СВИДЕТЕЛЬСТВО О РОЖДЕНИИ
3.3
Вторая мировая война, начавшаяся первого сентября 1939 года, пришла в город Львов в тот же день. Прилетевшие после полудня немецкие бомбардировщики уничтожили расположенную на улице Коперника греко-католическую /т. е. униатскую[1]/ церковь Святого Духа и расположенное рядом здание семинарии. А через двенадцать дней, разорвав танковыми клиньями основные силы мужественно сражавшейся, но подготовленной к ведению, увы, прошлой Мировой войны, польской армии, немецкие войска подошли ко Львову и начали осаду города, продолжавшуюся десять дней.
Начиная с 1914-го года, будучи последовательно Австро-венгерским, Самостийно-Украинским и Польским городом, Львов подвергался осаде несколько раз. В 1920-м году город пыталась, но не смогла взять Красная Армия, ведомая будущим маршалом А. И. Егоровым и будущим генералиссимусом И. В. Сталиным. За эту победу город был награждён высшим военным польским орденом Virtuti Militari. Была ли львовская неудача одной из причин расстрела маршала Егорова в 1938-м году – неизвестно. Зато хорошо известно, какой замечательной, но недоброй памятью обладал товарищ Сталин, как терпеливо умел ждать и какие острые блюда любил готовить для гостей своего праздника мести. Поражение под Львовом ни городу, ни его жителям он не простил. Но об этом несколько позже.
С 12-го сентября четыре немецких дивизии осаждали город. Войсками львовского военного округа командовал польский генерал бригады Владислав Лангнер. Он назначил руководителем обороны города призванного из запаса генерала Францишека Юзефа Сикорского. Генералы привлекли жителей Львова к оборонительным работам. Отцовский шеф Фройд, по его собственной инициативе, передал безвозмездно военным властям имевшийся на его складах сапёрный инструмент. Отец, вместе с другими работниками фирмы, участвовал в рытье противотанковых рвов по западному периметру города. Кроме лопат им раздали, на случай появления танков, ещё и бутылки с горючей смесью, но «коктейлем Молотова» их тогда ещё никто не называл. Он говорил, смущённо усмехаясь, что это был первый в его жизни, с детством и юностью безвыездно на мощёных камнем варшавских улицах, опыт настоящей, до кровавых мозолей, работы лопатой. В течение десяти дней той скоротечной, как скоротечная чахотка, военной кампании город успешно оборонялся, отбив с чувствительными для врага потерями все атаки немецкой пехоты и бронетехники, в том числе и с участием элитной 1-й горно-стрелковой дивизии вермахта. Он мог бы обороняться и далее, но 17-го числа Советская Армия командарма /будущего маршала/ Семена Тимошенко пересекла границу и 19-го подошла к городу. К этому времени верховное польское командование уже разослало в войска распоряжение политического руководства не оказывать сопротивления Красной Армии.
Все понимали: битва за Польшу, битва один на один с хорошо отлаженной немецкой военной машиной проиграна. Но это ещё не означало, что проиграна и вся, катящаяся к статусу второй мировой, война. Ни боевой дух польской армии, ни воля польского народа к сопротивлению агрессорам не были сломлены, что дальнейший ход истории полностью подтвердил. Для продолжения борьбы нужно было вывести оставшуюся часть армии в нейтральные страны, дружественные Парижу и Лондону. Осенью 1939-го года таковыми ещё были юго-восточные соседи Польши: Венгрия и Румыния[2], проход к границам которых должна была контролировать Красная Армия.
Командование формально не союзных, но дружественных армий, предложили, почти одновременно, обороняющим Львов польским генералам, в целях прекращения бессмысленного кровопролития сдать город на вполне приемлемых, отдававших дань мужеству и стойкости его защитников, условиях. Германское предложение было отвергнуто, а советское 22-го сентября принято. Согласно официальному протоколу о передаче города Львова Красной Армии, все польские офицеры и генералы получили гарантии личной неприкосновенности, а также возможность выехать за границу в нейтральные страны. Отцовский шеф Леон Фройд решение польских генералов одобрил, полагая советскую оккупацию несколько меньшим злом для поляков и украинцев, но много меньшим для евреев. Он исходил из имевшихся у него двух источников дополнительной информации. Первым был первоклассный коротковолновый приёмник голландской фирмы «Филипс», позволявший слушать не только Вену, Берлин, Лондон и Париж, но отчётливо и Нью-Йорк на немецком и на идиш. Вторым источником были приходившие из ставшей год назад городом германского Рейха Вены письма от родных и друзей. Самую важную, обычно оброненную как бы вскользь, информацию содержали редкие и краткие послания его одноклассника, работавшего на небольшой должности в канцелярии имперского наместника Австрии – группенфюрера СС Артура Зейсс-Инкварта.
Венские родственники с удивлением и ужасом описывали беззакония и надругательства, производимые нацистами по отношению к евреям. Нацисты отбирали фирмы и магазины, квартиры и автомобили, оскорбляли, и при полном безразличии полиции, избивали и грабили евреев в публичных местах при свете дня. Мужчин и женщин заставляли мыть не только асфальт городских улиц, но и туалеты в эсэсовских казармах. Особо отмечался случай, когда эсэсовцы, пришедшие занять здание синагоги, заставили прихожан мыть туалеты, используя в качестве половых тряпок молитвенные ленты.
Рассказывая об этом сотрудникам, грузный, невысокий и лысый Леон – гурман, ценитель хорошего вина и хорошего кофе, экспансивно возбуждался и переходил на хриплый крик, задыхаясь и с хрустом заламывая короткие пальцы: «Да, рычал он, – я мог бы ещё понять, если бы это делали налитые под завязку пивом мюнхенские бездельники или гамбургская портовая шпана, или берлинские педерасты и наркоманы с Александрплац, или, наконец, какие-нибудь тупые кёнигсбергские солдафоны… но венцы, боже мой, наши весёлые дружелюбные венцы…я за них воевал, меня дважды ранило в Карпатах, брат мой воевал и погиб… этого не может… не должно этого быть». Его успокаивал старый друг и сотрудник бухгалтер
Адольф Ройтер. «Ай, Лео, ну что в них такого особенного, в твоих венцах», – шепелявил он, протирая бархоткой стекла пенсне:
– Это они раньше, до большой войны были весёлые, когда у них была Империя, слепленная из половины Европы, вот от этого Львова и до итальянского Триеста. Они её пятьсот лет собирали, по кусочку прибавляя по маленькому… принц Евгений Савойский, князь Меттерних, маршал Радецкий. А после войны что им версальцы оставили… гулькин нос оставили да собачий хвост от Граца до Линца. А Вена после войны – одна красивая голая голова без туловища… Вот и потянуло их снова в империю, хоть в какую… А этот, увы, одноименный со мной, буйный психопат-фюрер, которого все они слушают, замирая от восторга как мессию, тоже ведь не из Гамбурга, так-то… Ну, а кто виноват… Само собой… евреи виноваты. Так всегда было и всегда так будет. Странный был человек этот Ройтер. В молодости учился в Австрии и в Германии. Имел два незаконченных высших образования: по математике и истории философии. В сорок пять лет впервые женился. В сорок восемь стал религиозным евреем, учил и выучил иврит, но из еврейских регалий носил только кипу поверх седых кудрей. В компании Фройдовских сотрудников держался обособленно, но не высокомерно. Никогда не ходил с ними обедать в близлежащий дешёвый украинский ресторанчик, а жевал за рабочим столом свою кошерную куриную котлетку, запивая жидким кофе. Иногда, ни к кому конкретно не обращаясь, говорил нечто плохо понятное: – Я вчера убедился – Шпенглер прав! Европа таки закатилась… И знаете куда? Под мой старый диван. Там она и останется. её больше не будет. А будет Aфрика… Сахара… только солнце и песок, песок…
Но потом смущался и пытался превратить сказанное в шутку.
Фройд иногда настраивал свой «Филипс» и на вещающую на немецком или на польском Москву и делился услышанным с сотрудниками:
– Они обещают, как только придут сюда, всем устроить райскую жизнь, и не на том, а на этом свете, – посмеивался он и продолжал – Я знаю какой он будет этот рай… они у тех, кто не совсем нищий, все отберут, но не только у евреев, слава богу. Евреи отдельно их не интересуют, и они, уж точно, никого не будут публично избивать и заставлять чистить солдатские сортиры. Во многом он, разумный и опытный, был прав. Но далеко не во всем.
Как только советские войска вошли без боя во Львов, они сразу же нарушили данные полякам обещания. Все польские офицеры и генералы были объявлены военнопленными. У многих впереди были тюрьмы, лагеря и гигантская, на четыре с лишним тысячи расстрелянных, братская могила в Катыни. Был отдан приказ /возможно, по требованию вермахта/ воспрепятствовать сохранившим боеспособность польским воинским частям уйти в Румынию и Венгрию.
Однако 80 тысячам польских военнослужащих все же удалось перебраться в нейтральные страны. Среди них было 150 лётчиков, перелетевших на своих боевых самолётах и уже через год активно участвовавших в воздушной битве с люфтваффе за Англию. Генерал Лангнер сумел тайком перейти румынскую границу. В 1940-м он воевал во Франции, в июле вместе с британским экспедиционным корпусом эвакуировался из Дюнкерка в Англию, воевал до победы и дожил до старости. Генерал Сикорский[3] был арестован и в 1940-м году вместе с несколькими подчинёнными расстрелян в Харькове. Горе – побеждённым. Радость – победителям.
А победители много и громко радовались /Фройду, с его «Филипсом» в кабинете и венскими, тридцатилетней давности предрассудками, казалось, что плебейски пошло радовались/, и было чему. Никогда ещё в истории многочисленных войн как самодержавных властелинов Российской империи, так и её новых большевицких правителей победа не давалась столь дешёвой ценой[4]. Цена была даже дешевле той, о которой вдохновенно, как о долгожданной весне и первой любви, пел Лебедев-Кумач в ещё мирном 1938-м году:
Мы войны не хотим, но себя защитим,
Оборону крепим мы недаром –
И на вражьей земле мы врага разгромим
Малой кровью, могучим ударом.
У кумачового служителя Каллиопы – музы эпической поэзии нет и никогда не было проблем ни с формой и размером творимого изделия, ни с ласкающими слух глагольными рифмами типа: защитим – разгромим. Несколько хуже, как это видно из приведённого четверостишия, обстояли дела с творческим озарением, увы, необходимым для точного предвиденья хода грядущих событий, и совсем плохо с формальной логикой. Кроме того, его энергичный эмоциональный положительный заряд мог легко поменять знак на обратный из-за легкомысленного использования автором выражений, чреватых опасными описками и опечатками.
Начнём с логики. Даже и в наше, только ещё слегка попахивающее порохом и плутонием время, а в предвоенных тридцатых – уж и подавно, считалось: кто оборону крепит, тот строит, маскируя промеж берёз или мимоз, того или иного вида оборонительную линию. В мягком климате западной Европы что-нибудь вроде линии Мажино, а у финских хладных скал – линию Маннергейма. По завершению строительства он сидит себе в одном из её крепких бетонных бункеров и бдительно следит в бинокль за противником. Миролюбец не поддаётся на провокации, как бы его ни уговаривали, но могучим ударом отбросит врага, если тот сдуру попрёт прорывать неприступную преграду.
Миролюбец тем и отличается от войнолюбца, что никогда не полезет первым на чужую, на вражью землю – ни большой, ни малой кровью не полезет, ни-ни. Вот почему доктору Геббельсу, тогда ещё единственному во всем подлунном мире министру пропаганды, высочайшего уровня профессионалу в этом деле, ежедневно истово клявшемуся миролюбием Гитлера, придумавшему специально для Черчилля термин «поджигатель войны» /сразу же переведённый с немецкого на русский и, без указания славного имени автора, навсегда включённый в лексикон его советских коллег/ пришлось в конце августа 39-го за пределом упругости гнуть мембрану микрофона криком о наглой польской агрессии на немецкую радиостанцию в Глейвице, чтобы оправдать вторжение гитлеровских борцов за мир в Польшу. Само собой, бумага может все стерпеть, в том числе легко – и про оборону малой кровью путём упреждающих ударов по чужой территории. Но такую неаристотелеву логику мало кто правильно поймёт, а поняв неправильно – услышит не воркование белого голубя мира, а хищный клёкот стервятника. Неаристотелева логика может создать внешние проблемы. Но ещё опаснее использование выражений, чреватых по случайным обстоятельствам проблемами внутренними. В приведённом четверостишии сказано, что крепим мы оборону недаром. Понятно, что выделенным словом пиит, охотясь за премией в сталинском социальном заказнике, хотел подчеркнуть суровую необходимость укрепления обороны страны в тревожной атмосфере ожидания окончательного решения вождя по разделению соседних государств и населяющих их народов на ненадёжных друзей и заклятых врагов. Недаром здесь означает: по необходимости, не зря, с хорошо понятной целью. Но дьявол, суча кривыми козлиными ножками, прячется даже в таких мелких деталях как правила правописания.
Будьте уверены, при нашем-то спустя рукава, а зачастую – и с бодуна без опохмелки отношении трудящихся к порученному делу, да при миллионном тиражировании ура – патриотического чтива, где-нибудь во глубине сибирских руд или даже в самой столице, непременно опечатаются или от малограмотного переусердия исправят сдуру, и вылезет: оборону крепим мы не даром. И, конечно же, внутренние враги всех мастей и уклонов начнут шушукаться по темным углам и распивочным заведениям: – А на какие такие шиши нам оборону все крепят да крепят? Kонкретно – на сколько процентов от национального дохода – на десять, пятьдесят, девяносто? Может поэтому в такой богатейшей стране все мы нищие. Раньше нам говорили: эксплуататоры… отбирают, мол, все у трудового народа его эксплуататоры. Вот уже двадцать лет как тех эксплуататоров нет. И что? – И ничего… ещё даже и хуже… Хуже того плохого, которое до них, до этих, что эксплуататоров прогнали, было.
Отправят таких безответственных болтунов искать ответа на дальний северный край света. И ничего хорошего они там на приисках и лесоповалах не найдут, разве что кругозор свой узкий расширят до понимания: «мы это все, конечно, понимаем как обостренье классовой борьбы».
Однако слова – словами, а дела – делами. В результате четвёртого раздела Сталинская империя получила 50% территории Польши, где проживало 13 миллионов бывших её граждан пёстрого национального состава. В порядке убывания численности: украинцы, поляки, евреи, белорусы. Получила, затратив на это, по рыночной стоимости такого рода приобретений, всего ничего. Погибших было около тысячи человек, и те – более не от вражеского огня, а от несчастных случаев, болезней, неумелого обращения с оружием, ошибок своей, бьющей по своим, артиллерии. Потери боевой техники были также ничтожны. Советские войска вошли через 17 дней после начала немецкого очень эффектного блицкрига и загребли полезный жар чужими фашистскими руками. Такая удача в прошлом иногда доставалась другим: более всех – Британии, несколько раз – Империи Габсбургов и никогда – России.
Потери немцев тоже были хотя и невелики: 14000 убитых, около 1000 танков, 700 самолётов, 10 000 транспортных средств, но с советскими несравнимы. А Сталин получил совершенно бесплатно в придачу ещё Литву, Латвию и Эстонию. Он установил там советскую власть, с радостным нетерпением ожидаемую населением, как заверяло львовских слушателей местное, вещающее на украинском и польском, радио. Вождь уже собрался прибрать и выторгованную у Гитлера Финляндию. Но свой блицкриг у него не получился. Испортила морозостойкая упёртая чухна праздник. И Восточная Польша, и иные близлежащие пространства, отнесённые, согласно секретным протоколам пакта Молотова–Риббентропа, к сфере интересов СССР, были бесплатным сыром в фашистской мышеловке. Бойтесь данайцев дары приносящих! Но и бесплатность эта, как и все в нашем прекрасном и яростном мире, была относительной. Платить все же пришлось. И поставками товаров оборонного значения, и белыми одеждами непримиримых антифашистов. Как признавалась героиня рассказа нелюбимого Сталиным и уже арестованного за шпионаж Исаака Бабеля: «в номерах служить – подол заворотить». И заворотили.
Термины «фашизм» и «агрессор» по отношению к Германии исчезли из речей и документов на всех уровнях. «Фашистскими» в новой модификации советского новояза именовались государства и правительства Польши и Финляндии, а «агрессорами» – Англия, Франция и та же Польша. Вот что говорит в 1939-м году на пятой сессии Верховного Совета СССР, находящийся тогда на вершине своей политической карьеры Молотов /премьер-министр и министр иностранных дел/: «Идеологию гитлеризма… можно признавать или отрицать… но нельзя покончить с ней войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за уничтожение гитлеризма, прикрываемая фальшивым лозунгом борьбы за демократию».
Он здесь не врёт по понятному долгу службы иностранным журналистам и дипломатам, а говорит сталинскую, злободневную правду, своим народным депутатам – особо доверенным коммунистам и комсомольцам. А «бессмысленно и преступно» – это он об Англии и Франции, о государствах, ставших всего через два года союзниками его страны в войне так-таки на уничтожение гитлеризма, вновь называемого фашизмом в самой новой – уже новейшей модификации новояза, но так похожей на ещё не забытую старую.
Не знаю, что говорил он о войне за уничтожение гитлеризма во время и после Нюрнбергского процесса. Но это не имеет значения. С таких людей все как с гуся вода. И даже через сорок лет за стёклами очков в слезящихся от яркого света старческих глазках нет ничего кроме удовлетворения от чувства правильно понятого и правильно исполненного долга: «такое было время… так надо было».
А вот как успокаивает товарищ Сталин товарища Георгия Димитрова – вождя международного, совсем ещё недавно, яростно антифашистского коммунистического движения, в ранге Генерального секретаря исполкома Коминтерна, озабоченного резко отрицательной реакцией его западных единомышленников на участие советских войск в агрессии против Польши: «Уничтожение Польского государства в нынешних условиях означало бы, что одним фашистским государством стало меньше».
Вот ещё товарищ Сталин – в ответ на поздравление Гитлера с рождеством и наступающим новым 1940-м годом: «Дружба народов Германии и Советского Союза, скреплённая кровью, имеет все основания быть длительной и прочной».
Такие дела… И чем больше я думаю о товарище Сталине, тем яснее понимаю своё бессилие понять природу его гениальной прозорливости, его нечеловеческой способности воспарив куда-то там в пятое или в пятнадцатое измерение увидеть с горних высот будущее во всех его разнонаправленных проявлениях. Поясню это на примере его выше приведённого послания.
О какой крови, прочно скрепляющей советско-немецкую дружбу, идёт там речь? Человек среднего ума, вроде моего, думал поначалу, что кровь эта польская, как более двух других пролитая. Но небольшого напряжения даже и весьма среднего ума достаточно, чтобы понять: нет, этого не может быть. Не может дружбу двух народов скрепить кровь народа третьего, тем более крайне этим двум недружественного. Русским /а ещё и украинцам, и белорусам/ поляки причинили столько вреда, что уже и счёт потерян. И немцев они обижали по мере имевшихся возможностей, особенно в последнее время, когда эти возможности возросли. В Данцигский коридор немцев не пускали, как их те по-хорошему ни просили. ещё и задирались, вели себя нагло и, устроив провокацию на границе, развязали войну/так в советских газетах того времени и было: поляки, поляки, подзуженные Великобританией и развязали…/. Выходит, что дружбу скрепляла кровь, пролитая немецким и советским народом на польской земле в битвах по ликвидации Польского государства – уродливого порождения Версальского договора. Это – чуть теплее, но все-таки опять не то. Во-первых, потоки эти были сильно различны по величине. Во-вторых, они были ещё и пространственно разделены, а для формирования клейстера длительной и прочной дружбы потоки должны были бы смешаться в одном месте и в сравнимых количествах. И ОН предвидел: так будет, будет… и Сталинград он предвидел, и Курскую дугу, и битву за Берлин, и ГДР, и Берлинскую стену, и крушение ее, и Горбачёва с Ельциным, и немецкоговорящего окончательного президента нашего, и все что есть сейчас, и все, что будет после.
Во все времена, и в 1940-м году тоже, имелось в популяции гомо советикус небольшое число особей острого и недоверчивого ума. Этим было ясно: за сталинским посланием ничего реального не стоит, просто фигура речи: пустые вежливые слова в ответ на такие же, вежливые и пустые. Но и острые умы ошибались. Только поэтам, и то самым лучшим, и лишь в редчайшие минуты высокого безумия удавалось забираться в те пятые или пятнадцатые измерения. Однако вынесенное ими оттуда, обычно имело вид бессвязного бормотания типа: дыр бул щыл убешщур, трактуемого вкривь и вкось. Но бывали и очень редкие исключения. Вот что старый советский солдат и поэт Александр Межиров говорит о случайно им встреченном в московском ресторане «Националь» старом немецком солдате, посетившем СССР в качестве туриста через сорок лет после конца Великой войны:
Мы долго так друг друга убивали,
Что я невольно ощущаю вдруг,
Что этот немец в этой людной зале
Едва ли не единственный, едва ли
Не самый близкий изо всех вокруг.
А вокруг-то большей частью наши люди, советские люди следующих двух поколений… такие вот дела. Однако весь истинный парадоксальный смысл сталинского послания фюреру если и станет когда полностью ясен, то ещё очень и очень нескоро.
А в 1939-м век – волкодав ещё только перемещался прыжками к своей середине, гремя огнём, сверкая блеском стали под трели политических соловьёв из Лиги Наций. У Леона Фройда и его сотрудников – моего девятнадцатилетнего отца и ещё восьми других – все по возрасту старше его, все меньше времени стала занимать их привычная работа /новые поставки инструментов из Австрии прекратились, да и то, что ещё осталось от прежних, лежало мёртвым грузом/ и все больше – разговоры, споры, пересуды о происходящем в советском Львове, да обсуждение новостей от «Филипса».
Отца более всего тревожили сообщения из оккупированной Варшавы, где осталось все его семейство. Было известно: в ноябре немцы опубликовали распоряжение об обязательном ношении евреями белой нарукавной повязки с голубой Звездой Давида, а в самом начале следующего 1940-го года вышли запрещения на любые собрания, в том числе и молитвенные, и на посещение парков. У евреев, пока только у них, были конфискованы радиоприёмники. Но проект создания гетто в Варшаве ещё только обсуждался, и все было ещё впереди. В городе Львове раны прошедшей войны были относительно невелики. Отец запомнил повреждение великолепного здания железнодорожного вокзала и расположенного рядом костёла Святой Эльжбеты. Входящий в тройку красивейших в Европе львовский оперный театр почти не пострадал. В конце сентября по городу прошли под белыми флагами капитуляции польские жолнежи. У многих на глазах были слезы. При новой власти город становился все более грязным, появились невиданные ранее очереди за продуктами и спекулянты. С полок магазинов стали исчезать мыло, табак, соль, сахар, сухари, спички. Это почти мистическое свойство социалистической системы хозяйствования проявилось очень быстро[5].
Питательным бульоном для спекуляции было изначально дозволенное использование наряду с рублём и польского злотого в соотношении/хозяин – барин/: один рубль равен одному злотому, хотя на злотый в Польше можно было купить примерно столько же, сколько в СССР на 10 рублей.
Главными же из «Филипса» были сообщения о войнах: о «странной войне» на немецко- французской границе и о советско-финской, названной впоследствии «зимней войной». Первая была замечательна отсутствием новостей, вторая – их потрясающей непредсказуемостью.
[1] Греко-католической, или униатской церковью /по Брестской Церковной Унии 1596-го года/ называется распространенная среди значительной части населения западной Украины разновидность христианства. Униатская церковь признает авторитет Римского Папы и, отличный в ряде случаев от православного, католический символ веры, но службы проводит по православному/греческому/ обряду. Так, по католическому символу веры считается, что Дух Святой исходит и от Бога-Отца, и от Бога-Сына, а по православному — только от БогаОтца. По этой причине православные жители Львова видели перст божий в уничтожении униатской церкви Святого Духа первой же немецкой бомбой.
[2] Молниеносное поражение Франции летом 1940-го и имперская предвоенная политика СССР: война с Финляндией, присоединение Бессарабии и Северной Буковины, аннексия и советизация Литвы, Латвии и Эстонии — способствовали переориентации Венгрии и Румынии, крупнейших в западной Европе поставщиков так необходимой Германии нефти, в сторону фашистского германо - итальянского блока. От надежного нефтяного обеспечения бронетанковых соединений и авиации пользы немцам было много больше, чем от союзных армий маршала Антонеску и адмирала Хорти.
[3] Однофамильцами расстрелянного польского генерала Францишека Сикорского были: глава эмигрантского польского правительства в Лондоне генерал брони Владислав Сикорский и знаменитый русско-американский авиаконструктор Игорь Иванович Сикорский. Популярная, однако, в прошлом веке была фамилия…
[4] В самое последнее время появился серьезный конкурент в виде крымского похода 2014 года подразделений вежливых, но обученных на всякий пожарный случай ещё кое-чему, кроме вежливости, зеленых человечков.
[5] Оно отражено во множестве анекдотов эпохи развитого социализма. Вот один из многих от «армянского радио»: что будет с жителями Саудовской Аравии при социализме? Они передерутся в очередях за аравийским песком.
