Две души
Я – маленькая девочка. Что такое душа неве­домо мне. Живу легко, как одуванчик, не знающий, что ему суждено разле­теться от одного лёгкого-лёгкого дуно­вения сложенных трубочкой губ.
Печалей нет в том мире, где я живу.
Мир огромен. Много радости, солнца, света…
Первый раз… когда это было?
Хоро­нили нашего соседа. Вете­рана войны Степана Алек­се­е­вича. У него после контузии была частичная потеря памяти. Он клеил коробки на карто­нажной фабрике. Вообще-то он мог не рабо­тать. Инвалид, пенсия. Но врачи реко­мен­до­вали ему трудо­те­рапию. Тихий был такой, акку­ратный, с жёлтыми от табака усами.
Но иногда… О, это иногда! Он закрывал ворота, отде­ля­ющий наш маленький дворик от узенькой улицы, мощённой булыж­ником, на которой машины были редкостью.
Степан Алек­се­евич закрывал ворота на ржавый засов, как закры­вали их на ночь – в нашем дворе храни­лись бесценные по тем временам вещи: верёвки, палки, кото­рыми подпи­рали эти верёвки, простыни в акку­ратных латках, белые подштан­ники с завяз­ками свободно трепы­ха­лись в небе нашего двора.
Он присло­нялся к воротам спиной и с какой-то отча­янной смело­стью и силой, неожи­данной для такого тихого чело­века, кричал: «За Родину! За Сталина!». И бросал в кого попало обломки кирпичей, палки, булыж­ники. Двор стано­вился полем боя, отре­занным от большой Земли. Все прята­лись по своим комнатам и пали­сад­никам. Степан Алек­се­евич был страшен.
Обычно кто-то из соседей стучал к нам, обла­да­телям квар­тиры с двумя входами – парадным с улицы и черным во двор.
Преиму­ществ, о которых посто­янно суда­чили, на самом деле, не было никаких – длинный сквозной ряд комнат, громко назы­ва­емый в архи­тек­турной семье – анфи­ладой, но без окон, с вечно горя­щими элек­три­че­скими лампоч­ками на длинных шнурах. Комнаты были проход­ными, неудоб­ными, но их было три, не считая застек­лённой веранды – барские условия. А ещё у нас был рояль. Это тоже не нрави­лось соседям. Хотя другой мебели (да простит меня бог: рояль – мебель) у нас прак­ти­чески не было. На нем стоял аква­риум, швейная машинка «Зингер», настольная лампа под оран­жевым абажуром с шёлко­выми кисточ­ками. Когда к нам прихо­дили гости, мама играла им «Утом­лённое солнце» и «Вернись в Сорренто». Гости восхи­ща­лись маминым умением, а рыбки сходили с ума. Резко всплы­вали. Подплы­вали близко-близко к стеклу и смот­рели на нас стра­да­ю­щими холод­ными глазами.
На поли­ро­ванной крышке рояля, которая совер­шенно непо­нятно почему, не служила нам ещё и зеркалом, я делала стоя уроки, что, есте­ственно, не позво­ляло мне трудиться в полную силу. Мне этого и не хоте­лось. За окном шумела и манила улица…
Так вот… Кому-то из соседей прихо­дила в голову мысль проско­чить через нас на улицу и вызвать карету «скорой помощи» и участ­ко­вого мили­ци­о­нера Анвара. Друга, совет­чика всей нашей улицы. Иногда он пил у нас чай и расска­зывал о жутких безоб­ра­зиях, которые творятся на других улицах. Мы его слушали почти­тельно и сами себе зави­до­вали. Гово­рили, что у него в кобуре насто­ящий наган.
Карета «скорой помощи» приез­жала, зачем-то лома­лись ворота, хотя проще было пройти через нас, и начи­нался финальный этап проис­ше­ствия – окру­жение бедного Степана Алексеевича.
Лысые сани­тары и возбуж­дённые соседи сует­ливо бегали по двору. Степан Алек­се­евич геро­и­чески отстре­ли­вался кирпи­чами, затем, по собствен­ному выра­жению, брался в плен. Он плевал сани­тарам в лицо и кричал: «Русские не сдаются! Они – умирают!». Ему зала­мы­вали руки и связы­вали длинным вафельным поло­тенцем. Смири­тельную рубашку я увидела только в кино.
Его увозили в дом скорби – так гово­рили взрослые. Он лежал в боль­нице долго.
Стано­вился тихим, печальным, и ему все было безразлично.
Тётя Наташа, соседка, веру­ющая, ещё не старая женщина, наве­щала его каждое воскре­сенье. Пекла пирожки с картошкой, наби­рала гранёный стакан брус­нич­ного варенья, прислан­ного из России братом Авгу­стом, поку­пала полную авоську «Бело­мор­ка­нала» и шла в боль­ницу. Только сначала захо­дила в церковь, а после боль­ницы на базар. Все было рядом – церковь, психушка, базар.
– Ему сильно лучше, – сооб­щала она всем вечером, угощая семечками.
И все обсуж­дали это, думали, может быть, ещё попра­виться, семьёй обза­ве­дётся, и лукаво погля­ды­вали на тётю Наташу, которая хоть и веру­ющая, а черта из печки вытащит и рога ему обло­мает, и давали друг другу обещания непре­менно наве­стить Степана Алексеевича.
Но никто так и не собрался…
А потом он умер в боль­нице – от решёток на окнах, как гово­рила тётя Наташи.
Степана Алек­се­е­вича хоро­нили всем двором, скинув­шись и на гроб, и на новый костюм, и на поминки, чтобы все было, как у людей. Не просто дворо­вого сума­сшед­шего хоро­нили, а героя войны, у кото­рого кроме нас, никого на свете не было.
Духовой оркестр играл траурный марш Шопена и почему-то «Вы жертвою пали». Страшно ухали медные тарелки, тяжело взды­хала латунная туба. Мы несли ордена и медали на красно-черных поду­шечках, сшитых ночью моей мамой.
Ярко светило солнце. Весело пели птицы. Степана Алек­се­е­вича, меняясь, несли все мужчины нашего двора, его одно­ногий друг с карто­нажной фабрики, пред­ста­ви­тель воен­ко­мата и участ­ковый Анвар.
В конце улицы оста­но­ви­лись, замолчал оркестр. Поста­вили гроб на бортовую машину, и несколько мужчин запрыгнув, стали прико­ла­чи­вать гвоз­дями, крышку. Звук был оглу­ши­тельный. Хотя вокруг стояла мёртвая тишина.
С клад­бища верну­лись быстро. Прощаль­ного салюта не было. Только один раз Анвар выстрелил в воздух.
Поста­вили столы во дворе. Накрыли их свежими газе­тами, разло­жили тарелки, ложки, поста­вили стопки. Напекли блинов. Сделали целый таз вине­грета. Ели, пили, пели: «Майскими корот­кими ночами, отгремев, закон­чи­лись бои…». И нетро­нутой стояла стопка Степана Алек­се­е­вича, накрытая горбушкой. Вот тогда и сказала тётя Наташа:
– Душа болит, прямо разрывается.
– Что у вас болит? – не поняла я.
– Душа.
– А где это?
– Серёдка в сердце, самая главная.
Вечером, крутясь на своей раскла­душке, пере­пол­ненная собы­тиями длин­ного дня и никак не засыпая, я спро­сила у мамы:
– Мам, у тебя душа есть?
– Есть, конечно, – мама посмот­рела на меня как-то странно.
– А у меня?
– Тоже есть, только ещё маленькая.
– А её можно было бы увидеть, как на рентгене?
– Было бы инте­ресно, но я не хочу, спи, моя хорошая.
– Ну, мам…
– Душу увидеть нельзя. Запомни: человек без души жить не может, он умирает, даже, если ещё жив.
Я пыта­лась пред­ста­вить, как выглядит душа. Мне каза­лось, что она похожа на сердце. Бьётся, волнуется…
Вдруг Степан Алек­се­евич (я совсем не испу­га­лась) присел на край раскла­душки и взял меня за руку. Рука была тёплой. «Живой!» – обра­до­ва­лась я во сне.
– У тебя будет две души – твоя и моя. Бывают же две макушки. Счита­ется, что это на счастье. Я тебе свою оставлю.
– А две разве бывают?
– Когда человек живёт, все бывает. Лишних душ не найдёшь. Пригодится.
Так я и живу с двумя душами. Одна – вечно утом­лена, сует­лива и обид­чива. Ей не нравится оболочка, в которую заклю­чена. Не туда залетела.
Другая, как вечный фонарик, с бьющим вдаль ярким лучом. Без света не сразиться с жизненной тьмой, не побе­дить обсто­я­тельств, не напи­сать важных слов. Душа может все - осве­тить, согреть и возвы­сить. Если она есть, конечно…