хр. 16-а. Все после­ду­ющие письма Баль­монта к Чехову печа­та­ются по этому источ­нику без повторных ссылок.[↩]

Трагедия в стихах П. -Б. Шелли «Ченчи» (1819) была пере­ве­дена на русский язык П. И, Вейн­бергом (1831 -1908), а в 1897 году – Бальмонтом.[↩]

Имеется в виду сборник А. Чехова «Пьесы» (СПб. 1897), в который вошли «Лебе­диная песня», «Иванов», «Медведь», «Пред­ло­жение», «Чайка»[↩]

Мечтая стать профес­сором поли­ти­че­ской экономии, Баль­монт поступил в 1886 году на юриди­че­ский факультет Москов­ского универ­си­тета, откуда был исключен в ноябре 1887 года за участие в студен­че­ских беспорядках.[↩]

К. К. Случев­ский (1837 – 1904) – известный русский поэт и прозаик, публи­цист, с 1891 года – редактор «Прави­тель­ствен­ного вест­ника», поль­зо­вался большим влия­нием в офици­озных кругах. С 1898 года в доме Случев­ского по пятницам регу­лярно соби­ра­лись поэты и лите­ра­торы, Баль­монт был частым гостем на этих собраниях.[↩]

А. С. Суворин (1834 – 1912) – публи­цист, лите­ратор, теат­ральный критик и меценат, с 1876 года изда­тель реак­ци­онной газеты «Новое время», на протя­жении многих лет был дружен с Чеховым и вел с ним посто­янную переписку.[↩]

А. И. Урусов (1848 – 1900) – князь, известный москов­ский адвокат, лите­ратор, оказал суще­ственную помощь Баль­монту в моло­дости и имел большое личное влияние на него.[↩]

В 1900 – 1912 годах Баль­монт осуще­ствил издание сочи­нений Каль­де­рона в трех томах, куда вошли его основные пьесы [↩]

«Вопросы лите­ра­туры» © 1980, Нинов А.

---