Как и евреи за 2000 лет, поляки за свои 150 лет без государственной жизни не растворились в окружающих этносах, а сохранили свою идентичность: язык, культуру, обычаи, религию и самое важное – твёрдую веру в возрождение своей страны. Государства не было, но была польская литература и польская музыка, польская галантность и польский гонор. Разила врагов свободы шпага Костюшко, болело и творило музыку сердце Шопена, светился в лабораторной темноте радий Марии Склодовской-Кюри.
Польским аналогом еврейской молитвенной мечты: в следующем году – в Иерусалиме, – был созданный в самом конце XVIII века гимн: «Ещё Польска не сгинела». Гимн пели дома за рождественским праздничным столом, на уличных демонстрациях и на студенческих сходках, но громче всего – в чистом поле, где инсургенты насмерть бились с русскими карательными войсками.
Неудивительно, что когда в 1918 году мечта материализовалась и стала явью, то патриотическая эйфория зашкаливала. Особо горячей народной любовью была окружена армия. Польские и еврейские портные одели её в самую красивую в Европе форму. Особенно хороши были фуражки-конфедератки с четырёхугольным квадратным верхом. Старый циник «тигр» Жорж Клемансо ворчал, топорща недовольно седые кустистые брови: «опереточная армия». Он не верил тому, что эти щёголи смогут остановить рвущиеся в Европу большевицкие орды. И был не прав.
Армия получилась совсем неплохой. И уже в 1920 году произошло событие, названное впоследствии «чудом на Висле». Польское войско маршала Пилсудского остановило под Варшавой и повернуло вспять прожаренную в огне российской гражданской войны Красную Армию маршала Тухачевского. Так что в знаменитой советской песне: «Иркутск и Варшава, Орёл и Каховка – этапы большого пути» – Варшаву лучше бы и не вспоминать. Поражение армии было сокрушительным, отступление – беспорядочным, потери – огромными.
Хороши у молодого государства были не только солдаты.
Важный вклад в победу на Висле внесли польские учёные. Профессора знаменитых Варшавской и Львовской математических школ Лесневский, Мазуркевич и Сертинский со своими аспирантами сумели расшифровать код радиограмм наступающей Красной Армии.
Гораздо слабее военного было политическое руководство. Когда банкетно-букетно-мазурочный период закончился, национально-патриотическая власть взялась за решение двух важнейших проблем. Первой была территориальная проблема. Национал-патриоты считали территорию, отведённую государству Версальским договором, подписанным и польской делегацией, совершенно недостаточной.
Велась шумная и на высоких тонах пропаганда за возвращение всех прежних исконно польских земель. Возрождённая Польша претендовала таким образом на территорию несколько большую Речи Посполитой времён её господства в Восточной Европе. Требования подкреплялись солидным числом бережно сохранённых старинных грамот, договоров и набором карт ХVII века.
Лозунгом этой идеи стало знаменитое: «Польска – от можа до можа». То есть: Польша – от Балтийского моря /на котором в Восточной Пруссии имелся пока только открытый конец тонкой кишочки Данцигского коридора – город Гдыня/ до моря Чёрного /где никогда не было ничего/. Пропаганда называла литовский Каунас польским городом Ковно, правобережную Украину – Киевским воеводством, как это и можно было прочесть на старинных картах. От замены одних слов на другие было мало проку. Забрать, что хотелось, можно было только развязав и выиграв войну. Но и слов было достаточно для разжигания вражды с соседями.
Второй по важности была национальная проблема. Составленная из трёх областей, 150 лет, пребывавших частями трёх разных империй, новая Польша была многонациональным государством. По переписи 1938 года население Польши составляло 35 млн. человек: 20 млн. поляков, 7 млн. украинцев, 3 млн. белорусов, 3 млн. евреев, 1 млн. немцев. И вот, печалилась пропаганда, польские патриоты у костра на привале после боя с русскими или прусскими карателями, в остроге или в Сибирской ссылке – страстно мечтавшие о возрождении государства для своего, для польского народа, получили взамен вавилонское столпотворение. И если 10 млн. украинско-белорусских схизматиков проживали, в основном, на хуторах и в сёлах, то 3 млн. евреев были преимущественно горожанами и составляли 30% населения Варшавы. Они жили, по большей части, на своей, еврейской окраине города, плотно заселив все эти Островские, Волынские и Крахмальные кривоватые и грязноватые улицы, торговали и торговались в Налевках, толпились по своим многочисленным праздникам у большой синагоги на Тломацком, где пели лучшие в Европе канторы.
Однако немалое их число можно было встретить и в самом центре гордой столицы: на Маршалковской и на аллеях Иерусалимских, на площади Старо Място, где они особенно назойливо мозолили глаза и плохо действовали на чувствительную нервную систему потомков Потоцких, родственников Радзивиллов и свойственников Сапег. По этой причине потомки и родственники, при всем хорошем европейском воспитании и природной аристократической сдержанности, нередко срывались. И случалось им в состоянии аффекта выбрасывать порой из кинотеатров, кофейных заведений и ресторанов, а также на ходу из новеньких опрятных варшавских трамваев – зарвавшихся, позабывших своё место, картавых пархатых наглецов. Вслед наглецам раздавалось негромкое и недолгое характерное шипение, связанное с фонетическими особенностями польского языка.
Ничто не ново под луною. Давно, две с половиной тысячи лет назад царственный Экклезиаст сокрушался: все, что есть – уже было, было! И все, что ещё будет – было тоже.
В 1919 году под давлением держав-победителей Мировой войны польскому правительству пришлось подписать «Договор о Польских меньшинствах», где торжественно провозглашалось равенство прав и обязанностей всех граждан возрождённой страны, вне зависимости от национальности и вероисповедания.
В Договоре особо оговаривались права польских граждан Моисеева Закона[8]: государственное финансирование еврейских школ, обеспечение права на субботний отдых / за исключением военнослужащих/, строгий запрет на любого рода дискриминации и процентные нормы. Договор, скрипя крепкими молодыми зубами, подписали, но не для того чтобы его соблюдать. Не подписать – не могли. Стране, зажатой между всегда опасной Германией и большевицкой Россией, угрожавших самому существованию нового государства[9], необходимы были сильные союзники и опекуны. Подписали, чтобы оградить национальное правительство от занудных поучений Ллойд – Джорджа, инспирированных английскими Ротшильдами, и от ханжеских благоглупостей американского президента Вильсона. Отец рассказывал, как сам факт подписания договора, возбудил до предела правую польскую прессу. Националистов возмущало грубое вмешательство во внутренние дела суверенного государства и позорная практика применения двойных стандартов: пусть они сначала там, у себя, разберутся со своими индусами, арабами и неграми, а потом приходят учить нас, переживших русское и немецкое угнетение, как нам обращаться со своими собственными евреями. Пусть они сначала там, у себя, в Лондоне поселят 300 тысяч еврейских торговцев, маклеров, аферистов, нищих бездельников и явных большевицких агитаторов – вот тогда мы и послушаем внимательно то, что они нам скажут. Реальная же, простая и понятная, но неблизкая цель сводилась к созданию светского /но с сильным католическим уклоном/, демократического польского государства для польского народа. Всех родственных славян предполагалось постепенно ополячить, а всех евреев как можно быстрее вытеснить из страны /предполагалось – путём эмиграции: бедных и безработных – в Америку, сионистов – в Палестину, коммунистов – в Большевицкий Биробиджан, остальных – в Уганду, на Мадагаскар, на Луну, на Марс, к чёрту, к дьяволу, в вонючую дупу – куда угодно, лишь бы прочь отсюда, раз и навсегда/.
Все уже было, все… Не знаю, как вам, а мне грустно, господа, хотя иногда и грустно, и смешно. Но смешно – это не значит весело.
Отец помнил, что дело не сводилось только к истеричным газетным писаниям и пустопорожним дискуссиям польских и еврейских депутатов в сейме. Все часто сменяемые польские правительства не оставляли попыток намеченного решения еврейского вопроса. Обращались, без особого успеха, к правительству Великобритании с просьбой увеличить для польских евреев-сионистов квоту эмиграции в подмандатную Палестину. Опытные в такого рода делах британцы, управлявшие пассионарным арабским и еврейским населением по давно отлаженной системе «разделяй и властвуй», говорили полякам и сионистским вождям вежливые и сочувственные слова, которые можно было трактовать трояко, но нарушать равновесие в пользу евреев и ссориться с арабами не собирались. Их эффективная для своего времени колониальная политика, заложила в 30-х годах фундаментальные основы ближневосточного конфликта, ставшего причиной нескольких арабо-израильских войн и неразрешённого до сих пор. Получив обидный поворот от британских ворот, польские правители решили поддержать правых /ревизионистских/ сионистов Жаботинского. Отец вспоминал как за год до войны он, с несколькими друзьями, присутствовал на Варшавском съезде сионистской молодёжной организации Бейтар, на том его заседании, где произошла жёсткая дискуссия престарелого Жаботинского с молодым лидером Менахемом Бегином, критиковавшим признанного вождя крайне правых с ещё более правых позиций. Жаботинский сказал ему в сердцах, что если он намерен остаться при таких запредельных взглядах, то ему лучше утопиться в Висле. Бегин взглядов не поменял, топиться не стал, а через сорок лет стал премьер-министром Израиля.
Разумеется, все эти понятия о левом и правом относительны и склонны к смещениям под действием ветра времени. Так, ультраправые взгляды ныне покойного Бегина, считавшиеся не так уж давно почти маргинальными, в настоящее время присущи респектабельному центру израильской политики.
Что касается отца, то он в то время правых взглядов не разделял, более сочувствуя социалистическому, очень популярному в предвоенной Польше БУНДу и лево сионистской партии Поалей Цион. А на тот съезд пошёл, чтобы просто поглядеть на вождей и послушать знаменитых своим красноречием ораторов. Польские власти негласно поддерживали ревизионистов и в их усилиях по организации нелегальной еврейской эмиграции в Палестину, и в вооружённой борьбе с колонизаторами. Они помогли организовать на своей территории военное обучение бойцов боевых отрядов «Иргун цвай леуми», которых британцы считали террористами, и даже поставляли для них в Палестину деньги и оружие.
Казалось, что большее понимание своих проблем с евреями поляки могут найти у своих давних, с наполеоновских времён, друзей – французов. Действительно, незадолго до Второй мировой войны французский министр заморских территорий Мариус Муте предложил передать Польше в полное колониальное владение подвластный Франции огромный остров Мадагаскар, для постепенного выдворения туда всего её трёхмиллионного еврейского населения.
Отец помнит, как активно обсуждался этот фантастический проект в польских и в еврейских кругах. Была даже сочинена шутливая, вроде: «чунга-чанга чудо остров, жить на нем легко и просто…» песенка о переселении в эту сказочную обитель. Однако направленная правительством в 1937-м году на Мадагаскар смешанная по составу польско-еврейская комиссия нашла этот поливаемый муссонными дождями, населённый низкорослыми малагасийцами и хвостатыми лемурами тропический остров мало пригодным для еврейской эмиграции. Но без всякой комиссии и среднему еврейскому уму было понятно, что прижимистые французы не отдавали бы этот Мадагаскар просто так задаром, если бы он годился хоть на что-нибудь путное /типа: на тебе, боже, что мне не гоже/.
В результате между двумя войнами из Польши во все четыре стороны света эмигрировало лишь несколько жалких процентов её еврейского населения.
В тот предгрозовой период времени обнаглевшим от горького глотка свободы польским евреям инкриминировалась, помимо классически полного списка, ещё и нелюбовь к новой Польше, подогреваемая пропагандой из большевицкой России с её еврейскими министрами, еврейскими партийными вождями и еврейскими генералами. Надеюсь, что мой читатель уже понял, как трепетно я отношусь к правде во всех её разновидностях. Так вот, это чистая правда: было, было такое аномальное двадцатилетие 1917-1937, когда в СССР евреи могли-таки стать кем угодно, а еврейского вопроса, в его строгом смысле, не было. Но колесо истории крутилось туда куда надо, и в 1967-м году в городе Рязани евреев как бы и не было вовсе /я там не видел ни одного, за сомнительным исключением Котова – Каца/, а еврейский вопрос не только был: задавался, требовал ответа по существу, глядя прямо в глаза, но и стоял там особенно остро.
Чистая правда доходила и до того, что польским высокородным аристократам из руководства министерством иностранных дел приходилось в то время вести переговоры с соответствующим советским наркоминделом Максимом Максимовичем Литвиновым. Было совершенно точно известно / о, эта знаменитая снайперская национал-патриотическая точность/, что под этим пристойным псевдонимом скрывается польский / надо же… ещё и польский, пся крев холера! / еврей Меер–Генох Валлах из городка Белосток, где он родился в семье мелкого торговца и учился в хедере.
В 1939-м году в оккупированном Красной Армией Львове отцу показали и еврейского генерала: моложавого, стройного, с модной в то время квадратной полоской усов над верхней губой. Это был кавалеристский, а в последствии – прославленный советский танковый генерал Семён Моисеевич Кривошеин. Он был участником, совместно с другим знаменитым танкистом – Гейнцем Вильгельмом Гудерианом, парада дружественных армий победителей в Польском городе Бресте. Товарищ Сталин почему-то решил поручить эту важную миссию советскому генералу, несомненно, еврейской национальности, одному из последних, оставшихся после тщательной зачистки 1937-го года. Почему?
Я перебрал несколько вариантов, но однозначного ответа не нашёл. Учитывая весёлый нрав Иосифа Виссарионовича, остановился на том, что вождь решил просто так пошутить, посмеяться чуток над слишком уж пока удачливыми союзниками и маленько подпортить им праздничную трапезу своим кошерным пряником. Но с товарищем Сталиным всегда все непросто. Он высоко сидел и с стратосферной высоты далеко глядел. Возможно, и по поводу своих еврейских подданных он решил таким образом повеселиться, а заодно и намекнуть обидчивому и злопамятному фюреру – кто в 1945-м будет смеяться последним. Ну а что думал о Брестском братании во время и после Отечественной войны сам генерал Кривошеин? Темно это, блевотно и муторно… Как писал один поэт и добавили другие: смешались в кучу кони, люди, гифилте фиш и хрен на блюде, а в чистом поле под Москвой, где гром гремел и выла вьюга, два танкиста – два недавних друга, смертный бой вели между собой.
Особо опасной считалась еврейская приверженность к безудержному деторождению, намного превосходящая польскую. И это /о, ужас! / в условиях такой ущербной демократии, где один человек /любой! и еврей тоже/ – один голос.
Вот какими миазмами наполнен был воздух, которым дышал мой отец в детстве и юности, в славном городе Варшаве на улице Медников. Улица эта не входила в еврейскую часть города и в 1940-м году в гетто не была включена. Но небольшое число еврейских семей проживало и там, в старом квартале польских и еврейских ремесленников.
Многодетная семья деда Элиаша /отец был четвертым из шести детей /была традиционно еврейской, строго соблюдавшей субботу, еврейские праздники и требования кашрута. Семейный достаток был весьма скромным. Не голодали, но по-настоящему сытным и вкусным был только субботний ужин. Младшие дети донашивали одежду и обувь старших детей. Зимнее пальто с цигейковым воротником считалось важным достоянием. Небольшие денежные суммы регулярно откладывались на извечный еврейский чёрный день.
Основной доход семьи давал расположенный на первом этаже того же четырёхэтажного доходного дома небольшой магазинчик. Он являлся приданным бабушки, происходящей из весьма состоятельного по местечковым меркам Пинчува семейства Вайсблюм, и торговал, среди прочих дешёвых мелочей, по лицензии, купленной у поляка ветерана войны, табачными изделиями, спичками и солью[10]. Дед Элиаш был искусным потомственным переплётчиком, но заказы от белобородых учёных владельцев старинных тяжёлых фолиантов, наполненных многословной мудростью Рамбама, Раши и всевозможных Гаонов, были нерегулярными и давали лишь небольшой приработок к торговле.
Дед приучил отца, как прежде и двух других своих сыновей, к этой кропотливой медленной работе с телячьей кожей, пергаментом, бархатом и медными застёжками. В детстве у меня было несколько зачитанных до распада любимых книг, возвращённых отцом к жизни с помощью клея, картона и коленкора. Однако профессиональным переплётчиком отец не стал.
Он был единственным ребёнком в семье, получившим кроме начального еврейского, ещё и светское образование в государственной польской семилетней школе. Его родным языком был идиш, но и польским он владел в совершенстве, как впоследствии и русским. Отец вспоминал каким трудным для деда было решение о польском образовании для его сына. С одной стороны, он понимал, что без этого в Большом Городе тяжело. С другой стороны, он понимал также, что за этим появится соблазн перейти от тысячелетнего еврейского родного к гойскому чужому. Многочисленные примеры таких переходов были ему известны. Но, повздыхав, он решился на этот сомнительный эксперимент, допустимый разве только в многодетном семействе. Он решился, но сомнения его со временем только усиливались. Он видел отца в компании не только с еврейскими, но и с польскими парнями, и даже/о, ужас! / с польскими девицами. Он подозревал отца, и не без оснований, что тот не всегда соблюдает кашрут, а, возможно, заходит с друзьями в кавярни или в дешёвые польские ресторанчики где-нибудь в районе Старого Мяста, на узких улочках, пропахших хорошим кофе и свиными отбивными. Он думал, что по воскресеньям отец ходит если не на собрания Бундовских безбожников, то к каким-то сомнительным сионистским социалистам или в дансинг клуб, где танцуют танго и фокстрот. Дед боялся, что такого рода новации могут погубить отца. Но они, в конечном счёте, спасли ему жизнь. А то, что так беспокоило деда хотя и имело место, но вовсе не составляло основу отцовской жизни. Окончив учение в тринадцать лет, он даже и не мечтал о дальнейшем платном образовании, а сразу пошёл работать и работал по десять часов в день шесть дней в неделю. Местом работы отца была старая, с заслуженно устойчивой репутацией, фирма по оптовой торговле простыми механизмами и простым инструментом, необходимыми для крестьянского хозяйства. Фирма принадлежала большому семейству австрийских евреев Фройдов /Фрейдов/, из которого был и знаменитый на весь мир психолог, психиатр и изобретатель психоанализа[11] Зигмунд Фрейд.
Отец работал добросовестно и за пять трудовых лет вырос от курьера на побегушках, до клерка, ответственного за содержание одного из небольших хранилищ товара. В 1938-ом хозяин предложил ему во Львовском филиале фирмы более ответственную работу, с большим окладом и предоставлением оплачиваемого фирмой жилья. Он обратился за разрешением к деду. Тот, неожиданно легко согласился. Отец перебрался во Львов, где через год его и застала начавшаяся Вторая мировая война.
[8] Так, без слова «еврей» обозначалось еврейство в довоенных польских паспортах, где вместо графы «национальность» была графа «вероисповедание». В этой графе польским гражданам Закона Маркса–Энгельса–Розы Люксембург писалось: «атеист».
[9] Через 20 лет, в октябре 1939-го года, Молотов на 5-ой сессии Верховного Совета СССР говорил: «Правящие круги Польши немало кичились «прочностью» своего государства и «мощью» своей армии. Однако оказалось достаточным короткого удара по Польше со стороны сперва германской армии, а затем — Красной Армии, чтобы ничего не осталось от этого уродливого детища Версальского договора.
[10] Для поощрения польских граждан еврейского закона к продолжению жизни по их закону в какой-нибудь другой стране, власти использовали и экономические методы. Им было известно, что многие еврейские семьи жируют от доходов по продаже трёх вышеперечисленных предметов ширпотреба. И тогда на торговлю ими была объявлена государственная лицензия, которая выдавалась только инвалидам и ветеранам войны христианского закона. Но гордые шляхтичи не умели и не любили торговать. Они предпочитали продавать свои лицензии тем же евреям.
[11] Мир тесен, и в 1992-ом году в Париже организаторы международной конференции по взаимодействию атомных частиц с веществом поселили меня в маленькой старой гостинице с допотопным медленным скрипучим лифтом, в маленьком номере, почти полностью занятом огромной кроватью. Но на двери этого номера имелась блестящая металлическая табличка: «В этом номере в 1922 году проживал великий Зигмунд Фрейд». Не слишком богатый, надо полагать, был человек.
