Я был неправ, успехи израильского сельского хозяйства, одного из лучших в мире, теперь хорошо известны. Признаю также, что и удивляться здесь по здравому размышлению не приходится. Ну чем же ещё можно добыть пропитание в стране, где не имеется запасов угля, нефти, природного газа[9], никеля, меди, золота, платины, урана, железной руды, рубинов, алмазов и прочих драгоценных и полудрагоценных камней, необъятных лесов ценной древесины и огромных озёр пресной воды. Но я сейчас более о другом, да и не моё это дело. Нашу делегацию привезли в очередной процветающий кибуц, расположенный на этот раз в северной части пустыни Негев. Все показали и все объяснили подробно и правдиво, найдя для общения с нами русскоязычного кибуцника. Это был Бессарабский еврей, примерно мой ровесник. Может быть потому, что бабелевские времена прошли, он не был ни жовиальным, ни пузатым, а совсем наоборот – немногословным, тонким, высушенным жарким пустынным солнцем, не слишком весёлым, и в своей большой, с загнутыми кверху полями ковбойской шляпе, похожим на кого-то из героев голливудской «Великолепной семёрки». В начале 70-х он окончил в Кишинёве Институт сельского хозяйства, специализируясь по виноградорству, но здесь занимался, в основном, молочным животноводством. Он рассказал, что в молочном стаде его кибуца надои, как и в среднем по Израилю, 12000 литров молока от коровы в год. А в Молдавии, когда он её покидал, было чуть более 2000 литров. Там, напомнил он, махнув рукой в сторону Средиземного моря, за удой в 6000 литров давали Героя Социалистического Труда, а здесь мы таких коров выбраковываем. Ковбой снял свою ковбойскую шляпу, обнажив рано облысевшую голову, сдул со шляпных полей принесенную ветром из пустыни тонкую желтоватую пыль и прибавил с усмешливой грустью: там он мог бы быть уже и дважды героем и ему в Бендерах поставили бы памятник при жизни, хотя природу не обманешь и у коров здесь жирность молока вдвое меньше той, что была у молдавских буренок.
Но жирность израильского молока меня мало волновала. Я знал: в современном Израиле кибуцы не являются самым эффективным способом организации сельского хозяйства, что среди них есть немало и убыточных, и что при сильном уклоне вправо в современном Израиле их считают пережитками изживаемого вместе с социалистами социализма. Но по сравнению с нашими спивающимися колхозами и брошенными умирать вместе с последними стариками деревнями… и я спросил земляка моей родни:
– Как ты думаешь, почему у вас здесь так разумно с кибуцами все срослось, а у нас с колхозами – полный провал? Это потому, что советское государство жестко и жестоко все регламентировало и за копейки все выращенное отбирало?
Я приготовился к уже не раз слышанному приевшемуся разговору о различии национальных характеров и ценностных ориентиров, но ковбой смотрел в корень:
– Да. Поэтому тоже. Но самое главное в другом. Хотя в кибуцах общего ещё больше, чем в колхозах, сути дела это не меняет. У нас в кибуцы шли только те, кто сам этого хотел, а в СССР в колхозы гнали всех подряд, ломая через колено. Людей, которые хотят и могут так коллективно жить и так сообща трудиться – немного. Их никогда и нигде не было, как установили психологи, более 5% от всего трудоспособного населения. Но они были всегда и раньше были большинством разве только среди тех, кто уходил от мира в монастыри.
Большинство и наших детей не приемлют кибуцной организации жизни, и мы их, повздыхав, отпускаем. Но не так уж мало и остаётся. Кибуцники – это специфический, но качественный человеческий материал, особенно полезный в плохие и опасные времена. Разумеется, теперь, когда малярийные болота осушены и пустыни обводнены, можно, наняв привезённую из восточной Азии дешёвую рабочую силу и жестко экономя на всем, хозяйствовать и более эффективно. Но в сороковых годах и ранее было нельзя и некому. Вот так и всегда: мавр сделал своё дело, мавр может уходить.
Пожимая его жёсткую сухую руку, я подумал, что он, гибкий и почти чёрный от палящего над Негевом солнца, и правда, более похож на мавра, чем местные марокканские евреи. Прощаясь, я спросил его: не слышал ли он у себя в Бендерах что-нибудь о Гецеле Кляче. Он не слышал, но помнил: мать его говорила, что её брат, тяжелораненый на фронте и умерший в начале 50-х, трудился до войны в Бендерах на большой еврейской винодельне.
Однако нанимал его на работу не еврей, а русский – какой-то бывший белогвардейский офицер. Только через несколько месяцев уже дома в Ташкенте я, вспомнив по случайному обстоятельству тридцатилетней давности разговор моей матери с её близкой подругой – соседкой, понял о каком офицере там шла речь. Соседка Людмила Израилевна – учительница истории в школе, хотела узнать: почему мать зовёт моего отца странным и смешным именем «Кока», совсем не похожим на его истинное /как она думала/ имя «Филипп». И мать рассказала…
Ей было одиннадцать лет, когда это случилось. В один из ещё холодных весенних вечеров сторож-старик Мирча сообщил деду: его хочет видеть какой-то неизвестный пожилой человек, одет как простой, но говорит по-русски как господин. Гость снял в прихожей потёртую бекешу, под которой оказался офицерский китель, снял молдавскую барашковую шапку, пригладил рукой тронутые сединой кудри. В этот момент вышедший из кабинета навстречу ему дед радостно вскрикнул, сразу узнав его и после более чем двадцатилетней разлуки. Это был его маньчжурский командир поручик Анненков, дослужившийся в белой армии генерала Дроздовского до полковника. Анненков рассказал свою почти обычную для тех лет одиссею. Участие в мировой войне закончил на румынском фронте, где воевал с немцами и венграми. После революции в составе организованного Дроздовским корпуса русских добровольцев[10] участвовал в знаменитом, 1300 километровом с боями, походе: Яссы – Ростов-на-Дону. Воевал на Северном Кавказе, Украине, дважды был ранен. Воевал и в Крыму, откуда в 20-м году вместе с женой и двумя детьми эвакуировался в Стамбул. Из Стамбула вместе с остатками дроздовцев перебрался в Болгарию. Там похоронил жену, которая будучи очень ослабленной после перенесённой в 19-м году испанки, умерла от воспаления лёгких. Все время испытывал трудности в поисках работы. Из Болгарии собирался направиться в Югославию, но оказался опять в Румынии. Здесь работал с перерывами рабочим в механической мастерской, клерком в пароходстве, охранником в банке. Теперь, после нескольких месяцев бесплодных поисков, просит деда помочь найти работу. Однако в Бендерах в то время с работой было даже ещё хуже, чем там, где полковник не смог её найти. Можно было просто дать бывшему командиру денег, но Гецель понимал, что так просто денег тот ни за что не возьмёт. И он предложил ему должность управляющего винным производством и жилье в виде отдельного стоящего в дальнем конце сада просторного флигеля. На самом деле дед управлял делами сам и в помощниках не нуждался, но командиру сказал, что побаливает и уже еле справляется. Анненков с радостью согласился и через несколько дней поселился во флигеле с двумя сыновьями: старшим Александром и младшим Николаем.
Сначала дед понимал это назначение лишь как благотворительный жест, но очень скоро убедился в его несомненной пользе. Новый управляющий быстро разобрался в тонкостях непростого производства, умело подбирал для него наёмных работников и самое главное – намного быстрее и дешевле улаживал дела с приставучими, винолюбивыми и взяткоемкими румынскими налоговыми властями. Экономия только по этим статьям расходов намного превышала зарплату полковника. Он трудился на этом посту вплоть до прихода советской власти, а за неделю до её установления в Бендерах ушёл с сыновьями в Румынию.
Мать была очень дружна с младшим Анненковым, с Николаем. Он был старше её всего на несколько лет, был весёлым, красивым, смуглым и темноволосым парнем, похожим более на свою покойную мать, наполовину грузинку. Отец, старший брат и все вокруг звали его детским именем «Кока», которое было галлицизмом /полученным путём сокращения и трансформации французского имени «Николя»/, популярным в XIX веке в петербургской франкоговорящей аристократической среде. Когда моя мать впервые увидела отца, она всплеснула руками и от удивления почти закричала: Кока, вылитый Кока… надо же… как похож. Так он и остался у неё навсегда… Кокой.
Я за свою долгую жизнь с такой вариацией имени «Николай» больше ни разу не встречался. Она навсегда исчезла из российского обихода вместе с так просто не берущей денег франкоговорящей аристократией. Здесь же добавлю, что и все нижеследующее о довоенном периоде жизни матери будет исходить только из запомнившихся её случайных замечаний по тому или иному поводу.
Год 1958-й. Вечер. Я, ученик седьмого класса, за обеденным столом вычерчиваю на листе ватмана к завтрашнему уроку изображение трёх проекций и общего вида детали с отверстием. Краем уха слышу из дальнего угла негромкое бухтение нашего допотопного радиоприёмника, какие-то новости из Румынии. Мать на противоположном конце стола чистит картошку, ей слышно лучше, и она в задумчивости говорит: надо же… Шурка… Шурка Бырлэдяну стал румынским министром, жаль, папа не дожил, он был бы рад. И поясняет: этот Шурка /правильное имя Александру/ из очень бедной многодетной молдавской семьи[11] был одноклассником и лучшим другом младшего из двух её братьев – Бориса.
Оба учились хорошо, Шурка даже лучше Бориса, оба хотели после окончания гимназии поступить на факультет права Ясского университета. Образование было платным и совсем не дешёвым. Бырлэдяну надеялся на помощь благотворительного фонда, связанного с румынской православной церковью, но незадолго до приёмных экзаменов фонд ему отказал. И тогда Борис попросил деда оплатить обучение друга. Дед согласился. Ему нравился этот серьёзный и способный парень, тем более что отказать Борису, не нарушая семейного равновесия, было бы трудно. Несколько лет назад он оплатил гораздо более дорогостоящее обучение в Сорбонне другу его старшего сына Иосифа. Оплатил он и обучение в ремесленном училище взятого семейством на воспитание после погрома 1907-го года мальчика, сына дальнего родственника его жены.
Министерская карьера Бырлэдяну в коммунистической Румынии мать удивила, но не очень. Он был активным сторонником единственно верного учения ещё со студенческих времён и в университете руководил подпольной группой сторонников. Брат Борис и все в материнском семействе об этом знали и если и не разделяли марксистских взглядов, то, несмотря на солидный достаток от предприятия с наёмной рабочей силой /капиталисты! /, вполне сочувствовали.
Страна была из самых бедных в небогатой восточной Европе, с огромным финансовым и культурным разрывом между малочисленной элитой и остальным населением, с назойливой националистической пропагандой, стимулирующей рост антисемитских настроений и популярность рвущейся к власти профашистской «железной гвардии». Как и в Российской империи в начале ХХ века власть не нравилась никому: ни бедным, ни богатым. Борцам с ней сочувствовали и финансово их поддерживали почти все.
Кроме того, страна была переполнена слухами о том, что там, за Днестром есть совсем другая жизнь, в которой за столом никто не лишний и по заслугам каждый награждён. Мать рассказывала, что в Бессарабии в 30-x годах каждую ночь кто-нибудь и как-нибудь переплывал, а в лютые морозы переходил по льду Днестр в расчёте на свою долю удачи и счастья на его левом берегу[12]. И если кто, вроде бывшего полковника Анненкова, пытался доказать обратное, то ему резонно возражали: на советскую сторону перебралось много народу и ни один назад не вернулся, а вот оттуда сюда никто не бежит.
Впрочем, один из «оттуда» известен по литературным данным. Переход в противоположном направлении совершил, хотя и без особого успеха, блудный сын турецкоподданного и главный герой «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка» Остап-Ибрагим– Берта–Мария–Бендер.
Но правда, в той или в иной из её разновидностей, в конце концов всплывает, как труп на весенней сбросившей лёд реке. В данном случае в её основе лежала просто разница в профессиональной подготовке советских и румынских пограничных служб. Одного такого, в 39-м ещё молодого, молдавского парня – искателя счастья, ранее недолго работавшего на дедовских виноградниках, мать узнала в пьяном хромом калеке, в Ташкенте, на Туркменском базаре в 58-м году. Он рассказал: сразу после форсирования Днестра он был арестован и допрошен. Как румынский шпион был осуждён и отправлен в Воркутлаг добывать уголь. Через год после войны ему раздробило ступню при обвале породы в шахте и его перевели на сидячую работу по ремонту одежды. Всего в местах заключения он пробыл 17 лет. Молдавский язык он почти полностью забыл, но о деде и сборе его винограда вспоминал ностальгически. А слухи… Слухи предваряли ввод советских войск.
После установления в июле 1940-го года советской власти в Бессарабии, будущего министра забрали куда-то на партийную учёбу, а его друга Бориса освободили от руководящей работы в местном банке, теперь ставшем народным достоянием. Во время войны его призвали, он был рядовым в пехоте и довольно быстро погиб. Мать любила его, часто вспоминала, очень была опечалена потерей его памятного подарка. Об этом моё стихотворение 1988-го года «Часы».
Пятьдесят четвёртого зима.
Нет, еще не нищенства сума —
Просто бедность.
И на детской коже моих щёк
Не чахотки розовый цветок,
Просто бледность.
Доктор Шепель, весел, толст и стар,
Отвергает жалкий гонорар
Без коварства:
Курицу и молока купить,
И лимон, и чай с малиной пить —
Все лекарства.
Вот везёт двенадцатый трамвай
Маму на ташкентский дальний край —
Час тащиться.
Там, оставив часики в залог,
Денег подзанять, чтоб смог сынок
Подхарчиться.
Дядя Изя жадничать не стал
И пятьсот рублей охотно дал —
Дней на десять.
Таки корпус, правда, золотой?
Ой, а что же лёгкий он такой
Надо взвесить.
Изя – наша дальняя родня.
Грязный как колхозная свинья
Хитрый малый.
От погрома спас его мой дед,
Взял в семью, где жил он много лет
Приживалой.
Точно в срок мы с мамою вдвоём
Дяде Изе долг отдать идём
В Старый Город.
Солнце, снег и чуть глаза болят,
И с сосулек капельки летят
Мне за ворот.
Дядя Изя денег не принял,
В грязных пальцах дрожь слегка унял —
Нет залога!
Чтоб твой мальчик так нам был здоров,
Ой, пришли, ой пили мою кровь
Бойся бога!
Я бедняк и сам кругом должник.
Ой, какой был хай, какой был крик —
Вплоть до драки.
Я несчастный, я больной бедняк,
Вот смотри сюда какой синяк —
Тоже враки?
Прятал он хитрющие глаза
И катилась мамина слеза
К подбородку.
И тогда я, слабый, озверел,
К плоти его грязной прикипел,
Впился в глотку.
А наглец визжал: уйми байстрюк,
Он порвёт на мне последних брюк,
Нету смены…
Чудеса
Жив! В Нью-Йорке этот человек.
Бизнесмен он.
Подарил часы те маме брат,
До войны купив на рю Мюрат
В синей Ницце.
В сорок третьем под Орлом погиб.
У меня бровей его изгиб
И ресницы.
Я работал, пил и бросил пить.
Маме все часы хотел купить —
Золотые.
Сам не знаю ждал какого дня,
Сны дурные мучили меня,
Бабы злые.
Суета сует — ей грош цена
Все смешала — лица, имена,
Сказки, были…
Вот твои часы, прости мне, мать.
Но зачем ей время наше знать
Там, в могиле.
Mister Oxman, How do you do?
Вам теперь хватает на еду —
Дряхлой кукле?
Жизнь прошла, а вы все снитесь мне.
Но далёк как кратер на луне
Остров Бруклин.
Через год после установления советской власти началась Отечественная война и румынские войска вступили в Бессарабию и Северную Буковину совместно с немецкими армиями группы «Юг». Похоронку на Бориса дедовское семейство получило уже в эвакуации.
[9] Недавно в израильской части средиземноморского шельфа были обнаружены промышленные запасы природного газа. Если они столь велики, как говорят захлебываясь от восторга дикторы брайтоновского Дэвидсон Радио, то это большое несчастье. Я, как атеист, не знаю, кто и за что такие подарки народам раздает. Но кто бы он ни был, это, с его стороны, была бы злостная антисемитская выходка и смертельно опасная пустотелая, но полная заклятыми врагами троянская деревянная лошадь.
[10] Это было небольшое, но первое воинское соединение, которое организованно, с оружием в руках встало на защиту свергнутой монархии. У него был собственный марш с припевом:
Этих дней не смолкнет слава,
Не померкнет никогда.
Офицерские отряды,
Занимали города
Ничего не напоминает? Нет? А жаль… В рамках сегодняшнего варианта пластичной российской истории можно было бы исполнять и с партизанскими отрядами вместо офицерских, а ещё лучше – соборно: православные отряды занимали города.
[11] Как я узнал много позже А. Бырлэдяну в 50-х годах действительно был министром экономики, затем министром внешней торговли. Он занимал и ряд других руководящих постов при трех сменявшихся румынских правителях, а при четвертом — Николае Чаушеску, находился в опале, после свержения диктатора на короткое время вернулся в политику.
[12] Там сейчас расположена в меру счастливая и совершенно свободная от всего, включая международное признание, Приднестровская Молдавская Республика.
