Весной

Ты улыб­ну­лась нам, Мария,
(Ты улыба­лась снам!)
Твой лик, прозрачней анемоны,
Мы помним в пламени короны…
Но этой встречи феерия
Апрель­ская — не нам!

– Почём картошка? Да вы с ума сошли! Ведь только вчера …
– Ну и чего же не купила?
– Купила, да всю уже подъела.
– Прямо как свинья. Та тоже одной картошкой питается.
– Да нет, и хлебушек беру и колбаску, а так в основном карто­шечку покупаю. Сварю её, потолку с молочком, зубов-то нет, и хлебаю цельный день.
– Ладно, бери вон из того ящика. Немного помо­ро­жена, зато даром.
– Ну, спасибо, милок. Помо­ро­женная она слаще. Может, моркошки еще дашь?
– Иди-иди, мать, в следу­ющий раз. Придешь во вторник – оставлю тебе и моркошки, и свеклы. Может, чего еще наберу. А сейчас уходи, бригадир может придти. Увидит – уволит. Он у нас зверь.
– Это Павлик, что ли?
– Ну да, Пал Саныч.
– Не, его я не боюсь, на прошлой неделе тут узбек стоял, так Павлик велел мне насы­пать изюму и кураги. До сих пор чай с ними пью. Немного, но хоро­шего. Спаси­бочки ему. А где старик-то? Чегой-то я его третий день не вижу. Он еще мне про внучков рассказывал.
– А ты хоть одного чучмека здесь сегодня видишь? То-то. Прогнали их. Товар отобрали, а самих прогнали. Ритка теперь заместо старика стоит. Это Пал Саныча краля.
Старушка унижено благо­дарит и, приво­ла­кивая ногу, уходит, еле таща за собой тележку, набитую моро­женой картошкой.
К продавцу лениво подходит Ритка, пома­хивая голу­бенькой бумажкой.
– Разменяй. Да… ты тут точно надолго не задер­жишься. Совсем чувак офигел. Это же Павли­кова мамуля. В лицо нужно знать таких людей. Моро­женой карто­шечкой угостил! Ну, дает…
– Да ты что? Ой, Ритка, помоги, что же делать? Я за это место 5 штук зелёных отдал, да мы вроде со старухой мирно расста­лись, Ритик, замолви словечко, если что.
– Тебе это дорого обой­дётся, милок, мамуля меньше, чем за штуку баксов, такое обра­щение с собой не потерпит. Ну ладно, черт с тобой. Завтра прино­сишь штуку, а я все со стару­шен­цией улаживаю.
Ритка вальяжной походкой идёт на свое место. Потом, скоман­довав что-то соседке, пере­во­ра­чи­вает корзинку весов и, сняв фартук, направ­ля­ется к выходу. Обходя ряды, находит медленно бредущую старуху и манит её под лест­ницу. Бабка, еле пере­бирая ногами, с трудом удер­жи­вает норо­вящую пере­вер­нуться тележку.
– Вот что, бабка. Мне сейчас сказали, что ты подво­ро­вы­ваешь поне­многу. Давай, дуй отсюда галопом, а то видишь Вову с Пашей? Вон, с дубьем ходят, в форме… от тебя мокрое место оста­нется, если они ещё раз тебя здесь увидят.
Старуха расте­рянно слушает, пытаясь сооб­ра­зить, к ней ли это относится.
– Ты что, деточка, да я в жизни чужого не брала, даже после войны, когда голод…
– Иди-иди, про войну она ещё будет лапшу на уши вешать, из меня слезу выжи­мать… Надоели вы с вашей войной, нацепят медалей, блин, и шляются, канючат. Да ими в каждой подво­ротне пятачок пара пьянь всякая торгует. Вали, кому сказала.
Старуха, вытирая грязной рукой катя­щиеся слезы, ковы­ляет прочь. Ритка, победно посви­стывая, идёт на своё место.
Ритку убьют в среду, когда, получив деньги у разгне­ван­ного продавца, она побежит на почту, чтобы отпра­вить их матери в деревню. Риткин сын в этом году должен пойти в школу, и вся надежда только на неё, поскольку мать вот уже год не встаёт с постели.
Старуха, пристроив тележку около мусорных бочков, осто­рожно проби­ра­ется мимо консьержки, на ходу стас­кивая с себя пальто. Оста­но­вив­шись около на вид дубовой, а на самом деле сейфовой двери, вытас­ки­вает из грязной хозяй­ственной сумки связку ключей и осто­рожно отпи­рает много­чис­ленные замки. Быстро пере­одев­шись и забросив сверток с вещами на антре­соли, облег­ченно взды­хает и идет на кухню. Открыв финский трех­ка­мерный холо­дильник, вытас­ки­вает банку икры и тороп­ливо, намазав диабе­ти­че­ский сухарик, жадно отку­сы­вает большой кусок.
Звонит телефон. Старуха выти­рает испач­канные руки и прижи­мает трубку к уху. Голос у неё вино­ватый. Она чувствует, что сын очень недо­волен ею и сразу же начи­нает жало­ваться на боль в сердце.
– Ты что, мать, опять за старое? Знаешь, сколько я потратил денег на твоего психо­те­ра­певта, и все зря? В боль­ницу захо­тела? Я ведь выбросил все твое барахло, где ты опять нацеп­ляла всякой дряни? Что тебе все неймется? И шофер личный, и шуба не шуба, нет, нужно меня позо­рить, ходить по рынку клян­чить, да я завтра же этот чертов рынок закрою, а тебя – в психушку. И все, и не ной.
Он швыряет трубку, а мать еще долго сидит и думает, что не может она нахо­диться одна в этой поганой квар­тире… что ей хорошо только с тележкой, в платке и в старом паль­тишке с выцветшем кроли­чьем ворот­ником. Только бродя по рынку и выпра­шивая всякие остатки, она по-насто­я­щему счаст­лива. Только там жизнь: знакомые, охота, азарт, там она своя. Она знает всех бомжей, собак, продавцов. Здесь она чужая. Она не может спра­виться со сложной наво­ро­ченной кухней, ей страшно заби­раться в ванну с разно­цвет­ными кнопоч­ками и кран­ти­ками, и моется она в корыте на кухне. Она боится вклю­чать огромный теле­визор и вече­рами, в ожидании сына, который может неде­лями её не наве­щать, раскла­ды­вает заму­со­лен­ными картами беско­нечные пасьянсы.
А в среду она решит в последний раз сходить на рынок, попро­щаться со знако­мыми и напо­следок прихва­тить обещанной моркошки. Но по дороге встретит спешащую на почту Ритку и отступит в тень забора, огора­жи­ва­ю­щего стройку. И тут увидит, что давешний продавец, который так любезно приглашал её прихо­дить и пред­лагал моркошку, крадётся следом за безза­ботно идущей Риткой и, настигнув её, делает неуло­вимое движение, а потом нави­сает над телом и, уже распря­мив­шись, видит обезу­мевшую от ужаса старуху. Через этот проход почти никто и не ходит, поэтому и Ритку, и старуху найдут только в четверг и не опознают.