Першин даже опешил, когда увидел это коли­че­ство людей. Их было нево­об­ра­зимо много. Они были повсюду. Они были разные. Они напо­ми­нали компо­ненты крови: одни стре­ми­тельно спешили, другие неспешно шли, третьи почти не двига­лись, и иногда люди хаоти­чески толка­лись, иногда вдруг устрем­ля­лись куда-то и скучи­ва­лись у тромбов, и вдруг куда-то исче­зали, и появ­ля­лись вновь, наполняя собой простран­ство. И всё это не в темноте, а в сиянии света, который одно­вре­менно был и теплом.
– Как, оказы­ва­ется, много людей! – удивился Першин вслух, но губы его не были послушны и полу­чи­лось что-то похожее на «каксямлюй».
Он подвигал лицом, руками, потоп­тался, покрутил головой, разми­наясь, и увидел вокруг себя ещё больше людей, ещё больше света, ещё больше огромных стро­ений, знаков, надписей, разно­цветных пред­метов и над всем этим голубое небо, удиви­тельное и не страшное, потому что оно было пустое и никто оттуда не нападал. И вообще тут никто ни на кого не нападал, и не было криков боли, и мёртвые не лежали повсюду, пере­ме­ши­ваясь с ещё живыми. Тут не было никакой войны.
– Похоже, что я здесь не выживу, – пробор­мотал Першин.
Не потому он так решил, что успел привык­нуть к войне и она была ему нужна, как реаль­ность, в которой ему было бы удобнее, а из-за контра­сти­ру­ю­щего несо­об­разия мирности этого места и того кошмара, из кото­рого Першин вырвался. Не могло же быть так, чтобы эта разница счита­лась нормальной?
Он стоял мгно­вения, казав­шиеся ему мину­тами, меняясь в воспри­ятии от удив­лён­ного позна­вания до недо­умения и разо­ча­ро­вания, но назад вернуться если бы и хотел, то уже не мог. Исхит­рись он вернуться, его ничего не могло спасти от смерти. В тех обре­чённых землях ничего не было, кроме посто­янной войны, и всё там жило сопро­тив­ляясь, преодо­левая, нападая и защи­щаясь. И всё, что там суще­ство­вало, было подчи­нено одной цели – побе­дить. Такое вот простое жизненное кредо – побе­дить, выполнив постав­ленную задачу и уничтожив нена­вистных врагов. И будто бы ничего другого там не было: ни рекламных щитов, ни мест обще­ствен­ного питания, ни этих вот красочных машинок, бегущих по дороге. Есть только сон, бой и смерть, а всё остальное заме­ня­ется высшей целью.
Хотя Першин и решил, что в этом мирном месте ему не выжить, но именно здесь-то бы ему и выжить, ведь если где и можно было зате­ряться, попри­вык­нуть, то только в такой массе людей, но он этого не понимал, ощущая растущие диском­форт и отвра­щение. Ему хоте­лось остаться одному, успо­ко­иться, осознать, принять решение…
– Ты что творишь?! – крик­нули ему вдруг.
Першин осмотрел себя, как мог, стараясь понять, что он творит, и увидел, что в его левом кулаке зажата рукоять ветхого чемо­дан­чика, а правый кулак ободран и в крови. Першин даже не пред­ставлял, что это за чемодан и почему у него такой кулак. Но он точно ничего не творил.
– Ну-ка иди сюда! – крикнул ему человек и пошёл на сближение.
Першин сдул с губы размокшую от слюней само­крутку со спайсом, отступил и чуть не упал, запнув­шись о тело чело­века, лежав­шего рядом с ним на асфальте. Лицо этого чело­века было разбито. Он вяло шеве­лился, как червяк, и трогал лицо руками.
– Это похоже на ад, – признался Першин себе и быстро, как только мог, поша­ты­ваясь и осту­паясь непо­слуш­ными ногами, словно больной, пошёл подальше от этого места туда, где людей было не так много. Сперва он оказался в кривом пере­улке, потом вышел на другую улицу, где его чуть не опро­ки­нула толпа, шедшая навстречу ему, тогда он выбрался, свернул на другую улицу, но тут было ещё хуже. Ему совали какие-то бумажки, пред­ла­гали купить неиз­вестно что, кто-то толкнул, кто-то дёрнул за рукав и обозвал, не пустили, завизжал покрыш­ками авто­мо­биль, заорали – всю кружи­лось вокруг Першина, всё кружи­лось в голове Першина, и всё, что он мог сказать, это «мне плохо, мне очень плохо». Его выхва­тили и толк­нули, и только тогда он оказался там, где было спокойнее, хотя и не там, куда хотел попасть.
– Как же мне здесь быть? – спросил он.
Пройдя длинную арку или туннель, как ему пока­за­лось, Першин оказался во дворе дома, и двор этот был почти тих, и росли там тени­стые деревья, и человек, старый и похожий на дерево со светлой корой, сидел на скамье в сере­дине этого двора, не двигаясь, ничего не делая, будто и не суще­ствуя. Першин подошёл туда и сел рядом, ведь ему хоте­лось сесть. Его тело обмякло и тут только Першин понял, что оно утом­лено до край­ности – все мышцы, органы, все элементы. Он тяжело вздохнул и отки­нулся на спинку скамейки, положив чемо­данчик на колени. Над ним были резные листья, а между листьями лучился свет.
«Горний свет, как хорошо, – подумал Першин.
Как в западне сидел он в парал­ле­ле­пи­педе домов с един­ственным входом-выходом, но равно­душие, свой­ственное всем изне­могшим, владело им полно­стью. Ни что дальше делать, ни грозит ли ему что-то – ничего не думал он, а только хотел, чтобы эти листья ожили и стали белыми одеж­дами, которые опусти­лись бы к нему в потоках горнего света, обво­локли его и забрали с собой туда, где он был бы собой, где было ему место. Он не думал, что там ему места уже нет, что никто не придёт за ним и никто не спасёт его, потому что сказано было ясно – спасись и живи! Будто обмо­ро­женный, оцепе­нелый от холода, он отогре­вался и успокаивался.
Он и жил уже, но как же это было тяжко – жить, когда никто уже не скажет тебе, что делать, куда идти, к чему стре­миться. Неужели же жизнь настолько прими­тивна, что можно двигаться куда захо­чешь, делать что угодно и не иметь никаких целей? В чём же суть этой жизни?
– Я не видел таких чемо­данов… много лет. Лет сорок или пять­десят не видел, – произнёс старик, сидящий рядом.
«Чемо­данов? – подумал Першин. – Что он хочет? Отдать ему чемодан? Или дать ему посмотреть?»
– Из картона? Раньше, знаете ли, их из прес­со­ван­ного картона делали и дерма­тином обтя­ги­вали. Шикарно выгля­дело по первости.
– Я не знаю, – ответил Першин и посмотрел на старика.
Но старику не чемодан был инте­ресен. Старик смотрел прямо в глаза Першину, просто прони­зывал его своим взором – тусклым, но цепким, уверенным, подав­ля­ющим. Першин почув­ствовал, что ему стано­вится плохо от этой присталь­ности, что его и так не стойкие мысли расплав­ля­ются, пере­ме­ши­ва­ются и уходят из-под контроля.
– Мне просто очень плохо, – добавил он, надеясь, что никто не посмотрит на него больше ни так пристально, ни как-либо ещё. Остаться одному, спастись и выжить – всё чего хотелось.
– Вы, конечно, только что прибыли, – дога­дался старик.
«Прибыли. Мы прибыли. Не приле­тели, не прие­хали, не пришли, а именно прибыли», – вот и всё, что успел поду­мать Першин. Ему стало совсем нехо­рошо от невоз­можно уста­лого тела, от взгляда чело­века, от ещё не осознан­ного отча­яния, которое пока что таилось за тонкой пеленой равно­душия. Через уста­лость и безволие различил он, что с ним говорят, что к нему прика­са­ются, трясут, холодят ему чем-то лоб, увлаж­няют губы…
Спасись и живи, – но что это значит? Слова, лишённые смысла, или же слова, ещё не обрётшие свой смысл? Спастись, убегая, или спастись, одержав победу? Но победу он уже не одержал, а убегать – нужно ли убегать здесь, где он ещё ничего не знает? Охотятся ли за ним здесь? И жить, жить, жить… Он ведь ещё и не жил да и не умеет этого делать. Если раньше вся короткая его жизнь была единым движе­нием ради цели, жизнь как движение, то сейчас, когда цель пропала, смысл жизни следует пере­опре­де­лить. Самому пере­опре­де­лить, тогда как раньше всё было решено за него до его рождения. Ах, как хороша эта влага на губах! Ещё! Ещё!
– Пере­грелся, голубчик, – объяснил старик молодой женщине с коляской, прогу­ли­вав­шейся по двору, поливая носовой платок из буты­лочки и трогая им лицо Першина. И добавил впол­го­лоса: – А чемо­данчик-то явно не ваш.
– Это мой чемо­данчик, – сказал Першин, выдернул бутылку из дряблой руки и вылил воду в себя.
Он прояс­нился взором, осмотрел чемодан, нашёл способ открыть его затей­ливые замочки и в окле­енных узорной серой бумагой внут­рен­но­стях обна­ружил доку­мент на имя Першина и брусочек крас­но­ватой бумаги, пере­тя­нутый крестом бумагой белой. И это было всё. Никаких указаний, настав­лений, вдох­нов­ля­ющих слов. Не было даже оружия, чтобы защи­тить себя. Но это было то, что он имел, следо­ва­тельно, чтобы спастись и жить, надо было найти этому применение.
Старик посмотрел на деньги и словно затаился.
Першин посмотрел на старика и всё понял.
Вот то, чего он должен был бояться. Вот то, что пришло за ним. Вот откуда это «прибыли». Он и сам прибыл только что – этот старик. И сидел он на скамейке ровно столько, сколько Першин шёл до неё в этом помра­чённом городе людей. И сейчас этот посланник узнает Першина, потому что не узнать его невоз­можно, и тогда спастись будет невоз­можно, и жить уже будет некому.
– Я пойду, – преду­предил Першин и встал.
– Буты­лочку только верните, – сказал старик и улыбнулся.
Паспорт и деньги выпали на асфальт под ноги Першину из неза­кры­того чемо­дана, но он смотрел только на старика, ожидая того, что он сделает, что пред­примет, во что обер­нётся. Но старик ничего не делал.
– У вас упало, – сказал он Першину.
– Я подниму, – ответил Першин.
– И замки защёлк­ните, а то опять откро­ется, – пред­ложил старик, сжимая бутылку за горлышко.
– Я защёлкну замки, – подтвердил Першин.
И оба они не двига­лись, как два молодых актёра, забывшие роли и впавшие от этого в ступор. И если бы кто-то смот­рела на них как на актёров, то решил бы, что это плохая игра, а это была не игра, просто Першин и старик не могли оторваться от глаз друг друга, одни из которых были слишком мертвы и потому бесстрашны, а другие слишком не похожи на глаза чело­века с картонным чемоданом.
– Вы знаете, что умрёте? – вдруг спросил Першин непо­слушным от страха ртом.
– Мы все умираем, – ответил старик, не мигая слезя­щи­мися и удив­лён­ными глазами и не отнимая взора от Першина.
– После­завтра, перед грозой, гипо­то­ни­че­ский криз, – тихо уточнил Першин.
– Спасибо, – ответил старик и нашёл в себе силы отвернуться.
Связь разо­рва­лась, Першин ощутил облег­чение и способ­ность двигаться. Подхватив деньги и паспорт, справ­ляясь с распах­нутым чемо­даном и запи­наясь от этого, он покинул двор и вновь испытал давление много­люд­ного города. Но это был шаг после первого, а значит – шаг чуть более лёгкий.
Там было то же и те же, и всё суета и верчение, и шум, шум, – настолько всё несу­разное для Першина, что он отшат­нулся к стене дома чтобы его всем этим не задело. Он закрыл, наконец, свой чемодан, прижал его к груди, неосо­знанно им защи­щаясь, и никак не мог понять, как можно впле­стись в этот город­ской рой, не будучи раздав­ленным. И в то же время он видел, что все эти люди чувствуют себя хорошо, находят себе пути, ни с кем не стал­ки­ваясь, и не обра­щают внимание на транс­порт, и те, что сидят в транс­порте, – им тоже хорошо и они спокойны. И хоть шум, но никто ни на кого не кричит, а напротив – все как-то одина­ково друг к другу равнодушны.
«От чего же это они равно­душны друг к другу? – подумал Першин, куда-то напра­вив­шись и держась поближе к стенам домов. – Ведь мы, например, …» И тут его не к месту окатило воспо­ми­на­нием – кровавым и яростным – от кото­рого пому­ти­лось в глазах и почер­нело в голове, что не будь он рядом с домом, не упрись рукой в тёплый пыльный камень, то упал бы. Сердце заби­лось, и Першин знал, почему оно так бьётся. Это были надпо­чеч­ники – логово падшего мозго­вого веще­ства, это они бешено вбра­сы­вали в кровь войска агрес­соров. «Как легко лома­ется эта печать, оказы­ва­ется», – подумал Першин, пред­ставил себе акти­вацию рецеп­торов норад­ре­на­лина и чуть ли не увидел наяву, как ферменты стал­ки­ва­ются с гормо­нами и вершат над ними святой ката­бо­лизм. Пред­ставил он и то, как пуль­си­ру­ющая плазма уносит с поля боя разло­жив­шиеся тела тех и других, и в действи­тель­ности почув­ствовал, как ему стало спокойнее.
Прошлое стояло в шаге от него. Слишком близко. И хоть он был на шаг впереди, следо­вало опасаться, что прошлое догонит. «Тебе не спастись!» – это рычание засело в памяти так же крепко, как и последнее напут­ствие «спасись и живи».
Если ему, Першину, удалось совер­шить переход в мир людей, то навер­няка и у сил Зла есть эта возмож­ность. Среди такого коли­че­ства людей спастись было бы сложно, раз любой из них мог оказаться послан­ником, так ему каза­лось, а если учесть расте­рян­ность Першина, который принял за послан­ника первого попав­ше­гося боль­ного старика, то и невоз­можно. Надо было прийти в себя, сори­ен­ти­ро­ваться, приду­мать какую-то после­до­ва­тель­ность действий и действо­вать так, как в прошлой жизни, то есть чётко, твёрдо и бесстрашно. Только как же можно чётко и бесстрашно, когда теперь он сам был источ­ником эндо­ген­ного Зла и Добра, которые уже начали бороться в нём, помрачая сознание?
Увидев сквозь огромное окно, что люди сидят за столами и что там спокойно, Першин зашёл в поме­щение и сел за стол. С ним тут же поздо­ро­ва­лись, напугав, и начали расспросы, которых он не понимал. Он хотел лишь поси­деть спокойно, слушая неспо­койную музыку, но спокойно поси­деть было невоз­можно без того, чтобы не поесть или не попить. Смущаясь и потея, он что-то выбрал и до того изнемог от этого выбора, что попросил навяз­чи­вого чело­века его больше не беспо­коить. Даже в этом спокойном месте было столько непо­нятных риту­алов, что Першин не хотел ничего, ни еды, ни питья, а только забиться в такое место, где была бы темнота и только умиро­тво­ря­ющий стук сердца, а больше ничего.
Но для них – кто был в этом поме­щении – всё было хорошо. Это была их жизнь, их правила, их ритуалы. Они разго­ва­ри­вали, смея­лись, пили и ели, и не было видно, что они знают о том, что рядом идёт почти нескон­ча­емая война за них – жующих и смеющихся.
– Тыквен­ного латте. Два.
– Э-э-э, нет. Тыквен­ного нет.
– Нет? Почему нет? Мы пришли выпить тыквенный латте, в прошлый раз у вас было.
– Э-э-э, с тыквами заминка сегодня. Не подвезли ещё.
– С тыквами? Блин! Ну хорошо, а какое кофе есть?
– Э, у нас нет кофе вообще-то. Мы больше по тыквам… Да шучу-шучу! Приса­жи­вай­тесь сюда, я сейчас принесу вам тыквенный латте! Что-то ещё хотите?
– Ну вы и шутите. Я чуть не разозлилась.
«Может быть, я сражался за кого-то из них?» – подумал Першин. Он украдкой, бегло посмотрел лица и ничего, кроме безмя­теж­ного неве­дения не увидел. Не знали они о войне или делали вид, что не знают? Но как можно не знать, если сейчас там гибнут и разла­га­ются тысячи, сотни тысяч и миллионы? Как можно сидеть и не знать или делать вид, что тебя это не каса­ется, ведь в любом случае это подло по отно­шению к тем, кто сража­ется за них, за каждого из них, умирает, чтобы сохра­нить их жизнь, их чело­веч­ность? Не может быть, чтобы они этого не знали! Не могут знать только дети, только животные, только какие-нибудь безумцы, которые живут в иллю­зиях и не приемлют реаль­ность! Но это взрослые люди, и если они не знают о войне, то зачем же за них поги­бать на этой войне? Если они не знают, то как можно знать, на чьей они стороне? Вдруг эта маска неве­дения скры­вает под собой сдав­ше­гося чело­века, для кото­рого нет уже ни Добра, ни Зла, а есть только утоление потреб­но­стей? А ведь это значит, что война за этого чело­века уже проиг­рана. А ведь это значит, что война может быть проиг­рана за любого из них. А это значит, что безусловная вера в победу стано­вится под большой вопрос даже без учёта того, что этим людям будет одина­ково просто выбрать Добро или Зло, если захо­чется утолить свои потреб­ности с помощью этих сил. Если ты спасаешь от Зла чело­века, для кото­рого Добро и Зло – равно­ценный инстру­мен­тарий суще­ство­вания, то всё стано­вится с ног на голову, всё стано­вится непо­нятно для малень­кого бойца с силами Зла.
«Тогда всё, что я могу сделать и на что моих сил ещё может хватить, это спасти Чело­века? Един­ствен­ного Чело­века, который ещё не обречён и который теперь… – Першин заду­мался, удив­ляясь мета­мор­фозе, произо­шедшей с ним, и ещё не веря в случив­шееся. – Человек этот я? Неужели это и есть то, зачем я спасён? Спастись и спасти? Но как? От кого?»
Задача каза­лась ему непо­сильной. Кругом пили кофе, разго­ва­ри­вали, обме­ни­ва­лись улыб­ками, взгля­дами, прикос­но­ве­ниями, изоб­ра­же­ниями на теле­фонах, и только он один не пил и не ел, ведя внут­ренний диалог и не находя внутри себя ника­кого собе­сед­ника и помощ­ника, который подсказал бы ему хоть какое-то решение.
Не видя пути к своей цели, един­ственной цели, которая была для него суще­ственной в этой земле, Першин повер­нулся к чело­веку за соседним столиком, махнул ему рукой и спросил, за Добро он или за Зло. Потом подошёл к нескольким людям. Потом ещё к двум. Потом оста­новил офици­анта. Ему не отве­тили, засме­я­лись, пред­ло­жили сесть, и тогда страшно стало Першину, потому что увидел он себя их глазами и понял, что в их глазах он безумен. Они не хотели гово­рить с ним по-взрос­лому, им был смешон его тон и вопросы. Им не было дела до войны, им каза­лись абстракт­ными вопросы о Добре и Зле. Им было не до нега­тива, не до абстракций, ведь кофе осты­вает так быстро, а общение – ещё быстрее, если его приостановить.
Першин повысил голос, стал гово­рить о войне, о том, как это страшно, но мысли скакали, язык мешался, фразы выле­тали изо рта с безумной отвра­ти­тель­но­стью. На него смот­рели, смот­рели на его разбитый кулак, они ощущали его как опас­ность. Смеха больше не было, никто не пил кофе, а один юный мужчина даже поднялся, суровый лицом.
– Стас, не трогай его! У него ПТСР!
Першин решил уйти, поняв свою неумест­ность, но и уйти ему просто так не дали, а отпу­стили только тогда, когда он отпих­нулся от всех красной бумажкой, вынутой из древ­него чемо­дана. Он ничего не успел попить и ничего не съел. Наверное, кто-нибудь из людей за ним доест. Стас какой-нибудь или ещё кто.
Но и выйдя не нашёл он покоя, отчасти по вине этого чемо­дана и не нашёл. Всякий человек с ручной кладью неиз­менно привле­кает внимание такси­стов. А уж если человек с чемо­даном выва­ли­ва­ется из кафе и кача­ется, словно пьяный матрос, то профес­си­о­нальный кодекс таксиста не позволит упустить такого клиента.
– Куда вы меня везёте? – спросил с испугом Першин, сооб­разив, что чья-то воля, возоб­ла­дала над ним – испуганным.
– А вам куда? – спро­сила чужая воля.
«Если бы это был посланник, то он бы не спра­шивал. Стало быть, это человек. Но что же ему сказать, если я сам не знаю?» – подумал Першин и от безвы­ход­ности спросил совета, куда можно поехать, где людей было бы мало или не было совсем.
– Ха-ха, – усмех­нулся таксист, – я сам задол­бался от этого города. Но тут беда как денег неме­рено, оста­но­виться просто нере­ально. Иногда думаю, надо выходной устроить, шашлычки там или поспать просто, а потом как поду­маешь, что сам у себя кусок отни­мешь, то жалко стано­вится. За машину плати, за квар­тиру плати, за жену-детей плати, штрафы плати – тут, походу, только на том свете и отдохнёшь!
– Мне надо туда, где людей нет, – повторил Першин.
– На дачу? – спросил таксист.
– Какую дачу?
– А куда? Куда отвезти? На дачу надо? – не понимал таксист.
– Где мало людей?
– А, вообще мало? – таксист наконец-то понял. – Ну в деревне мало. В лесу мало. Друган приехал с Севера, говорит, что народ оттуда бежит, квар­тиры за бесценок бросает, работы нету. На Севера можно податься, но туда я не доеду».
Таксист засме­ялся. У него были холод­но­ватые глаза, но без особой подлости и совсем не было в них злости. Он точно не мог быть послан­ником. От него беды можно было не ждать.
– А как поехать на Севера? – спросил Першин.
– А это смотря куда. Друган само­лётом летает, а иначе никак. Но если в другое место, то можно поездом. Но говорю же, с работой там где как.
– А какое это место?
– А вам куда? На дачу-то попроще будет.
– У меня нет дачи, – сказал Першин, – я лучше на Севера.
– А, ну тогда Сале­хард там, Воркута… Хотя нет, это, наверное, дале­ко­вато будет. Туда ещё не всех пускают, говорят. Я бы в Мурманск поехал или в Архан­гельск. Заде­лался бы в море­маны – рыбку ловить. А что? Нормальная мужицкая работа и не стыдно. Сейнер там или траулер, да хоть на угольную баржу, а то чего-то у меня тоже подки­пать начало… Но куда с семьёй-то? С таким камнем на шее в море не бросишься.
Распла­тив­шись на Ярослав­ском вокзале красной бумажкой, Першин спросил напо­следок у таксиста:
– А вы знаете, что идёт война?
– Знаю, – ответил таксист сухо и отъехал.
– Экскурсии по Москве! Экскурсии! – кричала пузатая женщина в обтя­ги­ва­ющих блестящих штанишках. – Все досто­при­ме­ча­тель­ности Москвы в одном туре! Экскурсии!
Она посмот­рела на Першина, на его задри­панный чемодан и крик­нула ему в лицо:
– Экскурсии недорого!
Першин отшат­нулся от её нахаль­ного «экс», потому что ему почу­ди­лось, что сейчас она бросится на него, оказав­шись послан­ником, метнёт к нему руку и со звуком «экс» раздерёт ему горло, но она не броси­лась, а только бросила «у, больной!» и снова приня­лась кричать свои фразы в никуда. И она не была послан­ником. Опять ошибся.
«Нельзя же шара­хаться от любого чело­века, – рассудил Першин, успо­ко­ив­шись немного возле урны, где курили несколько человек и ничего не орали. – Вряд ли посланник будет вести себя громко. Он подкра­дётся, наверное, улучит момент, чтобы никто не видел».
Надо было купить билеты. Першин ткнулся не в те двери, они были закрыты. Ему сказали идти в другие, под часами.
«С другой стороны, зачем послан­нику таиться? Что здесь может его напу­гать, кроме пузатой женщины? Он может явиться в своём облике, ничего не смущаясь и разде­латься со мной. Он просто ещё не знает где я, это меня и спасает. Надо бежать, бежать».
Он нашёл кассы, встал в очередь и внима­тельно смотрел на то, как поку­пают билеты другие люди, и слушал, что при этом говорят.
«Един­ственное, что мне надо делать, это смот­реть людям в глаза. Только так я смогу его увидеть. Только глаза могут его выдать, если он таится. Но что если я его увижу?»
– Куда? – спро­сила кассир.
Куда? А он ещё не знал куда! Он даже забыл поду­мать – куда!
– В Мурманск или в Архан­гельск, – ответил он придурковато.
Кассирша осела в своём кресле, иронично пере­ко­си­лась лицом и посмот­рела на него с обидой:
– А поточнее?
Что же ей сказать поточнее? Как же он может знать поточнее, если он ни Мурманска ни Архан­гельска не знает? Это же навер­няка разные места!
– Ну! Куда берёте?
Рядом сопела очередь, было очень неудобно от этого сопения, но вдруг Першина осенило. Он словно прозрел, словно увидел весь свой путь в этом городе и понял, что чья-то добрая рука вела, что и старик, и кафе, и таксист – всё это были необ­хо­димые пункты его пути, потому что именно они – один за другим – привели его туда, куда ему было нужно. Только он, Першин, – вот же глупый! – не сооб­разил последнюю подсказку. Архан­гельск! Архан­гельск, а никак не Мурманск! Ну какой же, к чёрту, может быть Мурманск! Что это за слово бессмыс­ленное – Мурманск! Архан­гельск – вот куда ему нужно! И никуда, никуда из всех этих нена­вистных земель ему не было нужно, а в один лишь Архангельск!
– Архан­гельск! – обра­до­ванно крикнул Першин.
Ещё не получив билета, а только отдав паспорт и насовав в окошечко кучу денег, совер­шенно лишнее коли­че­ство, но от души, он уже пред­ставлял себе Архан­гельск светлым городом на холме, приятным тишиной, покоем, улицы кото­рого почти безлюдны и чисты, и где его, возможно, встретят, потому что навер­няка он не первый идёт этим путём. И если его встретят, то обра­тятся к нему как к другу, и руку подадут, и погладят по голове, и поведут туда, где ему и должно быть. И он спросит у них – в Архан­гельске – нужно ли ему ещё бояться послан­ника, а ему ответят, что в Архан­гельске уже ничего ему бояться не следует, потому что прошлое оста­лось позади и сюда ему дороги нет. И тогда он спросит у них – кто его встретит – нужно ли ему снова идти в бой, а они ответят, что в этом городе никто больше не идёт в бой и думать об этом не нужно, а нужно лишь покоем и созер­ца­нием с холма неброской северной природы лечить изра­ненную душу свою, потому что всё, что от него требо­ва­лось, он выполнил, а больше от него не потре­бует никто.
– Плац­карт или купе? – спро­сила кассир.
И опять непо­нятный вопрос. Другие поку­павшие на него отве­чали кто как, но Першин не знал разницы и снова испытал трудность.
– Возь­мите купе, – посо­ве­товал серенький старичок в тёмных очках, стоявший в очереди за Першиным. – Купе получше будет. Ехать-то почти сутки.
– Спасибо, дедушка, – побла­го­дарил Першин и купил один купейный до Архангельска.
Кассир выпих­нула Першину все его деньги, кроме одной бумажки, потом вернула паспорт, прого­во­рила билетную инфор­мацию и попро­сила внима­тельно прочитать.
– А когда ехать? – спросил Першин.
– Я вам только что сказала – двадцать-двадцать. Пожалуйста.
– Спасибо! – разулы­бался Першин и не хотел отойти от окна, желая ещё как-то выра­зить призна­тель­ность. По опыту зная, что везде нужно давать бумажки, он опять попы­тался сунуть ворох красных купюр в окошечко, но кассир раздра­жённо отпих­ну­лась от них и попро­сила отойти.
– Паспорт забыли!
– Ой, забыл! Забыл!
Першин подставил открытый чемодан под стойку, сгрёб туда паспорт, закрыл чемодан, бормоча «не забыть закрыть, а то раскро­ется» и, наконец, дал дедушке место. Тут весь мир для него преоб­ра­зился, и весь этот город, и все эти люди пока­за­лись ему лучше, чем прежде, потому что он ехал в Архан­гельск, словно в мир иной, в землю блажен­ства и безмя­теж­ности, а все они оста­ва­лись тут, и ничто не могло заста­вить их встре­титься вновь.
«И как же хорошо у них тут всё устроено, – радо­вался он. – И кафе есть, где можно подкре­питься, и человек на машине дежурит, чтобы довезти до нужного места, и на все вопросы ответит, подскажет, и желез­но­до­рожные кассы, чтобы людям удобно было в Архан­гельск или хотя бы в Мурманск попасть. Можно и тут жить, если приспо­со­биться, но я всё же в Архан­гельск, в Архангельск!»
Он увидел надпись «Зал ожидания» и тут же дога­дался, что там можно подо­ждать до «двадцати-двадцати» – до времени, когда его повезут.
«Расскажу им о том, что пережил, как выжил в бою, как спасся от послан­ника, как в кафе сидел, – думал Першин мечта­тельно и был уверен в том, что никто от него не отмах­нётся, что все его поймут, потому что в Архан­гельске такие же, тоже выжили и тоже спас­лись. Он сел, положил чемодан на колени, руки – на чемодан и стал смот­реть на часы, улыбаясь своим мыслям.
«В кафе сидел», – снова вспом­ни­лось ему это безум­ство и Першин засмеялся.
В зале ожидания сидели разные люди, а напротив Першина, в окру­жении сумок в ногах, две бабушки, очевидно, знакомые друг другу.
– У меня на войну внука забрали.
– Какого это?
– Валерку, млад­шень­кого. Это который от Люськи.
– Ой, да ну! – с притворным недоверием.
– Забрали, говорю же. Она, шалава, в ус не дует. А мы с дедом всё ему сами соби­рали: одежду, броне­жилет, каску. Трид­цать тыщ ухло­пали. Хорошо, говорю им, хоть авто­матов не заста­вили поку­пать, а то бы совсем в долги влезли. Да и так влезли.
– Не по-людски как-то.
– А то! Могли бы хоть сапоги эти выдать, военные которые, со шнур­ками. Да хоть носки бы выдали – и то хорошо. Не дай бог, убьют Валерку, вот и полу­чится, что зря поку­пали. А у нас уж поуби­вали каких-то и привезли без сапог. Сама видела как на горку везли.
– А ярослав­ский губер­натор, говорят, своих всем обеспечил.
– Обес­печил? Ну так ярославцы богатые, у них нефте­завод под боком. А у нас сама знаешь что под боком… – старушка пони­зила голос, но всё равно было хорошо слышно. – Прости меня, господи! У нас только хуй под боком, да и тот вялый.
Обе захо­хо­тали да так вольно, что вокруг них, даже кто не слышал, заулыбались.
– У твоего стоит ещё? – спро­сила одна тем же тихим голосом.
– Стоит пока держит, а как отпу­стит, так падает.
Снова хохот.
– А мой, знаешь, бывает, разо­рётся, если что не по его, так я знаешь что ему говорю? Знаешь?
– Что?
– Я его так осаживаю: петух, говорю, кричит, так он кур топчет, а ты-то чего, старый, разорался?
И опять хохочут на весь зал.
– А он чего отвечает?
– А чего ему отве­чать? Кряхтит только да мате­рится, пердун. Вон рубаху ему везу на похо­роны, если сподобится.
Першин ничего не понимал из этого, кроме того, что здесь, у людей, тоже идёт какая-то война, поэтому махнул старушкам рукой и спросил:
– А какая война у вас идёт?
Обе старушки даже обомлели от такого вопроса.
– А тебе-то чего? Не знаешь что-ли?
– Нет. Я потому вас и спра­шиваю, что ничего об этом не знаю?
– Отсидел что-ли? – спро­сила одна.
– Зеков-то тоже гонят, он бы знал, – пояс­нила вторая.
– Что отсидел? – не понял Першин и даже привстал, чтобы посмот­реть на своё сидение.
– Фашисты с бенде­ров­цами напали на нас – вот что за война!
– Почему напали? – спросил Першин.
– Вот ты их и спроси, раз такой умный! Фашисты потому что!
– Не серчай, Наталья, – зашеп­тала бабушка, – побе­реги себя.
– Не серчай! Все знают про войну, а этот… – снова пони­зила голос, – как из пизды на лыжах! Прости меня, господи. Согрешу да покаюсь, матерь пресвятая Бого­ро­дица, прости меня.
Старушки пере­гля­ну­лись и снова захохотали.
– На лыжах! – и снова в хохот, придер­живая редко­зубые рты.
«Очень странно, – подумал Першин, – про нашу войну они, допу­стим, не знают, но знают про какую-то свою и всё равно живут как ни в чём ни бывало, и даже смеются. Как хорошо смеются. Видимо, от души. Наверное, эта их война не похожа на нашу. Наверное, она у них смешная, забавная или в шутку. Ведь для любого высо­ко­ор­га­ни­зо­ван­ного суще­ства кровь, а война — это всегда кровь, явля­ется источ­ником стресса, пере­жи­ваний. Это такой экзи­стен­ци­альный кризис, который даёт толчок к пере­мене миро­воз­зрения. Откуда я слов таких успел набраться и почему я не вижу ника­кого кризиса среди этих людей?»
Он полю­бо­вался на смею­щихся старух.
«Да люди ли это? Люди ли или это нава­ждение? Неужели за их души боремся мы в своей войне? И если это они – люди, то за что мы боремся? За их смех, в котором я угадываю признаки глумления?»
Однако вскоре выяс­ни­лось, что в киоске продают чебу­реки, и Першин купил сперва один, потом второй, а после третьего вдруг понял, что есть чебу­реки очень приятно. Чуть позже он купил гази­ро­ванной воды, не избежав неловких вопросов о том, что это такое, и понял, что удовле­тво­рение своих потреб­но­стей приносит удоволь­ствие. И слушая объяв­ления об отправке и прибытии поездов, он досидел до двадцати часов в полном доволь­стве наев­ше­гося и напив­ше­гося орга­низма, и даже психо­ло­ги­че­ский диском­форт от когни­тив­ного диссо­нанса не очень ему докучал, стоило поду­мать не о людях, а о чебуреках.
В начале девя­того объявили посадку на поезд Москва – Архан­гельск. Першин заме­тался, пошёл не туда, потом, спра­шивая всех подряд, нашёл нужный поезд, но тыкался не в те вагоны и не в тех провод­ников, пока ему не указали на номер вагона в билете, и когда он, пройдя проверку паспорта и билета, поднялся в свой вагон, и шагнул по ковровой дорожке, и, посе­кундно сверяясь с билетом, отыскал своё купе, заглянув во все пред­ше­ству­ющие ему и всех обес­по­коив, то вторично познал чувство счастья, ибо никаких проблем больше быть не могло. Он кое-как вошёл в этот вагон, он почти отча­ялся войти, но выйдет он из него уже в Архан­гельске – городе на холме, где его с нетер­пе­нием ждут.

* * *
Пробуж­дение было сладким и тревожным. Сладко было то, что пробуж­дение озна­чало наличие цели, смысла, действия и востре­бо­ван­ности, а тревожным было то, в этом действии ничего хоро­шего не предвещалось.
– Что случи­лось? Почему нас разбу­дили! – спросил Ангел у соседа, который приходил в себя, кувыр­каясь в потоках плазмы. Плазма пуль­си­ро­вала с тугим гулом, кровяные тельца испу­ганно попис­ки­вали и выка­ты­вали глаза.
– Сам знаешь, – сказал сосед.
– Не знаю! Не знаю я! – беспо­койно крикнул Ангел и ухва­тился за соседа, чтобы тот не кувыркался.
– Печать снова сломана – вот что случи­лось, – ответил другой ангел.
– И что это значит? И что значит «снова»? Разве уже ломалась?
– Наверное. А ты думаешь, что она никогда не ломалась?
– Я не знаю! – возбуж­дённо сказал Ангел и притянул к себе соседа. – Давай держаться вместе?
– Зачем? – равно­душно спросил тот.
– Чтобы плечом к плечу, чтобы не страшно!
– Мне и так не страшно.
– А мне страшно! Что нам делать?
Тысячи и тысячи ангелов пробуж­да­лись, поки­дали свои укрытия и беспо­ря­дочно кружи­лись в тёплой плазме, разминая сонные тела и гото­вясь к своему предназначению.
– Я не знаю что делать! – трево­жился Ангел.
– Жди, – сказал сосед. – Сейчас явится Архангел и всё объяснит.
– Архангел? А мы кто?
– Слушай, – рассер­дился ангел-сосед, прочти свою ДНК и отстань от меня. – Мне надо сражаться с силами Зла, а не с тобой, но могу и тебе нава­лять, если не отстанешь.
– Да я просто хотел плечом к плечу. Так спокойнее.
Ток плазмы уско­рялся, пуль­сации стано­ви­лись чаще. Надви­га­лась какая-то буря и в этой буре таилось Зло, с которым им следо­вало сразиться.
– Вот так проснёшься и сразу сражаться. Никто ничего не объяс­няет, ника­кого инструк­тажа, никакой моральной поддержки. Что – вот так сразу и сражаться? А если мне моти­вации не хватает сражаться? А если я даже небесной амброзии не поел? А почему мне оружие не выдают? – не унимался Ангел.
Как один были похожи ангелы, все в одина­ковых одеждах, с одина­ко­выми лицами, а на лицах этих, как заметил Ангел, было одина­ковое выра­жение умиро­тво­рён­ности. Или же равно­душия. Но лишь он один немного нерв­ничал, лишь он казался себе не таким и поэтому нерв­ничал ещё больше. Он всё пытался придви­нуться к ангелу-соседу, но тот его тихонько отталкивал.
– Чего ты лепишься ко мне?
– У нас брат­ство, я леплюсь.
– Не лепись.
– Почему?
– Когда я буду крошить Зло, то мне надо простран­ство, а если ты будешь лепиться, то я и тебя покрошу.
– А ты уже крошил?
– Ты дурак что-ли?! Как я мог крошить, если только что проснулся?!
– А откуда знаешь?
– А вот откуда ты ничего не знаешь?
– Не знаю… Мы кто? Кого надо крошить?
– Блин, братан! У тебя поли­мор­физм что-ли развился?! Ты из какой клетки вывалился?!
– Ну объясни мне, пожа­луйста! Ну пожалуйста!
– Пожа­луйста, – пере­дразнил его ангел-сосед, – все ангелы как ангелы, а ты как из раковой клетки на хлоро­пласте. – Ты – моно­ами­нок­си­даза. И все мы – моно­ами­нок­си­даза. Понял?
– Понял. Ангелы?
– Ну да, ангелы.
– А кого крошить?
– Да ты хоть заду­майся немного! Если ты окси­даза, то кого тебе оксидировать?
– Моно­амины оксидировать?
– Не лепись ко мне, я с таким дураком не хочу рядом быть. Как гово­рится, лучше умный враг, чем глупый друг, – сказал сосед и сердито отвер­нулся, а Ангел приле­пился к его спине.
– Внимание! – вдруг раздался мощный голос.
– Кто же это? Кто так говорит? – испу­гался Ангел.
– Архангел говорит, – сказал сердитый друг.
Ангел покрутил головой и вдруг увидел огром­ного Архан­гела, который был рядом с ними всё время и из кото­рого они и появи­лись. Он был повсюду и он был всем, и в складки его багрово-корич­не­вого плаща влива­лась плазма и оттуда же изли­ва­лась, уже очищенная – освящённая.
– Ангелы моно­ами­нок­си­дазы, стройся!
Все поспе­шили стро­иться и, хотя никто им не говорил как надо стро­иться, постро­и­лись в ровные шеренги, а было этих шеренг столько, сколько и не сосчи­тать. Но кое-кто не строился.
– А вот эти почему не стро­ятся? – спросил Ангел соседа.
– Потому это другие ангелы. У них другая цель. Не мешай внимать, дурачок.
– Я не дурачок.
– Дурачок. Я такого как ты ещё не встречал.
– А кого ты вообще встречал? – обиженно спросил Ангел.
– Отвали, а! Маму твою встречал!
– У меня есть мама? – удивился Ангел, но сосед ему не ответил, окон­ча­тельно заму­чив­шись отве­чать на такие глупости, только пнул его, чтобы отле­пить от своей спины.
– Печать Зла сломана! – возве­стил Архангел. – Враж­дебные силы вырва­лись из своего логова и идут! Ваша задача – оста­но­вить их, сокру­шить их и не дать им востор­же­ство­вать над Чело­веком. Права на пора­жение нет у нас, у нас есть одно право – победить!
– А почему печать сломана? Кто сломал эту не очень крепкую печать? – спросил Ангел, в просто­душии своём не ведая страха перед Архангелом.
– Инги­би­руйте его, господин Архангел! – крикнул сердитый сосед. – Он мне уже все мозги вынес! Или инак­ти­ви­руйте к чёртовой матери, а то он к моей спине приле­пился и не отлепляется!
– Кто спросил?! – грозно крикнул Архангел.
– Я, – признался Ангел. – Я просто хотел узнать попо­дробнее, а то вот так проснёшься, даже амброзии небесной не поев, а тут сразу всё сломано и надо крошить.
Тысячи тысяч ангелов уста­ви­лись на Ангела, всмат­ри­ваясь в его полу­про­зрачное тело, словно желая разли­чить в нём признаки скверны, но тело было хорошее, скверны не было, одна только ничем не прикрытая инфантильность.
– Печать Зла сломана внеш­ними силами, – сказал Архангел. – Высшие силы Зла, природа которых лежит за границей наших пони­мания и компе­тенции, сломали Печать и высво­бо­дили чудовищ, которые сужают сосуды, усили­вают кровоток, возбуж­дают агрес­сивные наме­рения и ведут к тому, что Человек, на страже кото­рого мы стоим, может стать источ­ником Зла и стать Злом. И если случится подобное, то оно обес­смыслит наше суще­ство­вание, а худшего позора для любого суще­ства нет и не будет.
– А какие это внешние силы, которые за границей? Загра­ничные что-ли? – не унимался Ангел.
– Да, все силы, которые за границей есть силы загра­ничные и внешние! Тебе чего неймётся-то, твою мать?! – рассер­дился Архангел.
От такого гроз­ного крика все ангелы как-то поужа­лись, поумень­ши­лись, а неко­торые даже подпу­стили в плазму тонкие струйки скатола.
– Мою мать? – спросил Ангел. – Вы её видели?
– Я твоя мать! – заорал Архангел. – И твоя мать и твоя отец! Я для тебя всё! Что тебе не понятно?!
– Мне ничего не понятно, я только знаю, что мама бы на меня так не кричала, – обиженно сказал Ангел и добавил: – И папа тоже, если он возглав­ляет силы Добра.
Архангел колых­нулся всем своим неиз­ме­римым телом, словно вобрал в себя кровяной поток, и, помолчав, пояснил:
– Вижу я, что не все тут читали свою ДНК, хотя это ваша прямая обязан­ность. Поэтому я терпе­ливо и доход­чиво объясню вам всем, что внешним воздей­ствием назы­ва­ется любое воздей­ствие на чело­века извне, инфор­ма­ци­онное или физи­че­ское, которое, в зави­си­мости от резуль­татов воздей­ствия имену­ется Добром или Злом. Как правило, Добро на чело­века не воздей­ствует или воздей­ствует редко, тогда как Зло воздей­ствует на него всегда, поэтому печать, коей запе­ча­таны поганые норы – обита­лища Зла эндо­ген­ного (не путайте со внешним) – всегда оказы­ва­ются сломаны…
– Физи­че­ское воздей­ствие – это когда кто-то кого-то окси­ди­рует и инги­би­рует. Это я понимаю. А что такое инфор­ма­ци­онное воздей­ствие? – перебил Архан­гела Ангел.
– Инфор­ма­ци­онное воздей­ствие, – терпе­ливо продолжил лекцию Архангел, уже слегка подра­гивая телом от чрез­мерно нервных импульсов, – это звуковая или визу­альная инфор­мация, сооб­ща­ющая телу Чело­века данные об окру­жа­ющем его простран­стве. Может не нести эмоци­о­нальной акцен­тации и тогда это безвредная инфор­мация, которая никаких печатей не ломает. Если инфор­мация несёт эмоци­о­нальную нагрузку, то, в зави­си­мости от силы воздей­ствия, она выводит Чело­века из состо­яния эмоци­о­наль­ного равно­весия или даже из психи­че­ского равно­весия. При посто­янном воздей­ствии эмоци­о­нально акцен­ти­ро­ванной инфор­мации Человек пере­стаёт воспри­ни­мать своё нормальное состо­яние как норму и начи­нает считать нормой состо­яние эмоци­о­нальной или психи­че­ской неста­биль­ности, Печати лома­ются, туннели запол­няют силы Зла и сам Человек стано­вится Злом, так как сам по себе он ничего для себя опре­де­лить не умеет, Зла от Добра не отли­чает, а во всём пола­га­ется на то, что творится в его орга­низме. Если победим мы – Добро, – то и он оста­ётся на стороне Добра. Если победит Зло, то и он будет считать, что Зло есть Добро, и встанет на его сторону. Всё ясно?
– А кто его эмоци­о­нально инфор­ми­рует? – спросил Ангел.
– Кто-кто! Да откуда я знаю кто!? Может, газет начи­тался или теле­ви­зора пере­смотрел, или с мозгом у него не всё в порядке, или общее развитие, что, в общем-то, одно и то же! У кого что! Вопросы есть?
– А что значит «у кого что»? Он не один что-ли – Человек.
– Для нас с вами Человек один. Зару­бите это на носу, потому что нам нужно думать только о том Чело­веке, кото­рого мы имеем. О других пусть забо­тятся другие ангелы и архангелы.
– Другие… Надо же! – удивился Ангел. – Да ведь это же целая Вселенная из чело­веков и их ангелов, и их архан­гелов, и печатей… В голове не укла­ды­ва­ется просто.
– Итак, слушай меня! Строй­ными рядами, не нарушая порядков, движемся к воротной вене, истребляя аван­гард против­ника. Закреп­ля­емся на позиции входа в меня и держим оборону. Пропус­каем всё, кроме моно­аминов. Учтите, что могут быть отряды экзо­ген­ного Зла, если Человек сам ломает Печать при помощи психо­тропов или нейро­тропов. Я понимаю, что в пылу сражения вам будет нелегко опре­де­литься, но уж лейко­циты от белков разли­чите. В крайнем случае, убивайте всех, а Господь узнает своих. Всё ясно? Держи­тесь плечом к плечу, помо­гайте друг другу и помните, что все мы одно целое, все мы братья в цели своей и каждый, кто не убережёт брата своего, тот не убережёт ни себя, ни того, за кого мы сража­емся. И пусть ничто не устрашит вас, и пусть дезами­ни­ро­ванные трупы врагов наших, плывущие по реке плазмы, станут знаком нашей победы. Да здрав­ствует священный ката­бо­лизм моно­аминов! Да здрав­ствует Добро!
– Добро! – восклик­нули ангелы и подняли свои ката­бо­ли­че­ские мечи в знаке верности и высо­кого боевого духа. Ангел отле­пился от спины соседа и приле­пился к его плечу.
– Я буду убере­гать тебя слева, – пояснил он соседу.
– Выдви­гай­тесь! – приказал Архангел.
– А мама сказала бы: «Удачи тебе, сыночек. Не подведи свою мамочку, чтобы ей не было стыдно перед сосед­ками. И вернись назад живым, а то для кого я буду стря­пать пирожки из субстратов моно­ами­нок­си­дазы? Ты у меня един­ственный фермент, крови­нушка моя нена­глядная», – проворчал Ангел тихо, но как бы тихо не сказал, а был услышан Архангелом.
– Да что ты ноешь всё время?! Все молчат! Всем всё понятно! Только тебя одного слышно! Тебя не устра­и­вает что-то? Ты чем-то недо­волен? Сопельки тебе выте­реть? Писю тебе помыть? Штанишки выстирать?
– Писю мне не надо, писи у меня нет, господин Архангел, потому что всем известно, что у ангелов писи нету. Может, у архан­гелов пися есть, раз они так орут на всех, а у ангелов точно нет. А вот что у ангелов есть, так это собственное достоинство…
– У меня нет собствен­ного досто­ин­ства, – не согла­сился сердитый сосед.
– И у меня нет. И у меня досто­ин­ства нет, – послы­ша­лись голоса.
– Ну хорошо, собственное досто­ин­ство есть не у всех, но личность есть у всех, и из уважения к личности, раз вы отправ­ляете нас на смерть, то могли бы не про писи гово­рить, а душевнее как-то, добрее.
– У меня нет личности, – сообщил сосед и многие с ним согласились.
– Ну ладно-ладно, нет у вас личности! – не унимался Ангел. – Но всё равно вас не может не заде­вать то, что мы просну­лись, не пили, не ели, а нас сразу отправ­ляют на бойню, словно стадо баранов! Всех всё устра­и­вает что-ли? Я не против того, чтобы побе­дить Зло, но давайте хоть какие-то ритуалы что-ли соблю­дать? Обни­мемся перед боем, обме­ня­емся руко­по­жа­тиями, песню вооду­шев­ля­ющую споём под акком­па­не­мент волынщиков…
Ангель­ское воин­ство удаля­лось и ворчание Ангела стано­ви­лось всё менее слышным, а всё слышнее делался стук сердца, всё мощнее пуль­си­ро­вала кровь, всё стре­ми­тельнее неслись её элементы.
– Да если ты хочешь знать, – закричал Архангел мощным гласом своим, – не должно быть у воина ни личности, ни досто­ин­ства! Есть только долг и цель! А личность должна быть только у коман­дира, чтобы примером своим… Твою мать! А досто­ин­ства даже я – печень – не имею, учитывая то, какую дрянь мне прихо­дится филь­тро­вать! Понял, козёл?! Даже я! И мне тяжелее всех вас, потому что вы там погиб­нете, а я буду тут сидеть и филь­тро­вать ваши трупы, которые мне принесёт река крови! Думаешь, легко отцу и матери филь­тро­вать трупы своих детей, а?!
Войско удаля­лось и удалялось.
– Может, мне в лобик вас всех пере­це­ло­вать?! Тысячи тысяч ангелов – и всех в лобик?! У меня пара­зи­тарная киста в хвостатой доле, а я вас цело­вать должен? Поце­луйте меня в мою хвостатую долю, подлецы неблагодарные!
– Мне кажется, он неправ. Он невеж­ливый, – заключил Ангел и толкнул локтем соседа.
– Отвали, дурак, – огрыз­нулся тот.
Идти было всё труднее, особенно первым. Войско уплот­ни­лось, идущие сзади упира­лись в передних, чтобы проти­во­стоять течению, и вдруг, задолго до воротной вены, поле­тели первые враги, сперва пооди­ночке, потом малыми груп­пами. Разо­гнав­шись, они вреза­лись в строй ангелов, сбивали первых, схва­ты­ва­лись с после­ду­ю­щими, но пока ничего не могли поде­лать и, успо­ко­ив­шись на ката­бо­ли­че­ских мечах, уноси­лись клочьями в сторону Архан­гела. Что это были за враги – того Ангел не мог увидеть, так как его место было далеко от головы войска, и даже останки врагов он не заметил, а видел только спину перед­него ангела и чувствовал плечо серди­того соседа.
Вскоре врагов стало больше и с каждой секундой их коли­че­ство увели­чи­ва­лось, и хоть задние давили в спины передним, но ангель­ское воин­ство идти уже не могло. Первая шеренга билась со врагом, но длилось это недолго, как недолго билась и вторая, и третья, и после­ду­ющие шеренги одна за другой исче­зали, будто съеда­емые кем-то, только в плазме проно­ся­щейся над голо­вами мель­кали истер­занные тела ангелов и врагов, и понять кто из них кто было невоз­можно. Всё простран­ство тоннеля запол­ни­лось исча­диями Зла, которым иного пути не было, кроме как через ангель­ское воин­ство, и они это воин­ство губили со всей силой, которую имели, опро­ки­дывая, топча и раздирая. Взды­ма­лись смер­то­носные мечи и обру­ши­ва­лись на несметные орды, но едва один ангел убивал врага, как уж сам оказы­вался убит, потому что на второй удар не было времени. Войско сил Добра исто­ща­лось, таяло, вымы­ва­лось плазмой и уноси­лось ею в глубины Архан­гела, но свежие воины всту­пали в бой, и клинки устрем­ля­лись вперёд, разлагая исчадий на простые веще­ства. Все одина­ковые, с одина­ко­выми лицами, лишён­ными всякой эмоции, ангелы с со стой­ко­стью и кажу­щейся безучаст­но­стью одина­ково равно­душно одер­жи­вали крат­ко­срочные победы и погибали.
Упираясь в спину перед­него, Ангел ничего не видел, но лишь чувствовал дрожь, толчки, которые усили­ва­лись и усили­ва­лись, и слышал уже какие-то звуки, не разли­чимые пока, но о которых он знал, что это крики раненых и шум боя. Он ни о чём не думал, ничего не хотел, и вообще вся его нерв­ность пере­стала быть детской, исчезла, потому что какие-то биоло­ги­че­ские меха­низмы свери­лись с ДНК, запу­стили необ­хо­димые процессы, и Ангел уже пред­ставлял, что будет и как на это реаги­ро­вать, и взял в руки меч, который у него был с самого начала, как и у всех, и с удоволь­ствием ощутил его вес – не игру­шечный, опасный вес окси­ди­ру­ю­щего лезвия. Иногда он поднимал глаза и видел плывущие над голо­вами трупы, но не чувствовал ни ужаса, ни трепета, ни сомнения. Он чувствовал только нетер­пение от встречи с врагом, кото­рого разложит, не меняясь в лице. Разложит и второго, и третьего, и всех после­ду­ющих, потому что был в этом уверен и ничего иного не хотел.
– Ты как? – спросил он соседа.
– А ты как думаешь? – равно­душно спросил сосед.
– Я думаю, что ты заме­ча­тельно держишься и подаёшь мне хороший пример, – признался Ангел.
– Я думаю, что тебе лучше заткнуться.
– Хорошо, но я хочу, чтобы ты знал, что я не дам тебя в обиду, потому что мы братья и сража­емся плечом к плечу. Мне очень повезло, что судьба свела меня с тобой. Я уверен в том, что вдвоём мы осилим это испытание.
Ангел ожидал, что сосед скажет очередную грубость, но тут передняя шеренга содрог­ну­лась и начала отсту­пать. Что-то давило их неимо­верной силой, заставляя пятиться.
– Что там? – спросил перед­него Ангел.
– Я ничего не вижу! – крикнул передний. – На нас давят.
– Держись!
И они держа­лись. Сражение шло совсем рядом, уже можно было разли­чить моле­кулы адре­на­лина и норад­ре­на­лина, такие же равно­душные и просто выпол­ня­ющие свою работу как и ангелы. Они, несомые тече­нием наты­ка­лись на ангелов, сража­лись, убивали и умирали, и в этом словно бы не было никакой заин­те­ре­со­ван­ности, а просто осуществ­ление необ­хо­ди­мого процесса, ничего личного, игрушки в руках высших сил. Судя по их одина­ковым лицами, лишённым эмоций, их не волно­вало ни коли­че­ство убитых, ни результат этой битвы, не ужасал масштаб сражения.
– Да ведь это же биоро­боты какие-то! – возму­тился Ангел. – Просто чистое Зло, явленное в наш мир!
– Ты и сам биоробот, – заметил сосед.
– Нет! Не биоробот! Я озабочен моральной стороной конфликта и испы­тываю потреб­ность в разре­шении экзи­стен­ци­альных вопросов своего бытия, не скаты­ваясь в ниги­лизм и половую распущенность!
– Нет, ты биоробот. Как и все мы. Только дефек­тивный какой-то, – спорил сосед.
Ангел хотел бы с ним спорить более аргу­мен­ти­ро­ванно, но не мог, ведь шёл бой, который требовал внимания и сосре­до­то­чен­ности. Меч с окси­ди­ру­ющим лезвием дрожал в руке Ангела, но не от страха (страха не было), а от того, что дрожало всё: туннель, плазма, элементы крови, ангелы, силы Зла и даже Архангел, окру­жавший собой всё это, тоже слегка подра­гивал, управ­ляясь с потомком погибших, которые надо было окон­ча­тельно разло­жить, нейтра­ли­зо­вать и вывести.
Но давление стало стихать, тоннель расши­рился, плазма замед­ли­лась, и хотя бой ещё шёл, почти добрав­шись до шеренги, в которой нахо­дился Ангел, но силы Зла выдох­лись и атако­вали слабо и немно­го­чис­ленно, а потом и вовсе единично. На каждую враже­скую моле­кулу наки­ды­ва­лось несколько ангелов, пластали её ката­бо­ли­че­скими мечами, превращая в состав­ля­ющие, и стано­ви­лись в строй.
– Победа? – спросил Ангел и тут же закричал: – Победа! Победа наша!
Никто не поддержал его. Остаток ангель­ского войска, совсем небольшой остаток, продолжал стоять, наблюдая за тем, как поток смывал с поля боя последние куски тел, проносил над голо­вами и всасы­вался Архан­гелом. Нале­тели мелкие ангелы другой специ­а­ли­зации и стали стара­тельно вычи­щать стенки туннеля. Сражение закон­чи­лось и стало спокойно.
– Что же теперь? – спросил Ангел у соседа.
– Теперь я надеюсь больше тебя не увидеть, потому что ты мне надоел. Отле­пись от моего плеча, а то зара­жусь от тебя дуро­стью, – ответил сосед и стал трепы­хаться в попытке отлепиться.
– Ну я же серьёзно! Что теперь делать?
– Разло­жение и утили­зация. Что же может быть ещё?
– Но мы уже всех разло­жили! Кого ещё разлагать?
– Нас разла­гать, – сказал сосед и посмотрел на Ангела как на дурака. – Читай ДНК, сколько уж раз тебе сказал. Это наш устав, наш зако­но­да­тельная эклога, наша экзи­стен­ци­альная эссенция.
– Нас?! – пора­зился Ангел. – За что?!
– Разла­гать и утили­зи­ро­вать. Сейчас Архангел закончит с моно­ами­нами и примется за нас.
– За что, я спра­шиваю! Нас-то за что?! Мы ведь побе­дили Зло! – закричал Ангел, вновь прилеп­ляясь. – Мы ведь побе­ди­тели! Нам надо почести всякие, и празд­ничный пир, и памят­ники на каждом перекрёстке…
– Во имя Добра – вот за что! – раздался мощный голос, и это был Архангел, потому что других мощных голосов тут быть не могло. – Вы побе­дили, это так, но что с вами теперь делать? Ответь, бесто­лочь? Холить вас и лелеять? Тратить на вас ресурсы орга­низма? Петь осанну до послед­него живого фермента? Ну уж нет!
– Ну уж да! Мы заслу­жили! – попы­тался проти­виться Ангел.
– Ну уж нет, – повторил Архангел. – У вас, у каждого из вас, пост­трав­ма­ти­че­ское стрес­совое расстрой­ство, вы убийцы, разла­га­тели моно­аминов, участ­ники священ­ного ката­бо­лизма. Можно таких пускать в мирную жизнь без того, чтобы посто­янно тешить ваши изло­манные души хвалой, пенсиями, сана­тор­ными путёв­ками и особо вкусной амбро­зией из полевой кухни? И каждый член обще­ства, кривя душой, должен будет гово­рить: «Да, этот фермент сделал то, для чего синте­зи­рован, так давайте дадим ему новенький нейро­ме­ди­атор, чтобы он мог кататься между нейро­нами в ангель­ский сана­торий-профи­лак­торий, чтобы трахаться там с дофа­ми­но­выми шлюхами из персо­нала, а мы будем вкалы­вать всю жизнь и чтить его за этот подвиг, если он не сбрендит окон­ча­тельно или не сопьётся от своего долба­ного ПТСР и не зарежет кого-нибудь из нас своим ката­бо­ли­че­ским мечом». Ну уж нет! Проще и раци­о­нальнее всех вас утили­зи­ро­вать, чем я и займусь вот-вот.
Это пока­за­лось Ангелу возму­ти­тельным, поэтому он неза­мед­ли­тельно сделался возмущён.
– Это какая-то аморальная раци­о­наль­ность! – закричал он. – Выходит, что мы только и годны как пушечное мясо?! Ни сана­тория-профи­лак­тория, ни дофа­ми­новых шлюх, ни даже права прохода без очереди? Почему вы обра­ща­е­тесь с нами как со стадом? Мы не стадо!
– А я стадо, – равно­душно сознался сосед.
– А я – нет! Я требую льгот, пенсий, бесплатных путёвок, продук­товые подарки на празд­ники, дефи­цитные товары без очереди, хорошее жильё, белый нейро­ме­ди­атор с авто­ма­ти­че­ской коробкой передач и свето­ди­од­ными фарами, выступ­ления известных арти­стов, песни, кино­фильмы, прослав­ля­ющие наш подвиг, лите­ра­турно-худо­же­ственные книги, визиты забот­ливой адми­ни­страции и безвоз­мездная помощь отрядов подрас­та­ющей моло­дёжи! И бесплатные похо­роны за счёт ведом­ства – обяза­тельно! Ну уж нет: вынь да положь!
– Ну уж да! – возму­тился Архангел. – Боль­шин­ство из вас, которые выжили в этой битве, врага даже не видели! Которые погибли… – он зачерпнул ладонью ворох истер­занных молекул, – вот кто герои! А вы просто поучаст­во­вали! Если я оставлю вас в живых, то вы и впрямь пове­рите через какое-то время, что совер­шили подвиг, что сража­лись в первых рядах, что смот­рели в лицо опас­ности и неимо­верным усилием опро­ки­нули силы Зла, загнали его в его зловонные норы и запе­ча­тали их печатью. Вы будете думать, что спасли мир, а сами, того, конечно, не понимая, превра­ти­тесь в источник проблем и Зла, потому что насилие, хоть доброе, хоть злое, и есть Зло, а вы – которые выжили – уже поняли, что самый эффек­тивный способ решения проблем и есть насилие. Мало того, вы кроме насилия и не умеете ничего. Так зачем, скажите мне, вы нужны в мирной жизни?
Дискуссия стано­ви­лась инте­ресной, к ней прислу­ши­ва­лись со внима­нием, а мала­хольный Ангел вовсе не желал сдаваться, имел аргу­менты и со своей точки зрения чувствовал опре­де­лённую правоту своей позиции, но тут нача­лось нево­об­ра­зимое. Ничто, как гово­рится, не пред­ве­щало, и всем каза­лось, что победа состо­я­лась, но вдруг кровь буквально вски­пела, хлынула и из воротной вены в печень вошло новое воин­ство. Всем стало ясно, что прежнее Зло было куда менее злым, потому что новое не похо­дило ни на что вооб­ра­зимое, ибо было абсо­лютно экзо­генным да таким ужаса­ющим, что Архангел, пови­давший многое, застонал в ужасе и рефлек­торно спазмировал.
Ангелы развер­ну­лись к новому против­нику, спло­ти­лись в боевое постро­ение и ощети­ни­лись ката­бо­ли­че­скими мечами, но хоть реши­мость их была безупречна, а на них шло такое страшное, такое синте­ти­че­ское, такое брутальное, что сами они каза­лись перед этим врагом безза­щит­ными детьми.
Так и случи­лось. Огромные, тяжёлые, слож­но­со­ставные демоны, окру­жённые бесами попроще, бесстрашно, по-хозяйски ворва­лись в тоннель и двига­лись толпой, в беспо­рядке, не нуждаясь в боевой орга­ни­зации, уверенные в своей силе. Из этой армии взви­лись шустрые исчадия, вырва­лись вперёд и атако­вали ангелов сверху, не обращая внимания на взмахи клинков. Они хватали ангелов, давили силь­ными лапами и бросали их мёрт­выми на головы живых. Бесы рину­лись в атаку, сбли­зи­лись и остер­ве­не­лыми взма­хами когти­стых лап стали размё­ты­вать ряды защит­ников. Ангелы пыта­лись бить их, колоть своим оружием, но оно, пред­на­зна­ченное для другого врага, оказа­лось бессильным.
– Плечом к плечу! – крикнул Ангел своему серди­тому соседу и попы­тался приле­питься, но от того уже ничего оста­лось, кроме оболочки, а беспо­лезный меч его валялся в ногах.
Ангел бесстрашно шагнул вперёд, ничего не разбирая в сума­тохе и стре­ми­тельном движении, и стал моло­тить своим оружием по всему чёрному, что было перед ним. Окси­ди­ру­ющее лезвие било по чему-то твёр­дому, отска­ки­вало, дребез­жало в руке, норовя выско­чить из хвата, и никаких, к обиде Ангела, не остав­ляло следов на шкурах неуяз­вимых врагов. Бесы хлестали лапами справа налево и слева направо, словно разгре­бали кучу мусора, разры­вали тела ангелов, стря­хи­вали их останки с когтей и снова прини­ма­лись хлестать. Сверху пики­ро­вали другие, вреза­лись хищными клювами, драли когтями, хватали кого-нибудь и взмы­вали под своды туннеля. Не было от всего этого спасения, и те защит­ники, что оста­лись после первого сражения, пусть и были ещё велики числом, но превра­ти­лись в тысячи, потом в сотни, потом сбились в десятки.
– Во имя святого ката­бо­лизма! – чуть не плакал Ангел, пытаясь почув­ство­вать плечом или хотя бы спиной своих братьев, и бил, бил мечом куда-то, уже не стараясь пора­зить хоть кого-то, а только отби­ваясь от смер­то­носных лап, клювов, зуба­стых пастей, увора­чи­ваясь, приникая и подпры­гивая, и всё не оставляя надежды уцелеть.
Уже не оста­лось никаких задних рядов, и никто не приходил на помощь. Остатки ангелов сбива­лись в группы, выстав­ляли перед собой мечи, но силы Зла окру­жали их, давили и разде­лы­ва­лись с довольным рёвом и урча­нием. Демоны – огромные, злые, непре­клонные и само­уве­ренные, – которым даже не пришлось сражаться, шагали по тоннелю к Архан­гелу, и ничто уже не могло их оста­но­вить. Их мощные лапы взме­тали ворохи ангель­ских тел, будто это был пепел пожа­рища, и кипящая от хими­катов плазма уносила эти тела в протоки печени, отравляя и губя её. Архангел стонал и ничего не мог поделать.
– Нет! Нет! Нет! – кричал Ангел с каждым ударом меча, отбивая атаки. Он не соби­рался сдаваться, он хотел остаться в живых – не ради льгот и поездок на курорт, а просто так, потому что так ему было бы лучше, чем мёртвым. Никто не мог помочь Ангелу, никто не мог прилип­нуть к его плечу, потому что ни оста­лось уже никого. Его припёрли к стене тоннеля, обло­жили, и какой-то неистовый бес, уставший наты­каться на враже­ский меч, пытался просто зада­вить его весом, бросался всем телом, но Ангел ускользал и тут же отби­вался от другого, третьего. Это увидел один из демонов, шагнул в его сторону и потя­нулся к нему могучей рукой, которой вполне мог бы рвать вены, строму печени и что угодно, к чему воспылал бы нетер­пимой яростью. Он мог бы уничто­жить Ангела одним лишь прикос­но­ве­нием, но этого не случилось.
– Спасись и живи! – раздался голос и, подвластный ему, Ангела схватил возникший откуда-то ангел-инги­битор и пара­ли­зовал ради его же пользы. В то же мгно­вение покров Архан­гела разо­шёлся и инги­битор бросил тело Ангела в щель между клет­ками стромы к прекрас­ному Нейрону, уже ожидав­шему этот дар и протя­нув­шему к нему свой изыс­канный аксон, чтобы считать ДНК и пере­дать его в мозг Человека.
– Тебе не спастись! – зарычал демон и вонзился в печень когтями, но было поздно.

* * *

В купе, куда Першина привёл билет, уже сидело двое людей. Купе оказа­лось тесной каморкой, вроде кладовки с полками, и два чело­века там были лишними. Лучше бы там была пара коробок, потому что от людей тесное простран­ство каза­лось ещё теснее. Слева от входа разва­лился старичок в тёмных очках и вытянул усталые ноги в проход, мешая пройти. Это был тот самый старичок у кассы, посо­ве­то­вавший Першину взять купе. Похоже, он утомился и уже спал, что свой­ственно изне­могшим от жизни людям. Его паспорт с билетом внутри выпал из рассла­бив­шихся пальцев и лежал рядом, на синем сидении. Справа, за столиком у окна, распо­ло­жился человек в полном цвете задер­жав­шейся юности, то есть ещё не старый, но уже подвядший и с такой внеш­но­стью, какие невоз­можно запом­нить при всём желании. Он был неплохо одет, но больше дорого, чем со вкусом. Он доставал из кожа­ного порт­феля и выкла­дывал на столик коро­бочки со съестным, копчёную колбасу и, нисколько не смущаясь и не боясь навяз­чивых компа­ньонов, бутылку импорт­ного виски.
На перроне стояли прово­жа­ющие. Незна­комая женщина пома­хала Першину, но разглядев его, смути­лась, махнула на него ладо­шкой и перешла к другому окну. Першин поздо­ро­вался и снова расте­рялся, не зная, какое его место в этой кладовой. В билете место было простав­лено, но он не видел номерков на сиденьях.
– Это твоё, – подсказал человек у окна и показал на верхнее место над стариком. – А эти два мои. Я, знаешь, не люблю, когда надо мной кто-то. Как в казарме будто.
Першин затоп­тался в дверях, потому что надо было лезть наверх, а тут ещё чемодан, а тут ещё старик со своими ногами в стари­ков­ских морщи­ни­стых ботинках, и как со всем этим упра­виться – сразу и не разобраться.
– Старичка не трогай, он спит, – преду­предил бдящий пассажир.
Кое-как Першин разо­брался с обста­новкой, убрал доку­менты в чемодан, забросил его под самый потолок вагона, забрался на своё место, лёг лицом вверх и сложил руки на груди, словно покойник. Это было его законное место до самого Архан­гельска, так что никто не имел права его оттуда выко­вы­рять. Это пока­за­лось Першину приятным, он улыб­нулся, и все слож­ности купей­ного устрой­ства тут же забы­лись, и он опять почув­ствовал себя счаст­ливым от мысли, что Архан­гельск его ждёт, что там он уж точно спасётся.
Пассажир внима­тельно следил за Першиным: осмотрел чемо­данчик, одежду, обувь, причёску, лицо и, особенно пристально, разбитую руку с коро­стами крови на костяшках. Такая присталь­ность могла бы гово­рить о симпатии, как смотрит человек на другого, испы­тывая к нему распо­ло­жение, но нет – он смотрел на Першина внима­тельно, но бегло и как бы зная, на что именно надо смот­реть. Смотрел как профес­си­онал. И посмотрев, пораз­мыслив минуту, спросил:
– Далеко путь держишь?
– На Севера, – ответил Першин, улыбаясь.
– Ну это понятно, – согла­сился пассажир. – Только ведь пони­маешь, мы все тут на Севера едем. Это поезд на Севера, а куда конкретно?
– В Архан­гельск. В город на холме, – ответил Першин.
Пассажир вслу­шался в голос Першина, в его говор, в его инто­нации. Всё было ему интересно.
– На каком холме? – спросил он.
– На высоком холме, на вершине кото­рого стоит Архангельск.
– Ага, – согла­сился пассажир, – на холме. Я что-то подзабыл, давно не был там.
Прово­жа­ющих попро­сили поки­нуть вагон, потом мигнуло осве­щение, и Першин, что-то запо­до­зрив, повер­нулся набок, свесил голову и посмотрел в окно. Поезд двинулся мягонько и почти неза­метно, но люди, столбы, мусорные урны и стенды с инфор­ма­цией выда­вали это движение.
– Едем уже! А можно я с дедушкой сяду? Хочется в окно посмот­реть, – спросил он пасса­жира, будто тот был главным.
Пассажир указал рукой, приглашая. Першин осто­рожно соскочил, стараясь не лягнуть спящего, и присел ко столу. За окном уско­ря­лись заборы, деревья, дома, стало больше поту­ха­ю­щего неба. Дома осве­ща­лись огнями, в их окнах горели огни, а другие огни бежали по дорогам между другими огнями, осве­щав­шими дороги.
– Как хорошо, – выдохнул Першин.
– Сейчас билеты проверят и будет ещё лучше, – сообщил пассажир.
– Везде люди живут. Вон домов сколько, – указал Першин за окно.
– А у вас не столько? – спросил пассажир, бросив в лицо Першину внима­тельный взгляд.
– У нас? – не понял тот.
– У вас, – подтвердил пассажир.
Першин хотел сказать, что домов у них много, а Человек только один, но не счёл этот ответ благо­ра­зумным и не ответил.
Пришла женщина в форме прове­рять билеты. Пассажир показал свой, попросил не будить дедушку в тёмных очках, а Першину пришлось лезть за чемо­даном. Открыв его на коленях, он безза­стен­чиво проде­мон­стри­ровал всем деньги, лежавшие в нём в беспо­рядке, и предъ­явил билет. Женщина пред­ло­жила чай, кофе, печенье, гази­ро­ванную воду, журналы, – всё, что необ­хо­димо для вечер­него чаепития в дороге и увле­ка­тель­ного досуга, поже­лала хорошей дороги и ушла по своим делам.
– А теперь можно и заку­сить. Угощайся, – сказал пассажир и показал глазами на стол.
Чебу­реков тут не было, поэтому Першин взял одну из коро­бочек, пово­зился с ней, не умея открыть, но когда открыл, то не знал как есть, пока щедрый пассажир не сунул ему в руку чайную ложку. Он смотрел, как Першин возится с упаковкой, как ест, и, вроде бы, не смущался своего внимания, но и смотрел как-то вскользь, искоса, случайно. Потом взялся за бутылку, распе­чатал её и налил в два стакана по половине.
– В добрый путь?
– Ага, хорошо нам доехать до Архан­гельска, – согла­сился Першин и выпил, думая, что это газировка.
– Скажи, а чего тебе в Архан­гельске делать? – спросил пассажир, закусив виски колбасой.
Першин рад был сказать что-то из своих фантазий, но почув­ствовал лёгкое голо­во­кру­жение и мгно­венное слабо­волие. Он посмотрел на пасса­жира. Ему хоте­лось взгля­нуть в его глаза, что надо было сделать с самого знаком­ства, но глаза эти усколь­зали от него, каза­лись мутными. Похоже, это и был посланец, иначе откуда бы взяться этому слабо­волию и этому голо­во­кру­жению? Неужели он попался?
– Постой! Дай я сам угадаю! – оста­новил его пассажир. – Ты… покажи руки. Ага. Похоже, ты сварщик. Угадал?
– Да, – согла­сился Першин.
– И сварщик неплохой. Разряд этак третий. Нет! Постой! Какой третий?! Первый разряд! Покажи ещё. И не просто первый, а… Скажи, аргоном варишь?
– Варю, – признался Першин.
– Варишь аргоном, значит. Значит, вини­пласт варишь аргоном, так?
– Так, – согла­сился Першин.
– Стало быть, ты сварщик первого разряда да к тому же паспор­тист. Угадал?
– Угадали, – вяло подтвердил Першин, тыкая ложкой в еду и роняя её.
– Конечно, угадал! Профес­си­о­на­лизм! А едешь ты в Архан­гельск на верфь подлодок рабо­тать свар­щиком. Так?
– Да, угадали.
– Сейчас угадаю на какую верфь. Погоди, – заду­мался пассажир, облизал губы и почмокал, как будто пробовал смешение импорт­ного виски с отече­ственной копчёной колбасой. – Едешь на верфь номер 7, которая на Майской Горке, стро­ение 174. Так?
– Откуда вы всё знаете? – удивился Першин, пытаясь уловить размытое лицо этого прони­ца­тель­ного гражданина.
– Ну так! У меня ж отец там всю жизнь прора­ботал! Как не знать! Да что там! Я и сам там же работаю! И знаешь где?
– Нет, не знаю, – ответил Першин, почув­ствовал позыв к действию и, ухватив коробку с едой, вывалил её себе в рот без посред­ства ложки.
– Я в отделе кадров там работаю. Собственно, я начальник отдела кадров. Постой, а не с тобой я по теле­фону разго­ва­ривал на днях? Ты что-ли?
– Наверное, – пожал плечами Першин, жуя.
– Напомни, как тебя зовут?
– Першин, – ответил Першин.
– Это так, а имя-отче­ство твои как? Давай-ка я тебе ещё подолью.
Пассажир налил ещё полста­кана виски, подвинул к Першину и тот слабо­вольно выпил, как мари­о­нетка, всё ещё думая про гази­ровку, хотя гази­ровку это не напо­ми­нало. «Надо будет купить… у этой… которая тут была», – поду­ма­лось ему. Он снова полез за чемо­даном, где были деньги, задел ногою старика, но не обратил на это внимание.
По мере того, как пьянел Першин, пассажир будто нали­вался свежим соком и стано­вился всё ожив­лённее и радушнее. Морщины у глаз разгла­жи­ва­лись, блёклые глаза блестели и даже тонкие губы словно нали­ва­лись кровью и каза­лись пухлее и добрее.
– А дай я твой паспорт посмотрю? – пред­ложил он.
– Да вот, возь­мите, мне как-то фиоле­тово, – сказал Першин и сам удивился, что вот перед ним посланник, а ему фиоле­тово настолько, что он ему паспорт показывает.
– Ну так и есть! – обра­до­вался пассажир громко, поли­став паспорт. – Першин Николай Алек­се­евич! Я тебя помню!
– Потише, пожа­луйста, а то тут дедушка дремлет, – насупил брови Першин и приставил палец к губам.
– Дедушка? Пусть дремлет, старый чёрт! Мы его не разбудим! Ты куда собрался?
Першин зачерпнул деньги и стал толкать дверь, чтобы пойти к провод­нице за гази­ровкой, но пассажир его вернул, улыбаясь и приго­ва­ривая разные ласковые слова. Он налил Першину виски, покромсал колбасу и стал поить-кормить опья­нев­шего соседа. Не понимая причин такого радушия и заботы, Першин принимал всё и благо­дарил, но всё ещё трево­жился верт­лявой мыслью, пытаясь понять то, зачем послан­нику нужно быть таким добрым и хорошим чело­веком, кото­рому не жалко чужому чело­веку, случай­ному попут­чику таких вкусных вещей… и напиток такой странный… и ложечку неплохо бы в ухо засу­нуть, но не себе, а деду этому… да и себе тоже можно… у! ноги свои растянул!.. в Архан­гельске надо будет отбла­го­да­рить… Николай Алек­се­евич, бля!.. ха-ха-ха!.. никого, совсем никого не боятся с поез­дами всякими!.. лучше бы окна помыли… или что это за пятна у меня?.. вообще без понятия, если честно… приле­пи­лись пятна по ходу дела… Что? А ну да, пожа­луйста! Я не против!
Пассажир привстал, вытянул руку и указа­тельным пальцем, словно соплю снимал, отодвинул на Першине футболку с правого плеча, поглядел секунду на желто­ватые старые пятна и пред­ложил лечь спать. Першин тут же отки­нулся и, немного покру­тив­шись в непо­нятном водо­во­роте, уснул на дедовом месте сидя с полу­от­крытым ртом и поливая себе живот слюной.
Утром, разбу­женный оста­новкой в Няндоме, пассажир проснулся, сел, щурясь посмотрел за окно, встал, кряхтя, оделся, ухмыль­нулся, глядя на старика, сидев­шего в той же позе, потрогал его лоб и вышел из купе. Туалет оказался закрыт по причине стоянки и пассажир выру­гался. Потом он вышел из вагона, спросил у провод­ницы время отправ­ления, закурил и позвонил по телефону.
– Кто это? – спросил он недо­вольно. – Мой номер у тебя опре­де­лился? Что «да»? Как отве­чать надо? Ещё раз. Вот так. Ещё раз такое услышу и ты поедешь у меня с совковой лопатой Киев штур­мо­вать. Возьми ручку и пиши: Першин… э-э… Николай Алек­се­евич, 2001 год, Перм­ский край. Записал? Мартынов прибыл? Тогда, как прибудет, отдай ему и скажи, чтобы проверил чело­вечка по базе МО. Пусть найдёт и позвонит мне до обеда. Понял? Повтори. Хорошо. Пусть на этот номер звонит, а не на служебный. Всё.
– Захо­дите, отправ­ля­емся! – позвала проводница.
Пассажир бросил окурок между плат­формой и вагоном, зашёл и посмотрел на провод­ницу сверху вниз, оценивая. Она была не очень. Вечерняя ему больше понравилась.
Першин, изма­яв­шись и отце­пив­шись, наконец, от бессвязных и сума­тошных видений, тоже проснулся, нава­лился на столик, поискал на нём питья и не нашёл. Покрутив непо­слушной шеей, он встал и пошёл из купе, но запнулся о ноги старика. Старик пова­лился боком на сиденье, ноги потя­нули его, он начал валиться на пол, и Першин подо­брал его, положил и сунул влажную измятую подушку под голову.
– А! Ты встал уже! – сказал с улыбкой пассажир. – Что-то ты вчера быстро отрубился.
– Он, похоже, умер, – шёпотом сказал Першин.
– Он-то? Нас пере­живёт, не пере­живай. Это говно в другое время выко­вано, таких силой в землю не загонишь.
– Но он всю ночь просидел. Я его уронил, а он не двига­ется, – беспо­ко­ился Першин.
– Ты пройти-то дашь или мне в дверях стоять? – спросил пассажир уже без улыбки. Он вошёл, снова потрогал лицо старика, потом шею, потом шлёпнул его по щеке слегка, сбив с сухого тонкого носа тёмные очочки. – Нет, тёпленький. И дышит. Пусть полежит маленько. А ты куда направился?
– Мне в туалет надо и пить. Где тут туалет? – спросил Першин.
– Туалет закрыт пока, потерпи. А воды… На стаканы. Там, справа, увидишь купе в самом начале открытое, спроси у провод­ницы как воды набрать и неси сюда – чайку попьём.
За окном исчезла станция, быстро пропали дома и воца­ри­лась плоская леси­стая равнина, кажу­щаяся безлюдной. Картина унылая для чело­века, привык­шего к городу, из которой даже нечего было выде­лить, не на что поло­жить глаз, а так – фон неиз­вестно для чего.
Появился Першин с оска­лен­ными зубами и чуть не бросил стаканы на столик. Его руки были ошпа­рены кипятком.
– Туалет слева в конце, – подсказал пассажир и Першин побежал по кори­дору, шара­хаясь от стены к стене.
– Дебил, – тихо сказал пассажир, слил воду из неполных стаканов в один, опустил туда пакетик с чаем и стал пить, поку­сывая какую-то сладость из своих запасов и слегка цыкая через щель между перед­ними зубами. Утро было унылое, погода сумрачная, ехать было ещё часов десять. Оста­лось только сходить в туалет, слушать радио и ждать звонка. Пасса­жиру было скучно. Он вышел из купе, нашёл провод­ницу, предъ­явил ей своё удосто­ве­рение и попросил вызвал одного чело­века из транс­портной полиции, но чтобы в купе он не лез, был в кори­доре и ждал указаний. Спросил, есть ли в поезде врач, но врача не оказа­лось. Сходил в туалет. Умылся. Вернулся. Сходил за кипятком.
Першин лежал на верхней полке и молчал. Если вечером он был немного оживлён, то сегодня погас. Пассажир знал это состо­яние по опыту: сперва человек хоро­хо­рится, потом пони­мает, что всё само собой не пройдёт, начи­нает замы­каться, потом хочет сотруд­ни­чать. Все одина­ковы. Как механизмы.
В поло­вине 12-го позвонил Мартынов.
– Да, слушаю, – ответил пассажир. – Да. Говори. Где? В каком подраз­де­лении? Пропал? Добро. Я тебя услышал. Что ещё по нему? Родствен­ники есть? Нет? Бабка? Сколько ей? Это хорошо. Фото скинь. Да, похоже, я его нашёл. Погоди, у нас там всё в порядке? Добро. Дежур­ного отымей как следует, который утром заступил. Пусть сам расскажет за что. Так, теперь слушай.
Першин явно прислу­ши­вался к разго­вору, поэтому пассажир, резко взглянув на него, вышел из купе.
– Я еду из Москвы поездом. Буду в поло­вине шестого. Седьмой вагон. Ты должен к этому времени подго­то­вить группу захвата. Да, чем больше, тем лучше. И пусть в полной экипи­ровке, чтоб всё как на картинке. Нет. Оружия у него нет. У него вообще ничего нет, без вещей едет, только паспорт и деньги. Он вообще такой – кукухой двинулся, похоже. Не думаю, что проблемы будут. Как понял? Да, свяжись с областным каналом, пусть пришлют своих для репор­тажа. Я пред­лагаю сделать дивер­санта, поэтому ты захвати там чего-нибудь подхо­дя­щего, в чемодан ему сунем. Если окажется, что паспорт чужой, то точно сделаем, а если нет, то посмотрим. Но в любом случае, пусть приедут снимать. Да, надо работу пока­зать. А если дезертир, то замнём, поэтому сразу преду­преди, чтобы инфу в эфир не давали до указаний. Твою мать, Мартынов, да какая разница – опера­тивная съёмка или нет?! Кто на это внимание обратит?! Подумай башкой своей! Бараны кругом! Не твоя забота! Ты понял меня? Подго­няешь ребят, блоки­руешь вокзал и штур­муешь вагон. Только ничего не ломать, а так… акку­ратно. Проин­струк­тируй полицию на вокзале, не забудь, а то вечно они шароё­бятся, когда не надо. Когда всё орга­ни­зуешь – позвони. Я на связи. Да, постой. Я тут подумал… Орга­низуй чело­вечка какого-нибудь из наших, типа бдительный граж­данин. Лучше бабу, такую, знаешь, с крестьян­ским рылом, чтобы без губ, без бровей, без ресниц. Чтобы всё нату­рально. Сидель­ни­кова? Да, Сидель­ни­кова подойдёт, пусть жопу свою оторвёт наконец. Только наряди её по-чело­ве­чески – в говно какое-нибудь. Это для теле­ви­дения, типа у неё сын на войне, а она ехала, обна­ру­жила и позво­нила. Сам продумай этот вопрос. Добро? Ну всё тогда, до связи.
В вагоне появился поли­цей­ский, похожий на комок измятых вещей, и робко топтался возле купе провод­ника. Робко, потому что знал, кем вызван.
– Что с собой? – спросил его пассажир, показав удостоверение.
– Чего с собой? – не понял полицейский.
– Дубинка, наруч­ники, пистолет, рация, мозги? – уточнил пассажир.
– Так точно.
– А пред­ста­виться не желаешь?
– Старший наряда транс­портной полиции младший сержант Озерцов.
– Добро, Озерцов. Вы дежу­рите здесь до конца марш­рута по одному. Сменяй­тесь как хотите, но здесь быть посто­янно. Сидите у провод­ника, чтобы в вагоне никто не светился. Захотел в туалет – зови смен­щика. Захотел курить – зови смен­щика. Остальных инструк­тируй сам. Как понял?
– Вас понял.
– Если я дам сигнал, быст­рыми шагами бежишь в моё купе и следуешь моим указа­ниям. Если ничего не случится, то просто ждёшь, а перед конечной дам тебе другие инструкции. Понял?
– Так точно. А разре­шите спро­сить, что там?
– Не твоего ума. Исполняй.
Зару­чив­шись поддержкой полиции, пассажир вернулся в купе, где всё было по-прежнему.
– Подкре­питься не желаешь, Алексей Иванович? – спросил он друже­любно, но Першин отка­зался. – Я хочу с тобой пого­во­рить, Алёша. Ты не против?
Першин был не против.
– Нет-нет, ты лежи там. Отдыхай. Разговор вот о чём. Я буду тебя спра­ши­вать, а ты можешь не отве­чать. Просто послушай, что я говорю, и подумай о том, что мы будем делать дальше. Вот смотри, я не салага какой, а всё равно чего-то в жизни не понимаю. Например…
Телефон пасса­жира пикнул, это пришла фото­графия. Пассажир посмотрел фото­графию, посмотрел на Першина. Заду­мался. Что-то не сходилось.
– Например, я тебя называю Алек­сеем Ивано­вичем и ты откли­ка­ешься. А в паспорте у тебя напи­сано «Николай Алек­се­евич». Это один вопрос и уже довольно странный вопрос. Согласен? Затем, ты едешь рабо­тать на верфь подлодок в Архан­гельск, так? Но в Архан­гельске нет верфи подлодок, тем более на Майской Горке. Она есть в Севе­ро­двинске и там даже требу­ются свар­щики. Но! Ты – сварщик-паспор­тист первого разряда, а таких свар­щиков в природе не суще­ствует. То есть либо ты не сварщик, либо я дебил. Что-то мне подска­зы­вает, что я не дебил, потому что вини­пласт аргоном не варят. Его вообще не варят, это пластик. Уже вопросов доста­точно, согла­сись. То есть ты меня зачем-то обма­нывал. Это не проблема, но вот следу­ющий вопрос, на который я пытаюсь себе отве­тить: что за пятна у тебя на плече? Странные такие пятна, будто синяки старые. Правда? А знаешь, откуда такие бывают синяки? А я тебе скажу: они бывают, когда автомат в плечо бьёт. И вот это уже проблема, потому что синяки у тебя есть, а воен­ного билета у тебя нет. А знаешь у кого нет воен­ного билета? У кого этот военный билет остался в части – вот так. И что у нас с тобой выходит?
Першин молчал, потому что не знал, что выходит. Он вообще не понимал, что это за вопросы и в чём он прови­нился. Ему бы в Архан­гельск попасть, а не эти вопросы.
– А выходит у нас, что ты выкрал паспорт, само­вольно оставил часть, то есть дезертир. Я могу ошибаться, поэтому сейчас ты мне всё и объяснишь.
Першин продолжал молчать и смотрел только в потолок, надеясь, что вот-вот объявят Архан­гельск и можно будет выйти. Не был этот пассажир послан­ником, но отчего-то от него было не менее страшно. Посланник просто убил бы его, а этот давит и давит своими вопросами.
– Не хочешь гово­рить. Как я тебя понимаю, – пассажир отрезал себе копчёной колбасы и отправил в рот. – Тут ты таких дел натворил, что только под трибунал отда­вать. Думаю, тебя даже штурм не пошлют, а сразу в подвале пристрелят.
И слова-то были какие-то непо­нятные: трибунал, дезертир. Что это всё такое? В чём его вина? Что за намёки? Зачем запугивать?
– Да, забыл тебе сказать, Николай. Мне звонили по поводу твоей бабушки. Ей из воен­ко­мата изве­щение пришло, что ты погиб. Сам пони­маешь, пожилой человек, вся жизнь в труде, внук проблемный. Короче, у бабушки приступ, она в реани­мации лежит. Два дня лежит. Врачи говорят, что всё очень плохо. Там поддер­жи­вают как могут, но всё на волоске.
Першин не знал никакой бабушки и, хотя ему было жаль больную старушку, но он-то в Архан­гельск ехал, так при чём же тут старушка?
– Я тебе это потому говорю, что могу помочь тебе встре­титься с бабушкой. Может быть, встре­тишься и спасёшь ей жизнь. Ну или не спасёшь, так хоть увидишься перед смертью. Хороший вариант? Только ответь мне на вопросы, добро? Расскажи мне свою историю, чтобы я мог тебе помочь, чтобы бабушка твоя жила. Кто ты вообще? Расскажешь?
«А что если расска­зать? – размышлял Першин. – Он, может быть, совсем не плохой, а хороший, только я запутал его своим враньём, вот он и спра­ши­вает. Расскажу – он и отстанет. И бабушка выживет. И в Архан­гельск попаду. И спасу Чело­века. Ведь конечная цель не в том, чтобы самому спастись. Самому спастись невоз­можно, если не спасти Чело­века, а если Человек спасён, то и я спасусь».
Пассажир порезал колбасу кружоч­ками, открыл баночку, намазал кусок хлеба паштетом, потом сливочным маслом из консервной банки, какие бывают у военных, сверху положил кружочки колбасы и пред­ложил Першину:
– Айда – садись. Поешь хоть, нельзя же голодом ехать. А я тебе чай сделаю, хорошо? Слазь, только деда не задави, а то нам с тобой попадёт.
И засме­ялся по-доброму, весело.
– Хорошо, я отвечу, – согла­сился Першин и стал слезать.
– Погоди-ка, я кипятка наберу, – сказал пассажир и вышел из купе. У бойлера он заглянул к провод­нику, увидел поли­цей­ского со стаканом чая и пече­ньем и похвалил его.
– Он вам тут не мешает? – спросил он проводницу.
– Нет, что вы! Пусть сидит! Мне спокойнее! А что там, скажите? – зата­ра­то­рила проводница.
– Пусть сидит. А если плохо будет сидеть, то жалуй­тесь напрямую мне, – сказал и улыб­нулся ей пассажир. И поднёс палец к губам, причащая её к их общему тайному союзу.
Першин сидел на месте пасса­жира и всухо­мятку жевал угощение. При появ­лении пасса­жира он попы­тался встать и усту­пить ему место, но тот оста­новил – «сиди, сиди», – сделал ему чай и присел, но не рядом, а у двери на всякий случай, которую не закрыл.
– Видите ли, – начал Першин и чуть не поперхнулся.
– Ты поешь сперва, поешь, – забот­ливо сказал пассажир и стал наби­рать в теле­фоне сооб­щение: «Фото­графия его. Уже сознаётся».
Пришёл ответ: «Круто! Дезертир или дивер­сант? Я пока в процессе».
Пассажир написал: «Дивер­сант. С дезер­тира мы ничего не поимеем».
Ответ: «Тогда беру пакеты с дето­на­то­рами, деньги и пистолет».
Пассажир: «Только не «Макара». Возьми «Беретту» или «Глок». Сразу отсылка получается».
Ответ: «Ок».
Першин доел, запил чаем, который пока­зался ему очень вкусным. Если к нему с добром, то и он будет честен с этим чело­веком. Он посмотрел на пасса­жира, спра­шивая глазами. Пассажир кивнул.
– Я – Ангел моно­ами­нок­си­дазы. Печать была сломана и мы срази­лись с силами Зла, и побе­дили их, потому что мы всегда побеж­даем адре­налин и норад­ре­налин. Но потом на нас напал неиз­вестный враг и наше святое воин­ство было уничто­жено. Остался только я и Архангел. Я бы тоже не выжил, но Архангел спас меня и направил в мозг, чтобы я мог спастись сам и спасти этого Чело­века. И теперь я везу его в Архан­гельск, где нас уже ждут, – сознался Ангел и ткнул себя пальцем в лоб, пока­зывая на Человека.
Возникла неловкая пауза. Ангелу стало легче после признания, потому что теперь он был честен и, следо­ва­тельно, поступил достойно ангела. Тяжелее стало пасса­жиру. Он с пони­ма­нием отно­сился к тому, что люди врут или запи­ра­ются при даче пока­заний. Ему это даже нрави­лось, так как в этом было что-то от игры, в которой нужно выиг­рать умом. Но ему не понра­ви­лось, что вместо игры над ним грубо посме­я­лись, как над дурачком: смело, с показным неува­же­нием, самым тупым и бредовым объяс­не­нием. Таких случаев не бывало в его прак­тике, он привык к другому, и сейчас ярость завла­дела им. Ярость – быстрое чувство, которое не смотрит на обсто­я­тель­ства. Вмазать раз по наглой роже, вмазать ещё, потом бросить на пол и, чтобы унизить, отпи­нать ногами, – вот и всё, вот и полег­чало, вот и урок преподан, после кото­рого человек стано­вится шёлковей. Однако, ярость опоздала.
При словах «ангел моно­ами­нок­си­дазы» старичок, спавший на своём месте, открыл глаза и стало понятно, что носит он тёмные очки вовсе не для защиты от солнца. Это были те глаза, в которых каждый видит свою слабость, как бы ни был силён. Это были глаза из другого бытия, которое безуспешно запи­рают печа­тями и с которым провоз­гла­шают борьбу люди, но которое с лёгко­стью явля­ется в мир людей по зову любого из них.
Старичок поднялся и, глядя на Ангела, стал разду­ваться, теряя стари­ков­ский образ. Пассажир побледнел, высу­нулся из купе и позвал поли­цей­ского, и увидел, как выскочил поли­цей­ский, но застыл, стано­вясь всё меньше, сдуваясь или выса­сы­ваясь кем-то. Да и вагон стал терять форму: стены потекли к старичку, стано­вясь прозрачнее; пасса­жиры, словно водо­росли в быстром ручье, вытя­ну­лись и зако­лы­ха­лись, уносимые неумо­лимой силой; и сиденья, обитые синей тканью, раство­ри­лись; и простыни из купе провод­ников вспорх­нули стаей и тут же пропали; и пейзаж за окном оста­но­вился, разма­зался, как картина под действием скипи­дара. Всё вокруг впитывал в себя старичок, стано­вясь при этом больше, сильнее, и скоро ничего не оста­лось от его жалкой внеш­ности, потому что теперь это был Демон сил Зла во всей ужасной красоте своей жестокой природы, а всё, что оста­лось – это Ангел, сидящий в пустой темноте со стаканом чая в подста­кан­нике, и пассажир, отпря­нувший да так и замерший в нелепой позе.
– Спасся ты? – спросил Демон Ангела, накло­нив­шись так, чтобы разгля­деть его – мелкого. Голос был низок и глух, и полон само­до­воль­ства, ведь демоны само­до­вольны, когда, наиг­рав­шись со своими жерт­вами, будто коты с мышью, трогают их ласково, вопрошая «хорошо ли тебе?», а потом пожи­рают как приз за победу.
– Не сдамся тебе! – крикнул Ангел перед мордой врага, выхватил чайную ложку из стакана и попы­тался ударить ею Демона, но и ложка, подобно всему прочему, вдруг застру­и­лась и исчезла. Исчез и стакан вместе с недо­питым чаем, и даже фирменный подста­канник, какие есть только на железной дороге, тоже исчез без следа. Ничего мате­ри­аль­ного вокруг больше не было: только тьма, только пассажир, Ангел и Демон. И не было железной дороги, не было Архан­гельска, не было страны, а только трое, как любовный треугольник, в котором один должен оказаться не у дел.
– Мне и не нужно, чтобы ты сдался, прин­ци­пи­альный дурачок. Мне нужно, чтобы сдался он, – сказал Демон, показал на Першина и двинул могучей грудью, вдыхая, и тогда оста­вило Чело­века последнее, что могло его спасти, и исчезло в ноздре исчадия.

Очередь к кассам даль­него следо­вания на Ярослав­ском вокзале. Молодой человек не самой симпа­тичной внеш­ности, по всей види­мости, обдол­банный чем-то, с трудом купил себе билет до Архан­гельска и отошёл. Следу­ющим был старичок в тёмных очках, сухонький и блед­ненький, как моль, но тут стоящий за старичком человек, одетый хорошо, но безвкусно, с лицом сред­него чело­века, схва­тился за грудь, накло­нился, задышал часто.
– Нехо­рошо мне что-то, – дико зашептал он, уронив кожаный порт­фель и уперев­шись руками в полу­со­гнутые колени.
Старичок обер­нулся, похлопал чело­века по плечу и сказал:
– Всё хорошо, сынок. Сейчас пройдёт.
И всё прошло, как рукой сняло. Не чудо ли?
– Почу­ди­лось что-то, – ещё тяжело дыша сообщил человек.
– Это ничего, – не удивился старичок, – так бывает. Вставай-ка вперёд меня, я не тороплюсь.
– Ага, спасибо, дед, – побла­го­дарил человек, взял порт­фель, кем-то поданный, и встал к окошку кассы.
– Что ты! Тебе спасибо, сынок.