И. Малкиэль.  Старый Ташкент

Далеко ли от Ташкента Иерушалайм

                                                                                                                               Михаилу Збар­скому

Узгариш, одну из улочек Старого Ташкента, мы назы­вали Узга­ришкой. Пере­бра­лись мы сюда в 46-м, после демо­би­ли­зации отца.
Двор наш состоял из двена­дцати семей (все – чисто­кровно русские), плюс мы, чисто­кровные евреи: мать, отец и я. Правда, в соседнем дворике, жила еще одна еврей­ская семья: дядя Лева, по кличке «чудик», и его крик­ливая жена Розалия.
Чудик Лёва наголо остриг ежа, на голове оставив только чёлочку, поймал бабочку, вырезал на крыльях кружева и отпу­стил её. Зани­мался дрес­си­ровкой мура­вьев, разводил кроликов, пере­кра­шивал их в разные цвета и продавал на Беш-Агач­ском рынке. Кукушку в настенных ходиках заставил каркать. А попугая Кешу научил латыни. При виде Лёвиной жены Розалии он ей кричал из клетки, цитируя Юсти­ниана: VERA ORNAMENTA MATRONARUM PUDICITIA NON VESTES! – насто­ящим укра­ше­нием женщины явля­ется стыд­ли­вость, а не одежда!
Розалия грозила Кеше кулаком:
– Зол дайн мойл зих кейнмол нит фармахн ун дайн хинтнх. Кейнмол зих нит эфэнэн (Чтобы твой рот никогда не закры­вался, а задний проход никогда не открывался)!
Рядом с нашей дверью жила семья Аста­фьевых: тётя Клава с дочерью Свет­ланой и зятем Игорем. Зять служил в каком-то важном тресте. Ходил в строгом габар­ди­новом костюме, при галстуке и в шляпе. С работы возвра­щался в одно и то же время, усталый, но счаст­ливый. Потому что дома, не боясь началь­ства, можно было вволю выпить. Тётя Клава сторо­ни­лась зятя и молчала. Свет­лана украдкою взды­хала, но одёр­нуть мужа не решалась.
А вот сосед дядя Федя, грузчик уголь­ного склада, трезвым с работы никогда не возвра­щался. Тетя Шура, его жена, как обычно, поджи­дала мужа у калитки и хворо­стиной, на виду у всех, гнала его до самого крыльца квар­тиры. В сенях валила с ног. Тот заползал под стол и кричал оттуда:
– Лежа­чего не бьют!
Но, несмотря на систе­ма­ти­че­ское пьян­ство, дядя Федя сумел нащёл­кать семерых детей: шесть девочек и маль­чика Валерку.
В углу двора жила одинокая соседка тётя Нюра. Её муж Василий в 43-м вернулся с фронта без ноги, на костылях.
– Слава богу, что живой! Отво­е­вался! – плакала от счастья тётя Нюра.
В тот же день Василий на костылях отпра­вился в соседний магазин за водкой, чтобы отме­тить возвра­щение домой, но, так и не доко­выляв до мага­зина, попал под грузовик и «отдал концы». Прибе­жала тётя Нюра, выво­локла шофёра из кабины и приня­лась лупить его огрызком костыля, валяв­шимся на проезжей части улицы.
– Сволочь ты фашист­ская! – Голо­сила тётя Нюра, неожи­данно ставшая вдовой. – Мало тебе немца, ногу отобрав­шего у мужа, так ты всю жизню у него отнял!
Помню случай, вызвавший во дворе пере­полох. Как-то в разгаре дня какой-то вор залез в квар­тиру соседки тёти Вали, и в её присут­ствии акку­ратно снял коврик со стены – с Алёнушкой на берегу пруда, в котором плавали два белых лебедя. Зажал хозяйке рот, велел молчать, коврик акку­рат­ненько скатал в рулон и, не спеша, ушёл.
Соседям было жалко тётю Валю, но больше – белых лебедей.
Тётя Валя вызвала милицию. На мото­цикле приехал мили­ци­онер, прошёл в квар­тиру, ощупал светлое пятно на месте укра­ден­ного коврика, а тёте Вале учинил допрос:
– Назови приметы!
– Приметы?.. – Расте­ря­лась тётя Валя, – На Алёнушке был красный сара­фанчик, а лебедя – все в белых перьях…
– Дура! – обругал её мили­ци­онер. – Мне нужны приметы вора!
– Приметы? А он был без примет.
– Ну, тогда сама его ищи, дура в белых перьях! – закричал мили­ци­онер. Оседлал свой мото­цикл и уехал.

В третьем классе мне пришили поли­ти­че­ское дело.

Случи­лось это так. Завучем нашей школы была Олим­пиада Алек­се­евна (фамилию не помню).
Мы все её боялись и тайно нена­ви­дели. В каби­нете она пове­сила свой собственный портрет.
Ходили слухи, что Олим­пиада Алек­се­евна – была из старых боль­ше­вичек, прини­мала активное участие в уста­нов­лении в Узбе­ки­стане совет­ской власти, срывала с женщин паранджу.
Басмачи охоти­лись за ней, но никакая пуля не брала её.
Моя парта в классе стояла на краю широкой щели. С неё-то всё и нача­лось. Как-то в эту щель я впихнул дневник, в котором завуч крас­ными черни­лами напи­сала моему отцу, что бы он немед­ленно явился в школу. Консервной банкой, заме­нявшей нам футбольный мяч, я попал в окно каби­нета Олим­пиады Алек­се­евны и вдре­безги разбил стекло.
Когда вечером отец решил прове­рить мой дневник, я сказал, что он случайно прова­лился в щель в полу. Отец явился в школу, чтобы посмот­реть на эту щель. Тут-то его и сцапала Олим­пиада Алексеевна.
В тот же вечер отец отлупил меня своей бухгал­тер­ской линейкой.
Я поклялся отомстить нена­вистной Олим­пиаде Алек­се­евне. Как-то раз, на пере­мене, пробегая мимо каби­нета завуча, я увидел, как Олим­пиада Алек­се­евна куда-то вышла, а дверь забыла запе­реть. Решение пришло мгно­венно. Я рванулся в кабинет, к стене придвинул стол, взобрался на него, сорвал портрет и в клочья разо­драл его. Но не успел я выско­чить из каби­нета, как возвра­ти­лась Олим­пиада Алек­се­евна и, увидев в моих руках разо­дранный портрет, сгра­ба­стала меня и дико закри­чала. По теле­фону вызвала секре­таря райкома партии.
Пока я выры­вался из её клешней, в сопро­вож­дении милиции примчался секре­тарь райкома.
Как выяс­ни­лось позже, на порт­рете в каби­нете завуча была вовсе не Олим­пиада Алек­се­евна, а Круп­ская Надежда Константиновна.
Разра­зился страшный поли­ти­че­ский скандал. Моих роди­телей грози­лись исклю­чить из партии. Но, слава богу, и отец (простой бухгалтер), и мама (акушер-гине­колог в родильном доме на улице имени Кага­но­вича), были беспар­тий­ными. Меня с «волчьим билетом» решили исклю­чить из школы и отпра­вить в испра­ви­тельную колонию. Но засту­пи­лась за меня директор школы Клавдия Ильи­нична (светлая ей память!), взяла на поруки и от колонии, под свою личную ответ­ствен­ность, отбила.
Помню, когда умер Сталин, утром прибежал к нам дядя Лева и с порога закричал:
– Поздравляю, он таки издох!
Вслед за дядей Лёвой пришла соседка тётя Нюра. Вся в слезах, с опух­шими глазами:
– Ой, горе-то какое… – Пова­ли­лась на пол и заголосила.
Но нет худа без добра. Из-за смерти Сталина конец третьей четверти, которая должна была закон­читься 20-го апреля, пере­несли на 6-е марта, и по итогам четверти всем ученикам поста­вили пятерки.

Катта-Тошлар­ская узбек­ская маца

Наша Узга­ришка резко обры­ва­лась узбек­ским кишлаком «Катта Тошлар» (Большие камни). Кишлак со всех сторон опоя­сывал овраг, на дне кото­рого мы играли в «казаков – разбой­ников». Мы с Яшкой и Валеркой были каза­ками, а Хасан, Равиль и Низмутдин (по кличке Мудя) испол­няли роль разбой­ников. Они прята­лись в кустах, мы их нахо­дили, и между нами начи­нался бой.
Как-то раз на дне оврага мы нарва­лись на незна­комых нам «разбой­ников» – мужика и женщину. Чем они там зани­ма­лись, я тогда не понял и, как командир каза­чьего отряда, учинил «разбой­нику» допрос: кто они и что они тут делают? «Подрас­тёшь, поймёшь, – ответил мне «разбойник». Выдрал из земли большой колючий куст и, что есть силы, выпорол меня. Я, как командир каза­чьего отряда, по-гайда­ровски не проронил ни звука.

Почему я вспомнил об овраге? Не потому, что был позорно выпорот в присут­ствии друзей, а потому что по краям оврага громоз­ди­лись большие валуны
Июль в Ташкенте – самый жаркий месяц. Камень раска­лялся так, что плюнешь на него, и он шипит, как сково­родка на огне.
В июль­ский полдень прибе­гает ко мне Яшка. В руках – кусок густого теста.
– Собирайся!
– Куда?
– В Катта Тошлар.
– Зачем?
– Будем печь мацу. Мне дедушка расска­зывал, что евреи, когда скита­лись по пустыне, на камнях пекли мацу.
– Но мацу пекут весной на Пасху, а сейчас июль?
– На камнях мацу весной не испе­чёшь, потому что камни не прогрелись.
– Но ведь в пустыне не всегда евреям попа­да­лись камни?
– Если не было камней, они мацу пекли на спинах.
– Врёшь!
– Вот те крест! – Побо­жился Яшка. – В Торе так напи­сано. Мне дедушка расска­зывал. (Яшкин дедушка Рувим был набожным евреем). В кипе, с пейсами и с бородой, вели­чиной с совковую лопату. Если Яшкин дедушка выходил из дома, кипу он менял на тюбе­тейку. И не из-за узбеков (они к евреям отно­си­лись хорошо), а из-за анти­се­митов гоев. Когда они были выпимши, еврея в кипе и побить могли.
Но хоть Яшка и поклялся на кресте, я до конца ему не верил.
– На спине?! Но ведь это страшно больно?
– А то! Спина горит, как от паяльной лампы.
– Ты пробовал?
– А то! Помнишь, я зимой воспа­ле­ньем лёгких заболел?
– Конечно, помню. Я тебе клуб­ничное варенье приносил.
– Мама мне на спину банки ставила. От боли я орал, как резаный. Дедушка не выдержал, положил мне на подушку Тору и сказал: «Моисей велел терпеть, и ты терпи. Ведь ты еврей»!
– И ты терпел?
– Терпел. Ведь я еврей!
Мы рванули на Катта Тошлар. Добе­жали до оврага, нашли огромный камень. Яшка на пробу плюнул на него, тот зашипел, как сково­родка на огне.
– Годится! – Вывалил на булыжник тесто и кулаком стал его расплю­щи­вать, пока оно не превра­ти­лось в тонкую лепёшку. На лепешке тут же взду­лись пузыри и стали лопаться.
Яшка содрал с камня дырявую лепёшку, скинул майку и завернул в неё «мацу». Я хотел было попро­бо­вать кусочек, но Яшка оттолкнул меня.
– Сначала дедушке покажем!
Дедушку Рувима мы застали, как всегда, за чтеньем Торы.
– Дедушка, мы мацу спекли на камнях. Попробуй!
Дедушка огладил бороду, поправил кипу, но к лепёшке не притронулся.
– Принеси-ка таз с водой и поло­тенце, – велел он Яшке.
Дедушка опустил в тазик руки: сначала левую омыл, а потом и правую. Насухо обтер их поло­тенцем. На иврите произнёс Благо­сло­вение на поедание мацы и только после этого, как пола­га­ется по Торе, обло­ко­тив­шись левою рукой о стол, правой отломил крохотный кусочек и отправил его в рот.
Затаив дыхание, мы ждали, что он скажет. Дедушка пожевал лепёшку и воскликнул:
– Амехайя! Таки это насто­ящая маца! – И пообещал дого­во­риться с каким-то Исааком, который дома у себя на Песах выпе­кает неле­гальную мацу, чтобы тот нас взял к себе в помощники.
– А ничего, что я крещёный? – спросил я дедушку Рувима.
– Крещёный?! – вздрогнул дедушка.
– В два года нянька меня решила окре­стить. Когда роди­тели пришли с работы и увидели крестик на моей груди, мама в обморок упала.
– Бедный мальчик… Вот и Левитан тоже был крещёный.
– А кто он, этот Левитан?
– Оман.
– Оман?
– Художник. В шабат сина­гогу посещал, а в ём ришон молился в церкви. Знаме­нитый был художник. Вся Россия его знала.
– Вырасту, тоже сделаюсь оманом, – размеч­тался Яшка.
Яшка с малых лет увле­кался рисо­ва­нием. Уговорил отца купить ему кисточку и краски. Тот согла­сился, но с одним усло­вием: если Яшка пере­станет на Катта Тошларе выпе­кать мацу. После мучи­тельных раздумий Яшка все же согла­сился на такую жертву. Побе­дила тяга к рисо­ванию. Кстати, увле­чение худо­же­ственным твор­че­ством сыграла в Яшкиной судьбе реша­ющую роль.
Забегу вперед и об этом расскажу подробнее.
Итак, забыв Катта Кошлар (как требовал отец), юный Левитан запи­сался в изостудию Централь­ного Дома пионеров города Ташкента. Руко­во­ди­тель студии народный художник Узбек­ской ССР Кахрамон Азизович Азизов таланты новичка отметил сразу. И, как поэт Державин, уходя на пенсию, благо­словил его на поступ­ление в Респуб­ли­кан­ское худо­же­ственное училище имени П.П. Бень­кова. Загодя, «на вырост» написал ему рекомендацию.
После окон­чания училища Яшка по распре­де­лению попал в Ташкент­ский ТЮЗ. Первой его работой в каче­стве сцено­графа явилось оформ­ление спек­такля по пьесе В. Люби­мовой «Снежок», за которую автор была удостоена Госу­дар­ственной премии СССР. Пьеса расска­зы­вала о дискри­ми­нации негри­тян­ских детей в амери­кан­ской школе. Действие проис­ходит в небольшом городке Северной Америки после войны. Роль черно­ко­жего парнишки по имени Снежок исполнял ведущий артист театра Георгий Цинко­буров. Спек­такль имел большой успех. О нем писала пресса, отмечая блестящую игру артиста Цинко­бу­рова и сцено­графию спек­такля. Художник Яков Фельдман тут же получил пригла­шение в москов­ский ТЮЗ, но от пере­езда отка­зался наотрез. Бросить без присмотра могилу дедушки Рувима он не мог.
Через четыре года, Яшка бросил сцену и пере­клю­чился исклю­чи­тельно на живо­пись. Героями его полотен стали известные в Узбе­ки­стане люди. «Два капи­тана» – капитан милиции орде­но­носец Олимжан Каримов и капитан трау­лера Араль­ского морского паро­ход­ства Николай Захар­ченко»; Картина «Эста­фета поко­лений» – Садовод колхоза имени Мичу­рина Хамид Салимов и ученик Лысенко Абдулла Зарипов в чайхане пьют чай.»; «Братание» – Встреча стро­и­телей Боль­шого Ферган­ского канала с удар­ни­ками стро­и­тель­ства Волго-Донского судо­ход­ного канала»; «Дети неба» – Герой войны летчик Абусамат Тайматов, 9 мая 45-го доста­вивший в Москву Акт о безого­во­рочной капи­ту­ляции Германии и Знамя Победы» – на аэро­дромном поле бесе­дует с первыми пара­шю­тист­ками-узбеч­ками Атау­ла­евой, Мирба­ба­евой и Балтабаевой»…
За эту серию картин Яков Фельдман был удостоен звания «Заслу­женный художник Узбек­ской ССР». Был бы не евреем, а узбеком, навер­няка, дали бы «народ­ного».
Работы Фельд­мана неод­но­кратно экспо­ни­ро­ва­лись в Третья­ков­ской галерее и дважды в Буда­пеште и в Софии – на выставках, посвя­щённых дости­же­ниям Совет­ского Союза в области искусства.
После развала СССР Яков Фельдман остался не у дел. В бывшем сквере рево­люции в Ташкенте (ныне сквер Амира Темура) по доступным ценам пред­ла­гает всем жела­ющим (в присут­ствии заказ­чика) нари­со­вать их каран­дашные портреты.

Ассалом, рус халқи, буюк оғамиз!

Не могу сказать, что мое детство было таким уж безоб­лачно счаст­ливым. Когда учился я в четвертом классе, отец купил радио­при­емник «Балтика». Утро начи­на­лось с Гимна Узбек­ской ССР.
Ассалом, рус халқи, буюк оғамиз,
Барҳаёт доҳиймиз Ленин, жонажон!
Привет­ствую тебя, русский народ, наш старший брат!
Славься, вождь бессмертный, Ленин наш родной!
Вслед за Гимном шёл урок утренней гимна­стики. Сонного, отец стас­кивал меня с постели. Вёл урок Николай Гордеев. «Приго­товь­тесь к выпол­нению гимна­сти­че­ских упраж­нений, – вещал Гордеев. – Выпря­ми­тесь… Голову повыше… Плечи слегка назад… Глубоко вздох­ните… На месте шагом марш»!
Гордеева я нена­видел больше, чем Олим­пиаду Алек­се­евну. Особенно зимой. Когда в нашей небольшой саманной мазанке буржуйка только-только начи­нала нагре­ваться. В комнате плавали слои густого дыма, а в ведре с водой плавала тонкая ледяная корочка.
– Гриша, пощади ребёнка! – просила мама.
Но отец был неумолим. Он мечтал сделать из меня спортсмена.
Гимна­сти­че­ский урок завер­шался расти­ра­нием холодным мокрым полотенцем.
После таких уроков я болел ангиной, громко кашлял и сопливился.
Спортсмен из меня так и не получился…

Еврей­ский йелэд

Как-то Яшкин дедушка спросил меня, знаю ли я идиш. Я ответил, что не знаю.
– А твои родители?
– Знают, но дома говорят по-русски.
– Почему?
– Не хотят, чтобы слышали соседи.
– А сам ты хочешь гово­рить на идиш?
– Хочу!
– А что соседи гои скажут? Не боишься?
– Я гоев не боюсь!
– Молодец, ты смелый мальчик! Начну тебя учить.
По такому случаю я спросил у дедушки:
– А можно, я примерю вашу кипу?
– Бэтах! – согла­сился дедушка. – Конечно, можно!
Я надел кипу и посмот­релся в зеркало.
– Вылитый еврей­ский йелэд! – Воскликнул дедушка Рувим. – Лэ-шана ха-баа биру­шалим! («В следу­ющем году в Иерусалиме»).
– А Иеру­салим от Ташкента далеко?
– Далеко, малыш. Но мы с тобой обяза­тельно туда поедем!
Прибежав домой, я рассказал роди­телям, что в будущем году мы с дедушкой Рувимом отправ­ля­емся в Иерусалим!..
– А дедушка Рувим об этом знает? – спро­сила мама.
– Он сам мне предложил!
Мама улыбнулась:
– Вот и хорошо. К буду­щему году я еще успею собрать тебя в дорогу. А где нахо­дится Иеру­салим, он тебе сказал?
– Сказал, что от Ташкента очень далеко…

Ново­годние китай­ские кальсоны

С наступ­ле­нием зимы мама застав­ляла, чтобы я носил каль­соны. Я отча­янно сопротивлялся.
– Пусть каль­соны носят старики!
Но она была неумолима:
– Без кальсон ты из дому не выйдешь!
Прихо­ди­лось подчиняться.
Окон­ча­тельно я возне­на­видел эти чёртовы каль­соны в десятом классе, когда влюбился в Талю, одно­класс­ницу. Но признаться не решался. Кто я, и кто она?! Я – маль­чишка с Узга­риша. Невы­со­кого росточка, застен­чивый, нескладный, сын скром­ного бухгал­тера. И она – краса­вица, коро­лева класса, свободно гово­рящая на англий­ском и на идиш, дочь цехо­вика. Что она нашла во мне, не знаю.
Мы с ней плато­ни­чески дружили. После уроков гуляли на «Комсо­моль­ском озере», рядом с Беш-Агач­ским рынком. Я угощал её узбек­ским куртом (солёный сушёный шарик из творога) и сливочным мороженым.
Часто вместе гото­вили уроки. Моя мама в ней души не чаяла.
Прибли­жался Новый год. Таля пред­ло­жила его встре­тить у неё. Роди­телей не будет, уедут на два дня к прия­телям в Чирчик.
– А в свою компанию ты разве не идёшь?
– Пригла­шали. Отказалась.
– Почему?
– Этот Новый год я решила встре­тить наедине с тобой. Приходи, я буду ждать…
Я сообщил роди­телям, что Новый год буду встре­чать у Тали.
– Вот и хорошо, – обра­до­ва­лась мама. – Но учти, на улице мороз. Без кальсон я тебя не отпущу.
О каль­сонах я и слышать не хотел. Разго­релся спор. В пере­палку встрял отец.
– Или без кальсон ты оста­ёшься дома, или к Тале ты идёшь в кальсонах!
С отцом спорить было беспо­лезно. Пришлось надеть новые, с начёсом, китай­ские трико­тажные каль­соны. Сире­не­вого цвета.
Таля меня уже ждала. На ней было бирю­зовое прита­ленное платье с широкой юбкой, как у Людмилы Гурченко из «Карна­вальной ночи», высокая причёска под «Бабетту». Я был в ленин­град­ских скоро­хо­дов­ских ботинках и в кургузом пиджачке ташкент­ской швейной фабрики «Красная Заря».
Мы сели за стол, открыли «Совет­ское шампан­ское». Вклю­чили патефон. Поста­вили пластинку Козина.
Сияла ночь, в окно врыва­лись гроздья белые,
Цвела чере­муха, О, как она цвела!
Тебя любил, тебе шептал слова несмелые,
Ты в полночь лунную мне сердце отдала.
Таля напол­нила фужеры:
– Я зага­дала: в эту ночь мы с тобой должны стать взрос­лыми… Ты пони­маешь, о чем я говорю?..
Я вздрогнул, уронил на пол фужер. Он разбился. Я бросился соби­рать осколки. Но она меня остановила.
– Это к счастью…
Ровно в полночь Таля подня­лась из-за стола. Прошла в свою комнату. Сдёр­нула с кровати покры­вало, зашто­рила окно, вклю­чила на стене ночник, сняла с себя «карна­вальное» прита­ленное платье и, остав­шись в неглиже, легла в постель.
Я остол­бенел. Впервые я увидел обна­жённое женское живое тело. У меня от страха затряс­лись поджилки. (Хотя я до сих пор не знаю, где они нахо­дятся, и какие из себя эти самые поджилки). Она лежала на спине, ладо­нями прикрыла груди, смот­рела в потолок и как будто бы молилась.
– Разде­вайся и ложись, – сказала Таля.
– Куда?..
– Ко мне.
У меня, как у той вороны из крылов­ской басни, в зобу дыханье спёрло и зако­ло­ти­лось сердце. И не потому, что я был на волоске от интим­ного контакта. В конце концов, рано или поздно, это должно было случиться. А только потому, что на виду у Тали я должен был снимать кальсоны.
– Таля, извини, я сейчас вернусь…
Я выбежал на кухню. Стащил с себя каль­соны, связал тугим узлом и, распахнув окно, запу­стил в соседний двор. Но каль­соны, как назло, заце­пи­лись за ветку дерева и на ней повисли.
Я выскочил во двор, залез на дерево, попро­бовал их снять.
На мою беду на пороге появи­лась Таля.
– Что ты делаешь на дереве?!
– Пытаюсь снять каль­соны. Ты не знаешь, чьи они?
– Не знаю. Наверное, ветром принесло. Красивые. Они тебе понра­ви­лись? Возьми себе. Считай, что это ново­годний мой подарок. И возвра­щайся в дом! Я жду тебя.
Я снял с дерева каль­соны и пере­бросил их через дувал.
В дом я не вернулся. Так и ушел от Тали девствен­ником, и оста­вался им, пока не стал студентом.
Но об этом я расскажу как-нибудь потом…

* * *
Промча­лись годы. Я давно живу на ПМЖ в Израиле, Яшка (теперь он Яков Соло­мо­нович) живёт по-преж­нему в Ташкенте. Нет-нет, и приле­тает в гости. Как-то прилетел в июле.
– Почему в июле? В самую жару?!
– Хочу в пустыне на камнях испечь мацу.
– А ты остался всё тем же Яшкой и совсем не изменился!
Мы обня­лись, расце­ло­ва­лись. В датишном мага­зине , купив кошерную муку и бутылку кошерной минералки,мы отпра­ви­лись в пустыню Негев. С трудом взобра­лись на Масаду, и на скале приня­лись за нашу катта-тошлар­скую мацу.
Ах, как жаль, что рядом с нами не было дедушки Рувима…

И. Малкиэль. Старая Хайфа